Помоги проекту - поделись книгой:
Этот союз ставит себе целью решительно конкурировать на французских экранах с национальным фильмом (читай — выкинуть с экрана), так как он, видите ли, занял там слишком много места, по мнению этих джентльменов, привыкших всюду чувствовать себя хозяевами, и помешать развитию французской кинопромышленности.
Эта дерзкая попытка, несомненно, вызовет у всех членов нашей корпорации решительный протест, какого эта попытка и заслуживает, и заставит нас наконец объединить наши еще разрозненные силы.
Уже давно ведутся разговоры об организации французского кинематографа, о создании «Профессионального союза французских кинематографистов», действительно и полностью французского, куда в ряде специальных секций войдет вся наша кинопромышленность, и о необходимости попросить правительство принять меры, чтобы мы остались хозяевами по крайней мере в своей стране, и не позволить задушить нас аргументами из «презренного металла». Деньги, к счастью, не являются всем во Франции и в мире, где «кое-что другое» тоже имеет цену.
Пусть эти господа знают об этом. Мы не дадим им делать во Франции грязную работу, которая убила кинопромышленность в их стране…».
Жан Виньо очень многозначительно озаглавил свою статью: «Нам следует подражать Германии», что отражало скрытые мысли Жана Сапена, его вдохновителя. Он имел в виду побудить французское правительство дать фирмам «Пате консортиум» и «Синэ-роман» такую же поддержку и дотацию, какую получала «УФА» со времени своего основания при Вильгельме II и при Ратенау. Следовательно, можно сказать, что в 1925 году главные кинопромышленники Франции делились на два лагеря, «немецкую партию» и «американскую партию»; одна рассчитывала на Берлин, другая — на Голливуд, чтобы получить финансовую поддержку и большие прибыли.
Группа «Пате консортиум» ориентировалась на политику сотрудничества, при которой ее фильмы сохраняли бы французские национальные особенности, даже если бы там преобладало немецкое влияние. Чтобы увеличить свои рынки сбыта во Франции, «Консортиум» был сторонником введения контингентирования по германскому образцу, как объяснял Жан Виньо читателям «Синэ-магазин» (в цитированной выше статье).
«Говорили об установлении контингентирования, то есть об определенном числе иностранных фильмов по отношению к метражу французской продукции. Это очень деликатная проблема, которую нельзя решить с налету, слишком много в ней сплелось противоречивых интересов. Нас уверяют, что ее тщательно и в духе справедливости изучает мсье Сапен, генеральный директор «Пате консортиум».
Если такой высокий авторитет, как мсье Сапен, пользующийся неоспоримым влиянием, берется за эту сложную задачу, весьма вероятно, что решение ее приведет к заслуженной славе французского фильма во всем мире».
Боясь, как бы немецкое контингентирование не вызвало подражателей среди многих крупных европейских фирм, Голливуд начал выпускать на свои капиталы фильмы в Англии и Германии. Фирма «Парамаунт» (только что купившая один из самых больших французских театров, «Водевиль», в самом центре Парижа, чтобы перестроить его в кинотеатр и дать ему свое название), проводя политику инвестиций капиталов во Францию, объявила через своего французского директора Адольфа Оссо о скором выходе суперфильма «Мадам Сан-Жен», который будет снят в Париже Леонсом Перрэ, а в главной роли выступит знаменитая Глория Свенсон. Оссо представил этот замысел как «свидетельство доброй воли по отношению к работникам французской кинематографии».
Этому заявлению (от 10 июля 1925 года) «Синэ-магазин» дал следующий комментарий: «Чтобы удовлетворить всех, французская компания «Парамаунт» в согласии с аналогичной американской компанией выпускает во Франции французский фильм, предназначенный для импорта в Америку. О «Мадам Сан-Жен» Леонса Перрэ говорят, что этот фильм побил все рекордные выручки, полученные в Нью-Йорке.
Вот великолепные обещания, и их реализация принесет за время длительного сотрудничества и обмена самое счастливое завершение больному вопросу франкоамериканских отношений».
Эти «великолепные обещания» были встречены без всякого энтузиазма всеми «работниками французской кинематографии», и особенно Обществом киноавторов. Оно было основано Пукталем, а после его смерти в 1922 году председателем общества стал Мишель Каррэ. Каррэ присутствовал на банкете, устроенном в «Парамаунт» по случаю начала постановки «Мадам Сан-Жен»; из-за этого он был снят с поста председателя на Генеральной ассамблее этой ассоциации 25 июля 1925 года. Ассамблея выдвинула в свое бюро совсем молодого Рене Клера и избрала нового председателя — Макса Линдера.
Знаменитый комик вернулся из Голливуда, где в течение лета 1924 года пережил горькие разочарования. В конце ноября того же года он пригласил журналистов и авторов фильмов в «Кларидж» на банкет, который закончил настоящей программной речью (переданной в «Синэ-магазин» от 28 ноября 1924 года).
«Господа, не думайте, что достаточно делать большие и хорошие фильмы, чтобы победить иностранную конкуренцию… Между нашей и иностранной продукцией будет продолжаться жестокая борьба. Больше чем когда-либо мы должны привлечь внимание правительства к судьбе французской кинопромышленности и обратиться с горячим призывом к совести руководителей французского кинематографа.
Недопустимо, что в настоящее время французский фильм не может быть показан на Бульварах, полностью захваченных американскими фильмами. Я выражаю горячий протест против такого захвата, лишающего нас равноправия с ними. Либо американцы согласятся демонстрировать наши хорошие фильмы у них, либо мы должны любым способом запретить все их фильмы у нас.
Если американцы упорно отказываются показывать наши фильмы во Франции — нет!»
Статистические данные подтвердили слова Макса Линдера. По сообщению вашингтонского Департамента коммерции, Франция, закупившая в 1923 году на 4 млн. франков отпечатанных фильмов, в 1924 году закупила их уже более чем на 8 млн. и заняла второе место среди стран-импортеров после Великобритании (22,5 млн.) и перед Германией (3,7 млн.).
Этот «захват без равноправия» был отчасти связан с эволюцией политики во Франции и во всем мире. Оккупация Рура закончилась провалом для правительства Пуанкаре. Германия стала жертвой инфляции. Падал в свою очередь и франк, и общественное мнение было в тревоге; «обменный курс — вот тема наших сводок», — писал поэт, бывший участник войны Роже Алар. Фунт стерлингов поднялся с 82,60 франков в конце 1923 года До 117 франков 9 марта 1924 года. После того как Пуанкаре увеличил все налоги на 20 процентов, он занял 4 млн. фунтов в Лондоне и 100 млн. — у нью-йоркского банка Моргана (финансировавшего несколько голливудских фирм). 23 апреля фунт снизился до 65 франков. Однако эта финансовая операция не оказала «благотворного действия» на предстоящие выборы. 11 мая 1924 года левый блок получил большинство голосов в палате депутатов и занял 276 мест (138 радикалов, 30 республиканцев, 108 социалистов из СФИО) против 263 мест Национального блока и 27 мест коммунистов.
В середине июня отставка президента республики Мильерана и сформирование кабинета Эррио породили большие надежды у защитников французского кинематографа. Палата левого блока в том же году проголосовала за введение закона о снижении вдвое налогов на провинциальные кинематографы. Но сенат, оставшийся верным Национальному блоку, отверг этот законопроект. Финансовый репортер «Синемато» 29 ноября 1924 года писал по поводу ста миллионов Моргана:
«Каждые три месяца этот заем возобновлялся, и теперь благодаря ловким переговорам между Парижем и Нью-Йорком он консолидировался. Несмотря на центральные государства, надеявшиеся взять быстрый реванш, американский кредит Французскому банку обеспечивает стабильность франка».
Стабильность эта была весьма недолговечной. После нового увеличения налогов сенат 10 апреля сбросил премьер-министра Эррио, обвинив его в том, что «он прыгнул выше потолка». Левый блок потерпел поражение, было создано правительство Пенлеве — Бриана, но Кайо, призванный как спаситель валюты, вскоре увидел, что фунт стерлингов превзошел наивысший предел курса — 100 франков.
В середине октября 1925 года Макс Линдер покинул пост председателя Общества киноавторов за две недели до своего трагического конца — самоубийства. «Плохое состояние здоровья», которым он объяснял свой уход в отставку, не было выдумкой. Но если в последнюю треть своей жизни он и предпринимал всевозможные демарши, разве его то и дело не обманывали представители государственных властей? Их старание задобрить Уоллстрит, который, как считалось, действовал против франка, не позволило им провести ограничение ввоза иностранных фильмов, против чего яростно боролись хозяева Голливуда, тесно связанные с банком Моргана. Однако франк продолжал «катиться вниз», и 21 июля 1926 года фунт стерлингов котировался в 243 франка.
Вскоре Пуанкаре снова пришел к власти — в правительстве Национального совета, а вернее, Национального блока.
Цензура была введена во Франции во время войны 1914 года (приказ министра внутренних дел от 16 июня 1916 года утвердил Комиссию по контролю за фильмами). Она должна была быть временной. Однако она продолжала свою деятельность, по приказу от 25 июля 1919 года искалечив несколько лучших французских фильмов и запретив множество иностранных. Гийом д’Анвер в 1921 году подводит итоги в следующих строках («Синэ-магазин», 28 января 1921 года): «У госпожи Цензуры бывают порой непонятные приступы целомудрия… Можно подумать, что директор — страж ее совести — грозно сказал ей в тени исповедальни: принимай строгие меры, иначе не получить отпущения грехов…
Под влиянием волны анонимных обвинений правительство спешно… отменило в самый разгар проката цензурные визы, выданные трем французским фильмам: «Жестокий Ли-Ханг», «Человек открытого моря» и «Зверь»… чтобы удовлетворить предрассудки пресвятой рутины, возрожденной во время войны, хотя она естественно отжила свой век еще несколько лет назад… Театральная цензура, восстановленная в 1874 году из-за чрезмерной порнографичности кафешантанов, была уже окончательно упразднена в 1906 году.
В то время как всякое выражение литературной или художественной мысли пользуется свободой, декрет от 25 июля 1919 года решил взять под опеку промышленное и художественное производство французского фильма… Признаюсь, я никогда не мог понять, как самые видные представители корпорации кинематографистов признали, так сказать, законом приказ министерства, согласившись участвовать в Комиссии по контролю за фильмами, которая никогда не спрашивает их мнения, смеется над их советами, заставляет их играть самую смехотворную роль, а сама по мере сил всячески притесняет целую промышленность».
В «Человеке открытого моря», например, цензура потребовала, чтобы Марсель Л’Эрбье выбросил эпизод в матросском кабаке. Этот инцидент и несколько других тем более задели друзей кино, что цензура фильмов была установлена всего несколько лет назад; введенная во время войны, она считалась лишь мерой временной. Но правительство Национального блока вписало ее в законоположения Третьей республики и учредило под эгидой Министерства народного просвещения и изящных искусств комиссию под председательством Поля Жинисти, драматурга, не обладавшего ни широкой известностью, ни талантом… Андре Антуан, ветеран борьбы с театральной цензурой, поднял кампанию против цензуры фильмов наподобие той, которую он вел во времена «Театр-либр» и которая привела в 1906 году к отмене цензуры («Синэ-магазин», 4 февраля 1921 года):
«Конечно, более неотложные проблемы требуют от нас неустанных усилий, но есть одна, для которой нам следует оставить место в списке выставляемых требований, — это цензура. Негодница все еще жива, и никогда она не была такой зловредной. Она угнетала театр еще в течение 1889 года. Как и сегодня, ее поддерживали с помощью тех же привычных доводов: забота о морали, защита социальных интересов и т. д. Нам пришлось пятнадцать лет сражаться всеми средствами, чтобы ее уничтожить.
Она была в руках трех-четырех чиновников с улицы Валуа, славных малых, истых парижан, охотно спускавших вольности кафешантанам, однако тотчас приходивших в ярость при виде талантливого и искреннего произведения; тогда добродушный, улыбающийся театральный отдел сразу стушевывался перед главным начальником, и запрещение летело с высоты министерского кабинета, а иногда и самого правительства. Только менее индустриализированная пресса сохраняла некоторую долю независимости, и дело не обходилось без борьбы.
Потом своими воплями мы в конце концов заинтересовали молодых, начинающих карьеру депутатов парламента, преемников прежних поборников Морали. Было весьма кстати найти красноречивого защитника в лице Мильерана, вышедшего на трибуну, чтобы поддержать Гонкура после запрещения «Девицы Элизы» [13].
Антуан потому подчеркивает здесь имя Мильерана, что бывший молодой депутат-социалист, ставший одним из реакционных вождей Национального блока, был несколькими месяцами ранее избран президентом республики большинством, поддерживавшим цензуру.
«Такого рода наступательные действия подготовляли почву. Некоторые неразумные меры (запрет романов «Эти мужчины» («Ces Messieurs») Жоржа Ансея и «Сифилитики» («Avaries») Брие) взбудоражили общественное мнение. Публичное чтение запрещенной книги самим Брие перед всем Парижем — артистами, учеными, известными врачами — еще сильнее разожгло страсти…
Не думайте, однако, что верные слуги «Старой мегеры» сдались… Исчезла не сама цензура, но цензоры, которым отказали в необходимых кредитах.
…Война наряду с многими другими бедствиями вернула нам цензуру. В этот грозный час никто не мог протестовать: речь шла об общем спасении… Но это был удобный случай, чтобы взять реванш… Административные власти, надев военные или полицейские мундиры, творили чудеса, пользуясь общей безропотностью. Они заставляли проверить «Сида» или «Мизантропа», прежде чем разрешать их постановку!.. Люди дальновидные уже предчувствовали, что, когда снова наступит нормальная жизнь, цензура, помолодевшая после пережитых несчастий, уже не отступит… Бедный кинематограф, попавший под надзор высшей полиции, так и остался в ее сетях.
Артисты еще очень мало интересовались кино. Издатели и прокатчики не имели в руках крепкого оружия. Никто не заметил, что во Франции, в нашей прекрасной победившей республике, все снова становилось свободным кроме экрана.
Потребовалось несколько дорогостоящих опытов, чтобы открыть всем глаза. А после первых же протестов вновь послышались старые аргументы прежних лет: борьба с безнравственностью, необходимость контроля, тем более строгого, что кино, зрелище массовое, может развратить неискушенного зрителя. Было установлено, что романы-фельетоны, показанные на экране, своим зловредным влиянием увеличивают преступность, тогда как те же романы-фельетоны, в течение пятидесяти лет печатающиеся в подвалах наших газет, остаются безвредными.
Единственной уступкой была передача контроля, проводимого до сих пор префектурой полиции, в руки администрации «Изящных искусств». Итак, цензура кинематографа была снова и окончательно узаконена.
Однако вскоре были затронуты крупные интересы. Жертвы цензуры, долго терпевшие ее безропотно, теперь, когда дело коснулось их кошелька, наконец взбунтовались. Ибо цензура, которая всегда была опасной, стала еще опаснее, когда коснулась кинематографа. Как мы недавно видели на примере двух или трех лент, она может остановить или разрушить производство, потребовавшее огромных затрат…».
Далее Андре Антуан приводит в пример два фильма, в которых он сотрудничал: «Девяносто третий год», «законченный в день объявления войны» и появившийся на экране лишь «через семь лет после того, как он был снят», ибо цензура его запретила во имя «социального спокойствия», и «Труженики моря», где цензор потребовал отрезать смерть Жиллиата, на что Антуан не согласился…
«И, кромсая наши ленты, они спокойно пропускают американские со всеми их мерзостями: курильщиками опиума, истязанием детей, женщинами, подвешенными над кипящими котлами… Потому что не надо огорчать наших друзей и опасных соперников, у которых, впрочем, есть представитель, готовый их защитить.
…А цензуру, что бы вы ни делали, — ее не обуздать. Она будет всегда тут, готовая в пору реакции отправить «Мадам Бовари» в исправительный дом… Самое надежное — задушить зверя в его берлоге.
Кино, которому угрожают со всех сторон, такое же искусство, как и другие. Оно имеет право на такое же обращение: свободу и строгие санкции в случае злоупотреблений…».
Несмотря на кампанию, начатую в 1921 году, цензура не исчезла. Поль Жинисти умел быть дипломатом. Он избегал несуразностей, которые могли возбудить общественное мнение против учреждения, находившегося на улице Валуа, в Пале-Рояль, здании Министерства народного просвещения. К тому же было проведено некое подобие реорганизации. Была создана Комиссия по контролю за фильмами, где числились имена таких уважаемых людей, как Абель Ганс и Фирмен Жемье. Но, получив их согласие, в дальнейшем их никогда не приглашали на обсуждение какого-либо фильма. Хотя цензура и перешла под руководство «Министерства изящных искусств», на деле она по-прежнему подчинялась полиции.
За молчанием последовало забвение, и в «индустриализированной» прессе послышались лишь слабые протесты, когда были предприняты санкции: запрещение прекрасных французских фильмов, таких, как «Дон Жуан и Фауст» Марселя Л’Эрбье, «Буря» Будрио и «Верное сердце» Жана Эпштейна.
Когда провал Национального блока в мае 1924 года привел к власти левый блок, можно было ожидать, что он ликвидирует это отнюдь не демократическое наследие предшествующих правительств. Однако этого не произошло, и всех удивило, когда молодой депутат Поль Вайан-Кутюрье указал на важность кинематографа и потребовал уничтожения цензуры. Он говорил от имени вошедших в парламент двадцати шести депутатов-коммунистов по поводу бюджета «Министерства изящных искусств», учреждения, чей бюджет должен был первым стоять на голосовании членов левого блока:
«Когда я читал бюджет Министерства, — сказал Кутюрье, — меня поразила одна вещь. Я заметил, что, делая обзор разных искусств, он совершенно игнорирует самое популярное искусство нашей эпохи, то есть кинематограф.
Дело в том, что искусство кино — великое искусство, с неограниченными возможностями выражения. Но я констатировал, что в бюджете «Министерства изящных искусств» кино не занимает своего места. Или его рассматривают как искусство второго сорта?.. Я считаю, что кино именно в силу присущей ему массовости должно было бы больше чем что-либо другое интересовать правительство, которое хочет быть демократическим… Но боюсь, что в правительственных кабинетах будут снова рассматривать кино как искусство второго сорта!
Когда я говорю, что вы забываете кино, я не совсем прав… Но если вы и думаете о нем, то лишь чтобы подчинить его по традиции, идущей с 1919 года, низкому надзору полиции. На кино в настоящее время смотрят как на что-то вроде балагана борцов. Это ярмарочное представление, и поэтому вы создаете для него особый режим.
На основании декрета от 25 июля 1919 года цензура сохранена только для кинематографа. Подумайте, каковы ваши обязательства, господин министр народного просвещения! Вы должны давать визу каждому фильму, за исключением кинохроники. <…> Вы несете тяжелую ответственность, господин министр, ибо самые ужасные кинороманы, самые мерзкие сцены убийств или садизма, которые каждый день показывают на экранах с визой цензуры, — вы их защищаете. Вам это приятно? Считается, что вы все их видели. А как вы могли все видеть?
Глазами какого Аргуса, господин министр? С помощью комиссии из тридцати человек…
Тот, кто прервал оратора, был Франсуа Альбер, профессор университета и республиканец, пришедший к власти благодаря победе левого блока. Его немного наивное восклицание доказывало, как мало интереса он проявлял к кинематографу, а также что он ни разу не слышал, чтобы тридцать человек комиссии собирались с тех пор, как он стал министром. Вайан-Кутюрье продолжал:
«Эта комиссия не всегда собирается… А знаете, что происходит, когда цензоры не считают нужным себя побеспокоить? Тогда машинистка комиссии сама делает купюры».
Критик Рене Жанн, опубликовавший основные положения из выступления Поля Вайан-Кутюрье в «Синэ-магазин» (9 января 1925 года), сделал к нему еще несколько добавлений: комиссия из тридцати членов — «настоящее злоупотребление доверием, совершаемое государственными властями по отношению к кинематографистам»— никогда не созывалась, и во многих случаях секретарша мсье Жинисти по собственному усмотрению ставила визу на один-два мельком просмотренных ролика пленки, когда имя автора, как казалось ей, служило достаточной гарантией.
Но Жинисти и полицейские чины, действовавшие от его имени, становились чрезвычайно бдительными, когда речь шла о сюжете, который может бросить тень на правительственную политику. Вайан-Кутюрье привел Франсуа Альберу пример по поводу только что выпущенного американского фильма.
«Рэкс Ингрэм в фильме «Скарамуш» поставил несколько эпизодов, связанных с французской революцией. Он даже ввел Дантона в число персонажей своего фильма. Цензура потребовала, чтобы все сцены, связанные с французской революцией, были вырезаны, и вот на каком основании: «Эти слишком реалистические сцены способны натолкнуть публику на некоторые аналогии при сопоставлении с событиями русской революции и пробудить у нее революционные настроения». Вы можете себе представить, как следует придумывать неведомо какую историю революции, очищенную специально для кино? Не думаю, что это возможно. Тогда прошу вас, упраздните цензуру кинематографа. Вы это сделаете?»
На этот запрос, обращенный ad hominen[14], министр Франсуа Альбер дал уклончивый ответ.
Процитировав этот ответ министра, Рене Жанн добавляет: «После этого ответа можем ли мы надеяться, что мсье Франсуа Альбер соизволит заняться цензурой кинематографа? Будущее покажет. Но уже сейчас кинематографисты, какими бы ни были их политические убеждения… благодарны министру за то, что он по одному специальному пункту так ясно поставил вопрос о кино…».
Франсуа Альберу не пришлось ни отменить, ни реорганизовать цензуру; левый блок был вынужден уступить свое место новому правительству Пуанкаре, прежде чем он успел проявить интерес к этому вопросу…
ЛУИ ДЕЛЛЮК И ФРАНЦУЗСКИЙ ИМПРЕССИОНИЗМ
После 1919 года появилось новое поколение французских кинематографистов, прежде всего Луи Деллюк, Абель Ганс, Марсель Л’Эрбье, Жермена Дюлак, Жан Эпштейн; они объединились и вступили в борьбу за признание кинематографа самостоятельным искусством. Таким образом, они создали то, что мы теперь называем «французским импрессионизмом» в кино. И не случайно в 1945 году Анри Ланглуа выбрал этот термин для определения того, что прежде называли «первым авангардом».
Мы находим слово «импрессионизм» применительно к кино во многих статьях этих кинематографистов 1918–1925 годов. Так, Луи Деллюк, назвавший в «Фотогении» кино импрессионизмом, способным выразить все, написал в 1918 году в «Ле фильм»:
«Импрессионизм в кино аналогично с расцветом удивительного периода в живописи… приведет к созданию живой живописи (moving picture[15] — вот программа кино), что, сознательно или нет, мы делаем своей целью».
В зависимости от темперамента режиссеров французский киноимпрессионизм находил самые разнообразные способы выражения. Разве не то же было и в импрессионизме живописном 1870–1880 годов? Мало кто знает определение Эмиля Бержера, напечатанное Литтре в дополнении к его словарю (1879):
«Кульминационный пункт в доктрине импрессионистов — это утверждение, что современный художник не имеет права изображать не современных ему людей или вещи, сцены, обстановку, потому что должен быть прежде всего этнографом и знакомить наших потомков с нравами и обычаями современного общества» («Журналь оффисьель», 17 апреля 1877 года).
Французские киноимпрессионисты тоже стремились обращаться к современности, в той мере, в какой им позволяла кинопромышленность. Было бы ошибкой считать, будто они искали только красивых картин: «Когда киноработник умирает, он становится фотографом», — говорил Деллюк.
Сразу после заключения мира, не достигнув и тридцати лет, Деллюк становится как бы духовным отцом нового движения. Он умеет осознать и выразить его инстинктивные и порой смутные стремления и потому считается теоретиком, хотя и отрицает это определение, говоря#о себе в третьем лице:
«Несколько человек утверждают, что он теоретик. Теоретик чего? У кино нет законов. Оно пока лишь часть нашей общей культуры — или блистательного отсутствия культуры, — и его постоянные изменения зависят от влияния литературы, музыки, живописи и драматического искусства. Те, кто строят на этом теории, — или счастливчики, или нахалы»[16].
Да, но чтобы доказать, что он не теоретик, Деллюк опирается на серьезные теоретические положения, в ту пору звучавшие весьма ново…
Прежде чем говорить о Деллюке-теоретике, критике, сценаристе и режиссере, посмотрим глазами современников, каким был этот человек- физически и морально.
Андре Давен, актер, журналист и будущий продюсер, описывая Деллюка в журнале «Синэа», создает своеобразный портрет-поэму:
«Сдержанный, мягкий, он никогда не удивляется и редко спорит со своими собеседниками, но улыбается и, быть может, думает о чем-то другом. За его равнодушием скрывается скромность и застенчивость.
С неохотой выполняет он спешную работу.
Врагам придает не больше значения, чем друзьям.
В заключение — вот карикатура на него Бекана.
Корриды. Игра в карты. Виски с содовой».
Актриса Ева Франсис, ставшая 16 января 1918 года его женой, рассказала в своих воспоминаниях («Героические времена»), что, встретив его в 1913 году, она прежде всего заметила, что он очень высок (1 м 85 см), выхолен, изыскан и одет по последней моде. Затем она дает его портрет:
«Деллюк терпеливо ждал меня, хотя я запоздала… Его фиолетовые глаза смотрят на меня без всякого упрека. Его недоверчивая улыбка меня интригует: за разочарованной гримасой скрыто так много.<…> Как он высок и худ и как медлительны его движения! Руки у него огромны, ресницы длинны, а гасконский нос чуть-чуть крив, — говорят, это к счастью…»
Чтобы дополнить этот портрет, как бы отразив его в трех зеркалах, мы даем слово Абелю Гансу, написавшему на другой день после смерти друга и знавшему, что он давно болен и что силы его были подточены огорчениями:
«Большой, печальный человек с глазами раненой газели, в его взгляде расцветали самые прекрасные орхидеи в мире, но как мало было тех, кто умел в них смотреть…
В его разговоре беспечность, меланхолия и живость быстро сменяли друг друга, напоминая увядшие листья, сдуваемые осенним ветром на каменные ступени. На его губах все время лежал отпечаток молчаливого и великолепного крика: «Ату его!» — посылаемого им вслед своим иллюзиям.
Он носил свою печаль, как береза — серебристую крону, отраженную в воде ручья…»
Тот, кто «с неохотой выполнял спешную работу», за двенадцать лет напечатал два десятка книг. Вот книги, посвященные им «седьмому искусству» и ставшие эпохальными: «Кино и компания» (1919, сборник критических статей), «Фотогения» (1920, очерк теории кино), «Шарло» (1921, первый анализ творчества Чарлза Чаплина в целом), «Кинодрамы» (1923, публикация его первых сценариев). Одна значительная работа, «Кинематографисты» («Les Cinéastes»), осталась ненапечатанной, но несколько отрывков из нее он опубликовал в разных журналах. По-видимому, предисловием к этой книге должна была стать серьезная статья, напечатанная в «Монд нуво» (август — сентябрь 1922 года), где Деллюк высказал свои взгляды на величие и рабство «нового импрессионистского искусства»[17].
«Кинематограф — искусство. Но и не только искусство. Канудо был не прав, когда во время возлияний и тостов настаивал на выражении «седьмое искусство», которое он уже принял. Можно было подумать, что он не понимает всего значения этого «способа выражения», который, конечно, тоже искусство, но одновременно и в большей мере многое другое.<…>
Действие этого колоссального мегафона обозначает сотрудничество стольких сил и умов, что было бы неосторожно ставить его в один ряд с чисто индивидуальными творениями человеческого разума — такими, как живопись или музыка.<…>
Кино — это кино, вот и все. Ему необходимы мыслящие головы; оно поглотит их миллионами, прежде чем вырастит само хотя бы несколько. Это чудовище, чье место так же трудно определить в области искусства, как в области механики, или математических формул, или биржевых схваток».
Человек хорошо информированный и с ясным умом, Деллюк бывал исполнен большой горечи. У нас часто цитировали в отрыве от контекста сделанное им замечание: «Говорю вам — и будущее покажет, прав ли я, — что во Франции ощущение кино так же слабо, как и музыки». Слова эти были помещены в конце длинного манифеста, напечатанного в 1917 году, и лейтмотивом его служит фраза «Французское кино будет жить». В заключение Деллюк сетует, «что лирическим идеалом нашей страны остается Гуно», но в то же время напоминает, что Франция создала таких гениев, как Дебюсси, Равель, Дюка и Форе. В следующие годы Деллюк со страстью разыскивал таких «кинематографистов» (des cinéastes) — он сам изобрел это слово, — которые не уступали бы музыкантам. Ему казалось, что он нашел их в лице Ганса, Л’Эрбье, Эпштейна, Жермены Дюлак. Он работал вместе с ними над созданием «одухотворенного импрессионизма, который, я верю, станет истинным творением французского кино в тот день, когда оно будет действительно достойно называться французским. После эпохи Пикассо, Сезанна, Вюйара эпоха кино продолжает эту потребность расцветить наше видение».
Для этой цели Деллюк хотел подготовить публику и основать киноклубы (он создал это выражение) как массовые организации, которыми они не стали при его жизни. Со своей стороны Риччотто Канудо в конце 1920 года основал «Клуб друзей седьмого искусства» (КАСА), ориентировавшийся на кинематографистов и на избранную публику. Он объяснил цели этой организации в своего рода манифесте «Искусство для седьмого искусства» («Синэа», 13 мая 1921 года):
«Незачем напоминать здесь причины, побудившие нас называть порядковым номером новое искусство, в которое мы вложили всю нашу эстетическую веру. Седьмое искусство. Это название утвердилось в нашем языке через два месяца после моего выступления в Латинском квартале. Но следует уже сейчас напомнить, что «Седьмое искусство» для всех, кто его так называет, представляет собой мощный современный синтез всех искусств: искусств пластических в ритмическом движении, искусств ритмических в световых картинах и скульптурах. Вот наше определение кинематографа; и, разумеется, речь идет о Киноискусстве так, как мы его понимаем и к которому стремимся.
Оно — седьмое потому, что Архитектура и Музыка, два высших искусства, с «дополняющими» их Живописью, Скульптурой, Поэзией и Танцем до сих пор составляли гекзаритмический хор — эстетическую мечту столетий».
Без сомнения, Канудо был прав, когда напоминал, что седьмое искусство было синтезом всех искусств, но, как только он начинал многословно излагать свое определение, бряцая прописными буквами, сразу обнаруживалось, как неточна и расплывчата его мысль. Деллюк любил беззлобно поддразнивать «создателя» седьмого искусства и написал: «Господь сказал: «Да будет свет», и почти тотчас же мсье Риччотто Канудо указал ему способ, как надо им пользоваться». Вот как Канудо определял цели своего КАСА:
а) Всеми способами утверждать художественный характер киноискусства.<…>
б) Поднимать интеллектуальный уровень французской кинопромышленности; столько же в целях эстетических, сколько и в коммерческих. Ибо не следует забывать, что французская литература покорила весь мир только своим «качеством».
в) Приложить все усилия, чтобы привлечь в кино творческие таланты писателей, поэтов, а также художников и музыкантов нового поколения.
г) Считать необходимой «иерархию» кинозалов, такую, какая существует в театрах (залы для простой публики и залы для избранной), чтобы положить преграду полному захвату экранов и пагубному влиянию кинофельетонов и чтобы привлечь в кино побольше интеллектуалов, которые от него отворачиваются, не желая поддаваться «нивелировке по низшему уровню», но требуют от спектакля художественной выразительности и поэтому отрицают такого рода искусство, какое видят в кино.
д) Организовать самую активную пропаганду, чтобы дать публике знать о неотложных нуждах кино, об ошибках в организации кинопромышленности и о директивах французских промышленников. И все это — с целью предоставить постановщикам те средства и возможности, которые необходимы сегодня больше чем когда-либо этому новому искусству.
Поделиться книгой: