Помоги проекту - поделись книгой:
— Что ж тебе, Сашка, единорог сюда втащить? Ведь гукер опрокинется!
— Вот приказ, — Скирюк вынул из-за пазухи и подал мичману сложенную бумагу. — Но могу и устно изложить: я его писал, помню. Идти нам к острову Кимукотану, где иностранные промышленники бьют бобра. Сих браконьеров — изгнать, а водяных людей, в проливе обитающих — принять в российское подданство.
— Положим, я был пьян, — рассуждал Громов, разворачивая приказ Володихина. — Но вы-то, Скирюк, в запоях не замечены — с чего такую околесицу несёте? Я с восемьсот двадцать второго года эти воды знаю. Не раз ходил в гидрографические экспедиции. Лично измерил лотом Императорский разлом. И никаких водяных не встречал!
— Скромные они, пугливые, — ответил за канцеляриста Дивов. — На глаза не лезут, прячутся. Господа французы в революцию их настращали до крайности. Сами посудите, мичман — живёте вы во дворце подводном век, живёте два и три, как вдруг по рекам начинают к вам сплавлять невинно убиенных. Кто зарублен, кто застрелен, вода кровью замутилась… Ну и пустились нереиды вплавь куда глаза глядят, искать местечка поспокойнее. Сколько лет скитались, бедолаги.
— И вы туда же, Дивов.
— Читайте, Аркадий Кузьмич, читайте.
— Глазам не верю, — пробормотал Громов, вникая в строки приказа. — Чем вы опоили Володихина? Он ли с ваших бредней заболел, или вы его до одури наслушались?.. Или я всё-таки сплю? Кот, протопоп, вы при сабле… Что случилось?
— Видите ли, милейший Аркадий Кузьмич, — подступил Леонтий, — все мы по разным причинам попали на край бытия. Донесли, так сказать, крест и флаг до пределов зримого мира. Дальше, как учит Писание, лежит непостижимое. Я, честно скажу, опасался в путь пускаться, но затем подумал: «Если мы соизволением Господним сюда живыми добрались, то с Божией помощью и дальше ступим». С тем расцеловал и благословил матушку, а затем взошёл на гукер.
— Не верю, — твёрдо сказал Громов.
— Епитимью наложу, — предостерёг Логинов. — За неверие.
— Отец протоиерей, хватит мичмана морочить, — предложил Дивов. — Покажем ему наших попутчиков — и дело с концом. Я думаю, Аркадий Кузьмич уже подготовлен к лицезрению воочию. Дозрел.
— Ага! Ага! — согласно закивал Гончарь, облизываясь и взмахивая ручищами. — Позовите их, ваше благородие! Эх, хороши рыбёшки!..
Сашка Бирюк ничего не сказал, но весь вытянулся и издал нетерпеливый скулящий звук.
— Идёмте к фальшборту, мичман, — поманил его Дивов. — Отсюда видней.
— Рулевой, к штурвалу! Курс — зюйд-зюйд-вест, следи за ветром. Дивов — ну, если вы меня разыгрываете…
— Мадемуазель Жанна! — громко позвал корнет на языке Вольтера, обращаясь к волнам за бортом. — Жанна, поднимитесь, пожалуйста!
Названная мадемуазель показалась почти тотчас. Хвост или ножки — не разобрать было, что там плещет, но плыла она прытко, делая не меньше шести узлов и тем самым держась вровень с гукером. Гончарь от умиления длинно всхлипнул носом, а Сашка так и вовсе перевесился через планширь, чтобы получше разглядеть; Славке пришлось ухватить его за пояс. Солдаты, матросы, казаки — все легли пузом на фальшборт, в предвкушении разинув рты и свесив слюни. Гукер слегка накренился. Скирюк лез, толкался, подпрыгивал — тщетно!
Насчёт одежды у молодой и грациозной пловчихи было не густо. Шлейфом струились волосы; обольстительное тело едва облегала зелёная волокнистая пелена. Словно в сказке: «Явись мне ни одетая, ни раздетая».
— Сплю, — убедился Громов.
— Vive la Russie![5] — перевернувшись с живота на спину, русалка приветливо помахала Громову нежной рукой.
— И жемчужина в пупке! — простонал Бирюк.
Женщин без капризов не бывает. Жанна дала это понять, едва выглянув поверх планширя.
— Ой! Уберите зверя! Иначе я нырну!
— Пардон, какого ещё зверя? Где вы видите зверя?
— Вот он! Глядит! Он ужасный!
— Мрррр… — урчание звучало грозно. Ирод чуял рыбу и давал понять, что голоден.
— Скирюк, это ваша казённая скотина. Извольте сейчас же сграбастать кота и запереть его. Хотя бы в моей каюте. Он мешает нам вести переговоры.
Легко сказать — «сграбастать»! Канцелярист заметался по палубе, за ним забегали служивые, но кот оказался проворнее всех. Задачу решил Логинов, причём в своей излюбленной манере, которую хипанские шляхтичи именуют «побеждать, не прикладая рук». Не сходя с места, отец Леонтий поглядел на вымпел, треплющийся на грот-мачте и как-то отстранёно изрёк:
— А что, если камнем — в голову? Прямо в голову. Камнем.
Почему-то Ироду это страшно не понравилось и он молниеносно прошмыгнул в каюту. Лишь тогда Жанна, убедившись в отсутствии жуткого существа, приступила к рассказу. Начала она издалека:
— Monsieur, nous ne sommes que des pauvres voyageurs égarés dans ce pauvre bas monde…
Выслушав французскую ундину и уяснив диспозицию противника, Громов сухо спросил:
— Сколько у них орудий?
Жанна, висящая за бортом на штормтрапе, захлопала округлившимися глазами.
— Вы имеете понятие о корабельной артиллерии?
— Всё-таки ноги, — морпехи вполголоса спорили с казаками о нижней половине водяной мамзели. — Вон пятки виднеются. И коленки налицо. Сашка, где ты видал у рыб коленки?
— Мичман, — проникновенно обратился Дивов к командиру «Оказии», — вы ждёте от дамы ответа о числе пушек — и убеждены, что дождётесь?
— М-да, — Громов озадаченно потёр подбородок. — Но, может быть, среди них есть мужчины?
— Слышь-ка, Саня, — Гончарь ткнул Бирюка локтем в бок, — поди, они замужние! А мы-то разгубастились.
— Пьер! Пье-ер! — позвала Жанна, обернувшись к морю. — Будьте любезны подвсплыть!
С появлением Пьера служивые слегка шарахнулись от борта, Леонтий перекрестился, а Скирюк осознал, что ночные воспоминания об этой образине с лихвой заменят ему грузную поступь каменных мышей.
— Экий монплезир! — изумился Дивов. — Прямо античный тритон!.. Это, братцы, их мужчина — морского царя камер-юнкер. Любите и жалуйте, уж какой есть.
Уши приятеля Жанны походили на плавники, позади них явственно шевелились жаберные складки. Дружески ощерив жабью пасть с частоколами острых зубов, Пьер поскрёб в своих зелёных космах перепончатой когтистой лапой.
— Вот и пойми баб, кого им надо, — сбив шапку на затылок, Славка повторил жест Пьера.
— Крокодил им нужен, — отозвался Сашка, потрясённый контрастом между мужским и женским полом водяных. — Чем страшней, тем лучше. Эх-ма!..
— А рогов нету, — вглядывался унтер морских пехотинцев. Очень ему не хотелось, чтоб поход закончился погибелью души.
— Восемнадцатипушечный бриг, — кратко доложил Пьер скрипучим голосом. — Орудия калибром по двадцать четыре и тридцать два фунта.
Сашка с горечью скосился на трёхфунтовый фальконет. Пока подберёшься к ворогу на выстрел, гукер в щепы разнесут.
— Не благоразумнее ли будет идти за подмогой? — подсказал лазейку осторожный протопоп. — Александров-Паланский далече, но до Корабельного острова, пожалуй, в неделю доберёмся. Комендант отправит верховых в Новый Кронштадт, откуда нам пришлют помощь…
Жанна не понимала языка, но выразительный тон Логинова был внятней слов. Обвив штормтрап сильными ногами, она умоляюще заломила руки.
— О, не бросайте нас в беде! Эти разбойники каждый день ходят на промысел, бьют острогами и стреляют из мушкетов! Они хуже якобинцев!
— А у нас ничего нет, — добавил Пьер, зверообразно исказив лицо. — Лишь малое количество холодного оружия. Мы с ними не справимся. Они знают о нас и сутки напролёт несут охрану.
— Аркадий Кузьмич, — в Дивове взыграло ретивое, — если вы решите свернуть к Корабельному, дайте мне шлюпку. Возьму пяток людей посмелее и — я заморских гостей отучу спать по ночам. Ну, братцы, есть охочие? кто со мной?
— Я! — единым духом рявкнули Бирюк с Гончарём, после чего переглянулись, удивлённые друг другом, и Сашка прибавил:
— Это его благородие лихо задумали. Шевелить их надо шилом в зад, чтоб знали — мы их на прицеле держим. Спокою им не будет ни минуты. Батюшка! благословите головы сложить!
— И! и!.. что ты?! — замахал дланями Логинов. — Обожди кочан-то с плеч терять. Прежде, чем кидаться опрометью в битву, внемли слову Писания: «
— А не дадите шлюпку — на байдаре, один уплыву! — ярился Дивов, раздувая ноздри. — Я приказом послан в экспедицию, я обещал помочь русалкам — так и будет!
— Ah, mon cher, tu es un noble coeur![6] — восхитилась им Жанна.
— Байдара вместительна, ваше благородие, все влезем! — поддержал корнета Гончарь и почти сладострастно пророкотал, засучивая рукава: — Глотки рррезать будем… Нам война — мать родна!
— Так, — Громов пресёк воззвания и сомнения. — Байдары, гусарские рейды и повороты к иным островам отменяются. Курс прежний, на зюйд. Вы, корнет, правы — нельзя этих визитёров оставлять в покое. От их ядер и бомб есть лекарство — манёвр, быстрота и дистанция. Правы и вы, отец Леонтий — не числом надо брать, а умением.
— Это не я, это граф Рымникский, князь Италийский, — скромно закатил глаза Логинов.
— Мадемуазель и вы, месье, — обратился Громов по-французски к нереиде и тритону, — не бойтесь, мы с вами. Скажите, сколько вас и что вы умеете.
— Прикажете прибавить парусов? — осведомился боцман.
— Да. Поставить бом-кливер.
— Что за тарабарское у моряков наречие!? — Дивов вперился в переплетение снастей. — На бизань-мачте — бизань, на рязань-мачте — Рязань… То ли дело у нас в кавалерии! Всё ясно, как на ладони — шенкеля, трензеля…
Экспедиция мало-помалу приобретала целеустремлённый характер. В воздухе витал дух бури и натиска. Видимо, нанюхавшись пьянящего духа, Ирод в каюте командира изодрал когтями всё, что можно было изодрать. Обнаружилось это перед обедом, когда Леонтий уже начал читать: «
Трюмный отсек слабо и зыбко освещала лампа, пахнущая тюленьим жиром. В бочке под слоем спирта восково бледнело лицо в обрамлении пышно плавающих волос. Лицо казалось спящим, но это был бесконечный сон экспоната, предназначенного для Британского музея.
— Не иначе, она вас околдовала, — промолвил капитан Бернардо Квалья, наблюдая, как сэр Арчибальд вглядывается в черты русалки. — Вы слишком часто ходите в трюм смотреть на добычу. Велите перетащить бочку в свою каюту, тогда не придётся бродить взад-вперёд.
— Вы не понимаете значения трофея, — владелец брига «Предейтор» не отводил глаз от тонких черт застывшего лица. — У этих тварей водостойкая кожа. При надлежащей выделке… Ими наверняка заинтересуется Ост-Индская компания. И волосы. Замечательно длинные, прочные волосы. Наконец, это прямое доказательство того, что в глубине океана есть неизвестная нам жизнь. Учёные и препараторы музея будут счастливы.
Испанец достал гаванскую сигару. Угораздило же с кораблём продаться еретику-протестанту! Мысли, одна другой темней, угнетали Квалью. Польститься на посулы, стать из контрабандиста пиратом — ещё куда ни шло, но труп в бочке намекал на новые, куда горшие опасности.
— Подумаешь, диковина… Про них я услышал раньше, чем вы явились на свет. И видеть доводилось… Но чтобы ими соблазниться — упаси меня Пресвятая Дева! Я не монах, но дорожу своей душой и жизнью. Не к добру такие встречи, — покачал головой Квалья.
Его чертовски раздражал самодовольный англичанин, все затеи которого пахли тюрьмой, виселицей, а то и чем похуже.
— Вам угодно шпионить за русскими, сеньор? Да пожалуйста! Хотите втридорога сбыть мандаринам бобровые шкурки? Сколько угодно! Но задевать тех, кто владеет волнами — не дело, поверьте моему опыту. Пока мы на якорях, в тихой заводи — бояться нечего. Бриг обшит медным листом, коготками их не повредишь. Когда же выйдем на простор,
— Напрасное красноречие, — сэр Арчибальд, сверкнув моноклем, впервые удостоил его беглым взглядом. — При любой погоде я доставлю тело в Сидней, а затем и в Лондон. Но одной этой тушки мало. Ещё раз объявите: каждый человек с вельбота, добывшего живую русалку, получит в награду пятнадцать шиллингов.
— Хвала Всевышнему, в команде нет канаков с Марианских островов, — прикурив от лампы, как-то невпопад ответил Квалья. — Если бы кто-нибудь при них велел стрелять морских людей… пришлось бы вас заспиртовать в соседней бочке. В самом деле, не за борт же вас — там русалки ждут не дождутся. Накинутся как барракуды, вода вскипит…
— При чём здесь канаки? — доселе невозмутимый, сэр Арчибальд поёжился от слов капитана.
— Эти парни поклоняются Ктулху. Проклятые язычники, сеньор, что поделаешь!
— Ктулху? Странное имя. Я запишу его для этнографии.
— Да, занятный божок. Огромный осьминог с крыльями летучей мыши и копытами дьявола. Любит есть людей и обожает пытки. Говорят, он всплывает, получив семерых зверски утопленных… русалки уже утащили шестерых, так что вскоре вы пополните анналы этнографии ещё одним ценным наблюдением, сеньор. Может, даже зарисовать Ктулху успеете. Осталось решить, кто доставит ваш рисунок в Сидней. По мне, лучше доехать до Манилы в бочке спирта, чем угодить в клюв крылатого пульпа. Канаки верят, будто в утробе Ктулху не умирают, а растворяются как сахар, не переставая чувствовать.
— Занятно, — кивнул сэр Арчибальд, совладав с подкравшимся ознобом. — Надеюсь, вы не откажетесь подробно повторить это после ужина, под запись.
— Охотно, сеньор. Я знаю множество поверий Южных морей. Все они намекают, что надо убираться их тех мест, где творится небывалое.
— Зря стараетесь, Квалья. У меня есть миссия, она должна быть выполнена. Идёмте-ка наверх, здесь душновато. Настойка из русалки — отнюдь не благовоние.
Поднимаясь по ступеням трапа, хозяин «Предейтора» внутренне негодовал на испанца и разномастный сброд, называвшийся командой.
Филиппинцы, китайцы, креолы, метисы — все заметались, увидев блестящий цилиндр баронета.
Явление лощёного лондонского денди — в клетчатых шотландских панталонах, в приталенном твидовом сюртуке с перламутровыми пуговицами, в палевом жилете и розовом галстуке — означало, что рябой мордастый боцман примется втрое громче орать и хлеще орудовать линьком. На высокомерный взор Арчибальда отвечала дюжина ненавидящих, исподлобья.
Квалья понимал своих людей — им был обещан прибыльный рейд, а в итоге кое-кого недосчитались, и вряд ли этим кончится. Превратившись в зверобоев и шкуродёров, команда приобрела ещё больший страх перед морем. Тошно работать, ожидая, когда скользкие руки утащат тебя в мокрую могилу — как говорят немцы, «к голому Гансу».
— У вас не хватает британской флотской дисциплины, — непререкаемо заявил баронет. — Пеньковый воротник надёжно усмиряет недовольных.
— Шесть уволокли русалки, пяток вздёрну я, — Квалья пожал плечами, — а кто будет управляться с такелажем? Если нарвёмся на русских, придётся стрелять и маневрировать. Или в вашу миссию входит написать труд «Сибирские рудники глазами очевидца»?
— Сибирь потом. Сначала острова. С тех пор как сказано «Britannia, rule the waves!»,[7] никто иной не смеет хозяйничать на море. Игра Испании давно закончена, — сэр Арчибальд снисходительно взглянул на капитана, — а русских следует раз и навсегда пресечь.
— Вижу парус! — выкрикнул баковый наблюдатель.
Квалья поднялся на мостик; ему подали подзорную трубу. Сэр Арчибальд с большим достоинством взошёл следом за капитаном, сохраняя на лице презрительное и несколько скучающее выражение.
— Mierda![8] Поздравляю, сеньор — вы их накликали, — Бернардо в досаде пожевал сигару. — Благодарение Богу, это всего лишь дозорный гукер с жалким вооружением. Позиция у нас прекрасная, подпустим их ближе и отправим на дно. Эй! Корабль к бою готовь!
Сигнальщик забарабанил долгую дробь.
— Канониров — к орудиям левого борта! Зарядить и ждать моей команды!
— Покажите мне образцовое сражение, — не сказал, а буквально приказал хозяин.
— А, разве это бой? — отмахнулся Квалья. — Это расстрел, сеньор. Мне, ей-богу, жаль топить молодчиков — но глядите, как нагло они приближаются! Кажется, могли бы сосчитать орудийные порты и сообразить, что случится дальше. Жаль их, por vida del demonio![9]
Сэр Арчибальд следил за гукером, сожалея, что времена корсаров миновали, и ныне джентльменам не престижно перепрыгивать на вражеский корабль с саблей в зубах и пистолетами в руках. Он готов был лично сражаться с дикарями, людоедами и казаками, но эпоха велела иное: биржа, интриги, скачки, клуб, преферанс и охота на лис.
«Надо подобрать подходящий костюм, — решил он, наполняясь ощущением близящегося убийства, — и отплыть на вельботе, пометать гарпун в длинноволосых. Это спортивно, закаляет мускулы и волю».
Поделиться книгой: