Помоги проекту - поделись книгой:
Эти фельетоны не всегда были лишены политической пропаганды, и вскоре после программного выступления Дени Рико эта затея вызвала протест профсоюзов, напечатанный Раймоном Фижаком в газете «Пёпль», органе ВКТ (Всеобщей конфедерации труда). Раймон Фижак писал в январе 1922 года:
«Капитализм, подчинив парламент своему влиянию и поставив себе на службу крупную прессу, теперь решил овладеть еще и новым средством пропаганды — кинематографом. Нетрудно заметить, как за последние два-три года изменяются кинокомпании. Намечается очень четкая ориентация на политическую и социальную информацию. Как в планах своих административных советов, так и в выборе сюжетов общества по кинопроизводству все время стремятся использовать фильмы как средство пропаганды в пользу капитализма и своих частных интересов.
Посмотрите программы: первое место в них занимают военные сюжеты. Ужасающие уроки, данные нам пятью годами войны, как будто забыты: поединки мушкетеров, дуэли отставных офицеров с «ультралевыми», эпизоды, прославляющие «наполеоновскую эпопею», снова возрождают культ силы и превосходства оружия. Этому обдуманному намерению возбудить любовь к показному военному блеску мы и должны прежде всего противиться».
Раймон Фижак, конечно, преувеличивал, обвиняя рапиру д’Артаньяна в том, что она служит «пропаганде капитализма» и духу военщины. Однако он был прав, когда говорил об «Агонии орлов», фильме, поставленном по очень слабому роману ультрабонапартиста и ярого реакционера Эспарбэ.
В ту же эпоху Деллюк, в «Синэа» от 31 марта 1922 года, цитировал статью Андре Антуана, писавшего в «Франс э монд»:
«Самая сильная французская кинематографическая фирма («Пате консортиум». — Ж. С.) не скрывает намерения организовать свое производство для обслуживания некоторых социальных идей и даже политических директив. Первая попытка, которой следует подражать».
В 1922 году Андре Антуан был сторонником политических идей, очень далеких от его прежних взглядов той эпохи, когда он основал «Театр-либр». Дальше в своей статье он поддерживает грандиозные намерения «Пате консортиум», явно выраженные в фильме «Император бедняков», очень дорогом боевике, некоторые эпизоды которого были раскрашены при помощи трафарета по методу «Пате-колор». Роман, по которому его поставили, был предложен профессором университета Антони Блонделем в следующих выражениях:
«Когда-нибудь будут изучать роман Шансора «Император бедняков», как в наше время изучают «Пармскую обитель» и «Красное и черное» Стендаля… Никто со времени Золя не создал такого сгустка событий вокруг драматического действия и мощной идеи. Шансор, этот д’Артаньян от литературы, обладает такой силой, как сама жизнь… Таинственным образом он воскрешает мир труда. Он управляет толпой, трудовым народом с мастерством, о котором и не подозревали поклонники великого романиста-либертена Фелисьена Шансора… Он вас захватывает… Я бы никогда не подумал, что Шансор способен на такую бальзаковскую разносторонность, наблюдательность…» («Синэ-магазин», 30 декабря 1921 года, с. 10–13).
Рассмотрим же этот роман и фильм Рене Лепренса не как произведение, достойное Стендаля, Бальзака или Золя, но как документ, свидетельствующий о «социальных идеях» «Пате консортиум», кое-где цитируя текст Фелисьена Шансора.
Его герой, Марк Анаван (это имя следует расшифровать как «marche en avant» — «иди вперед»), несомненно, сошел со страниц Эжена Сю, его «Парижских тайн». Он был неким новым герцогом Родольфом, наследником больших мельниц на Сене-и-Уазе (играл его Леон Мато). Растратив 5 или 6 миллионов, он отказался от своего роскошного особняка, распустил всех слуг и, одевшись в лохмотья, инкогнито, как «бедняк», нанялся работать в счастливую коммуну Сен-Сатюрнен в департаменте Вар, где царило благодетельное равенство; там он влюбился в красивую крестьянку Сильветту (Жина Релли), «живую статуэтку, вроде тех, что служили натурой для скульпторов из Танагра».
После шестнадцати месяцев счастья акции, которые Марк Анаван считал совсем обесцененными, неожиданно принесли ему 30 миллионов на бирже. «Бедняк» захотел осчастливить Сен-Сатюрнен, уговорил крестьян выращивать цветы и построил по подписке парфюмерную фабрику.
«Но те, кто помогли постройке, вложив в нее свои сбережения, вскоре остались без гроша, тогда как каменщики, слесари, маляры оказались владельцами небольшого капитала, и, таким образом, за короткое время социальное равенство, процветавшее до прихода «бедняка», было опрокинуто и разрушено до основания…
…Местный священник, видевший, как у входа на фабрику появились три бара, и обнаруживший, что его прежде довольно трезвые прихожане проявляют все большую склонность к невоздержанности, обратился к Марку с горячими упреками:
— Позвольте вам сказать, сударь, что вы приносите несчастье этому краю. Создавая богатство, вы порождаете бедность, нищету и порок. Пока вы не раскаетесь, я не могу быть вашим другом».
Убежденный этой проповедью, Марк Анаван попытался вернуть на путь добродетели крестьян, развращенных своим положением рабочих, подарив им поле для скачек вместе с тотализатором. Затея эта понравилась, и он скромно вернулся в Париж на дирижабле, эскортируемый двумя десятками аэропланов. Затем в своем роскошном особняке он организовал «Красный сочельник», на котором присутствовали принц Наваррский, маркиз де Нель, Саша Гитри, Шарлотта Лизэ, барон де Гунцбург, Марсель Ирвен и другие представители «всего Парижа», реально существующие или вымышленные «новым Бальзаком» — Фелисьеном Шансором. Затем Марк произносит речь на митинге в предместье Сен-Жермен, где его прерывает гневный голос: «Значит, товарищ Анаван, вы защищаете капитализм?» На что он отвечает:
«Нет, я борюсь с ним, с его абсолютизмом. Мой идеал — это справедливость и доброта, и он должен победить среди народов, которые поклоняются праву».
После того как он выступает еще на одном митинге, в Монсо-ле-Мин, куда приезжает на красном лимузине и где объявляет, что женится на крестьянке Сильветте, наступает 31 июля 1914 года, и скульптор-анархист Жан Сарриа, дядя его невесты, заявляет, что, дабы помешать войне, он убьет президента Пуанкаре. Но, побывав перед зданием газеты «Матэн» (упомянутой в романе) на патриотической народной манифестации, Сарриа целует красную полосу французского трехцветного знамени и идет в армию добровольцем; там его ранят в лоб и он слепнет. Тем временем Сильветта была изнасилована подлым тевтонским офицером, от которого у нее родился сын; стыдясь его, она отказывается от встречи с Марком Анаваном, пока случай не сталкивает их в 1920 году на ипподроме во время дерби. Подлый офицер — бош хочет жениться на своей жертве и признать своего сына, но «Император бедняков» прогоняет его, женится на Сильветте и усыновляет ее ребенка сразу после того, как умирает слепой анархист.
«Он кладет правую руку на светлую головку «своего» сына. «Сарриа уснул навеки. Он умер так же, как и жил, как живем мы все, — в погоне за мечтой. Вот тот, кто, быть может, призван ее осуществить. Будущее должно оплатить свой долг за страдания прошлых лет. И вырастет человек, который до основания разрушит старый мир и будет управлять новым. Кто станет Президентом Всемирных Штатов?»
Чудовищная глупость «Императора бедняков» не помешала ему обрести сотни тысяч читателей (благодаря его публикации как романа-фельетона) и миллионы зрителей (благодаря демонстрации в кинозалах «Пате консортиум»). После семнадцати месяцев своей деятельности эта крупная фирма в 1922 году объявила, что получила 6 миллионов 700 тысяч прибыли. Но реальные результаты были, по-видимому, менее удовлетворительны. В сентябре 1922 года ее административный совет был реорганизован. Хотя Марсель Гунуйу остался председателем, Дени Рико уже не был генеральным директором, его совместно заменили привлеченные в совет администраторы Андре Гунуйу и Анри Мэж (по-видимому, представлявшие интересы банка «Бауэр и Маршаль»). В своем отчете совет вынужден был признать ошибки прежней дирекции: «Кинопромышленность потерпит крах, если будет следовать по пути, на котором находится. Мы не хотим допускать никаких случайностей, неожиданностей, опозданий, небрежности и хищений. Ни один фильм не должен производиться без точного плана. Французские фильмы стоят дорого, потому что у нас разбазаривают время и деньги. Надо покончить с подобными пороками в «Пате консортиум».
Эта реорганизация сопровождалась увеличением доли в делах «Консортиум» фирмы «Синэ-роман» и предприимчивого Жана Сапена, что выразилось в выпуске фильма «Рультабиль у цыган» (роман-фельетон, напечатанный в газете «Матэн»), режиссуру которого доверили Анри Фекуру.
А как же эволюционировали после войны другие крупные французские общества?
«Эклер» тоже прекратило производство и, кажется, совсем отказалось от попытки вернуть свои заграничные филиалы, в частности немецкий — «Дэкла». В 1921 году лаборатории «Эклер» сосредоточились у фирмы «Сосьетэ франсэз дю синема» с капиталом в 31 миллион, располагавшей студиями в Ницце и Жуанвиле и почти шестьюдесятью кинозалами, в том числе несколькими крупными кинотеатрами в Париже. Но в апреле 1922 года, по словам «Синемато», «несмотря на дивиденды в 7 процентов, выдаваемые этим обществом, банки не захотели продолжать оказывать им необходимую поддержку, и несколько фирм стали вновь автономными».
Когда дело касалось французской финансовой верхушки, то она продолжала требовать дивиденды свыше 10 процентов, иначе она прекращала свою поддержку.
Сразу по окончании войны позиция, занятая Леоном Гомоном, сильно отличалась от той, какую занял Шарль Пате. Он продолжал производство и, опираясь на коммерческие, чаще всего многосерийные фильмы Луи Фейада, поручил художественное руководство «Сери паке» Леону Пуарье, который в лице Марселя Л’Эрбье обеспечил себе сотрудничество представителя молодого поколения. В то же время фирма заключала контракты на прокат с крупными компаниями, известными высоким качеством своей продукции, такими, как шведская «Свенска», итальянская «УЧИ», американская «Голдуин».
Но уже в 1922 году Гомон увидел, что просчитался, после чего заявил в «Синемато» (22 июля 1922 года): «У авторов слишком большие претензии. Как можем мы платить 60 или 80 тысяч франков даже самому знаменитому из наших писателей за написанный для нас сценарий, когда кинематограф и так несет такое тяжелое бремя всяких налогов? Нет, лучше уж договориться с Обществом драматургов и писателей, с Союзом авторов или с агентствами, чтобы приобрести право на экранизацию романа, который уже заслужил признание публики. Тогда писатель получает добавочный гонорар за авторские права, так как фильм повышает успех и тираж его произведения…»
В итоге Марсель Л’Эрбье оказался лишенным кредитов, необходимых для его «Дон Жуана и Фауста», а фильм Луи Деллюка «Лихорадка», поставленный им за свой счет в студиях на Бют-Шомон, не был выпущен Гомоном в прокат.
Теперь фирму реорганизовали, и ее главным хозяином стал финансист Поль Азариа. Основной фирмой, входящей в его группу, была «Компани женераль д’электриситэ», в административный совет которой входили будущий президент Французской республики Думер и банкир Леидэ. Она в свою очередь была связана с банком «Креди коммерсиаль де Франс», финансировавшим Гомона со времени основания его фирмы. Азариа, ставший президентом «Гомон», к тому же выдал свою дочь замуж за Бернара де Пейеримоф де Фонтенель — в семью, всемогущую в делах «Комитэ де форж»(синдикат металлургической промышленности).
Вместе с Римайо, Бариканом, Шасань-Гуайоном, Ж. Валло и другими Леон Гомон был лишь членом административного совета. Он уже не был «хозяином в своем доме», и его разочарование вылилось в двух интервью, данных им «Синемато».
«Сегодня мы не можем обойтись во Франции без американских фильмов. Только благодаря прибыли, которую дает нам прокат американских фильмов, наши кинопредприятия могут покрыть непомерные расходы, необходимые для выпуска французских кинокартин. Ни один фильм, имевший огромный успех, до сих пор не покрыл и половины истраченных мною денег. Однако смею вас уверить, у меня нет ни беспорядка, ни разбазаривания средств… И, если у нас отберут доходы с иностранных фильмов, я не представляю себе, как мы сможем выйти из положения…» (22 июня 1923 года).
«Итак, найдите мне сценаристов и режиссеров, которые дадут мне возможность зарабатывать деньги… Вы должны понять, что тот, кто, как я, пожертвовал четыре миллиона на производство прекрасных фильмов, имевших большой успех во Франции, но не сумевших окупиться из-за трудностей при продаже их за границу, тот имеет право немного передохнуть…» (март 1924 года).
В 1919–1924 годах Гомон, как и Пате, упрочил и расширил свою сеть кинозалов во Франции, но эта крупная фирма ликвидировала свои филиалы за границей. Он не возобновил производства в Германии, в Соединенных Штатах, в Италии. Что касается «Гомон Бритиш», то после 1920 года оно превратилось в чисто английское общество, не имевшее никаких других связей с французской фирмой, кроме своего названия. С 1923 года Гомон финансировал лишь очень ограниченное число фильмов со скромным бюджетом (100–150 тысяч франков) и серийные постановки Луи Фейада.
Французское производство, обязанное в большой степени независимым продюсерам, после 1920 года увеличилось и в 1922 году достигло 130 полнометражных фильмов (против 706 в Соединенных Штатах и 474 в Германии). Но в 1924 году эта цифра уменьшилась почти вдвое (68 фильмов), ибо многочисленные усилия защитить французское кино провалились или привели к смехотворным результатам.
После закона 1920 года, в силу которого увеличились налоги на кинопромышленность в среднем до 37 процентов, а порой и более чем до 50 процентов (тогда как на бега они равнялись 11 процентам), профессиональные кинематографисты возмутились. Их реакция побудила депутата Марселя Бокановски, будущего министра, влиятельного члена Национального блока, имевшего родственные связи с крупными парижскими коммерческими кругами и деловые связи с некоторыми финансовыми группами, подать проект нового закона. Проект этот, казалось, был написан под влиянием «Пате консортиум», и в его обосновании правильно определялось положение французской кинематографии.
«На производство среднего фильма нельзя истратить менее 100 тысяч франков, на большой фильм требуется более 500 тысяч, а иногда — даже более миллиона… Следовательно, американский фильм, постановка которого обошлась в несколько миллионов, может во Франции задавить конкурента, чей фильм обошелся, к примеру, в 100 тысяч… Владелец кинозалов и прокатчик, естественно, отдают предпочтение фильмам, сдающимся в прокат по более дешевой цене. И в результате во Франции даже в программах мы видим в среднем 85 процентов иностранных фильмов…».
Совершенно верно: чтобы завоевать иностранные рынки, американское кино могло пойти на настоящий демпинг, сдавая в прокат по низким ценам дорогостоящие фильмы, уже окупившие себя в Соединенных Штатах. После войны крупные голливудские фирмы («Парамаунт», «Юнайтед артистс», «Вайтаграф», «Фокс» и др.) открыли в Париже собственные прокатные агентства и таким образом лишили крупные французские фирмы доходов, которые они могли бы получать, покупая американские фильмы. Что касается французских фильмов, демонстрировавшихся в Соединенных Штатах, то между 1920 и 1925 годами они, наверно, не составляли и двенадцати названий в год. Их никогда не демонстрировали в широкой сети кинозалов, и, чтобы ознакомить с ними публику, их производителям приходилось чаще всего арендовать кинозалы в Нью-Йорке и в нескольких других крупных городах.
Прошло два года, пока палата «серо-голубых» нашла наконец время, чтобы обсудить проект закона Бокановски. Но перед тем министр Аристид Бриан получил у своего правительства разрешение выпустить декрет, по которому импорт отпечатанных иностранных фильмов облагался налогом в 20 процентов ad valorem [10]. Эта мера была принята после выступления делегации, в которую входили комендант Оливье, представитель «Пате консортиум», профсоюзные деятели, члены Всеобщей конфедерации труда (одного направления с Жуо). После войны число членов ВКТ достигло рекордной цифры — 2,5 миллиона. В 1919 и 1920 годах число забастовщиков превысило миллион. Правительство Мильерана бросило тогда в тюрьму за «заговор против государства» «экстремистов», которых реформисты вроде Жуо заставили исключить из ВКТ.
Исключенные члены ВКТ в 1922 году объединились и организовали Всеобщую унитарную конфедерацию труда (ВУКТ), и профсоюзам киноработников пришлось выбирать между этими двумя направлениями в тот момент, когда социалисты разделились и часть их примкнула к Коммунистической партии (основанной после Турского конгресса, в декабре 1920 года), а часть — к партии СФИО (основанной Леоном Блюмом и представителями меньшинства в Конгрессе).
Профсоюз музыкантов (значительный во время немого кино) присоединился к ВУКТ, так же как и профсоюз художников-декораторов.
Профсоюз работников ярмарочных кинотеатров, среди которых было еще много владельцев кинопавильонов, выбрал ВКТ. Стали или остались независимыми электрики (театральные и, без сомнения, студийные), профсоюз драматургов (сначала склонявшийся к ВУКТ) и Союз актеров, в который входила большая часть знаменитых артистов.
Декрет Бриана, устанавливающий налог ad valorem на импорт всех иностранных фильмов, однако, отнюдь не оказался эффективной таможенной защитой. По статистическим данным, за первые одиннадцать месяцев 1922 года было ввезено 37 400 кг пленки на сумму 9126 тысяч франков; в 1923 году — 26 тысяч кг на сумму 9775 тысяч франков. Если считать, что цена импортных фильмов, ввезенных за год, равнялась 11 млн. франков, то налог в 20 процентов достигал 2,2 млн. Деньги за право на ввоз от 800 до 1000 полнометражных иностранных фильмов составляли лишь цену производства пятнадцати французских фильмов (в среднем по 150 тысяч франков). Общая длина импортированных фильмов была менее 6 млн. метров. Это доказывало, что почти все импортеры посылали во Францию лишь одну-две позитивные копии для показа, а чаще всего посылали дубль-негативы, которые служили им для печатания французских версий, предназначенных для эксплуатации.
Как бы ни был благожелателен налог ad valorem, он вызывал сильное недовольство французских импортеров и прокатчиков иностранных фильмов. Их протесты заставили Бокановски отказаться от своего проекта, который пересмотрели и видоизменили два других парламентария — Торин и Равей. Их первые предложения — увеличить налог на кинозалы, демонстрирующие более 80 процентов иностранных фильмов, и увеличить налог ad valorem с 20 до 50 процентов — не были приняты.
Однако было принято предложение Комитета защиты французского фильма, руководимого режиссером Жераром Буржуа и актером Жаном Тулу, — оставлять 33 процента программ для французских фильмов, то есть установить то, что мы теперь называем квотой.
«Проект Торина» был далеко не благожелательно встречен крупными французскими фирмами, и Леон Гомон заявил по его поводу в «Синемато» (30 декабря 1922 года): «Проект налагает на производителей фильмов категорическое обязательство и, по-видимому, не учитывает последствий для финансовых аспектов дела. Из-за невозможности окупить на одном лишь французском рынке фильмы, стоимость которых очень велика, я вынужден во избежание крупных простоев замедлять производство. Я считал бы чрезмерным требование ускорить его и тем самым удвоить наши потери…»
2 января 1923 года Комитет защиты французского фильма в расширенном составе организовал собрание, на котором рядом с Жераром Буржуа и режиссерами Жерменой Дюлак, Ле Сонтье, Рене Эрвилем и другими присутствовали также Брэн и Ле Фестье из Союза операторов и актеры Талье, Шюц и другие. Комитет заявил, что его удовлетворит минимальная квота в 25 процентов, и просил, чтобы всегда ясно указывалась национальность иностранного фильма. Эта программа была одобрена 11 января такими влиятельными кинопрокатчиками, как Леон Обер. 21 января палата «серо-голубых», в прошлом месяце потратившая битых два часа на обсуждение и запрет немецкого фильма «Мадам Дю-барри» Любича, нашла наконец время поставить на повестку дня обсуждение проекта. Помимо квоты в 25 процентов она потребовала обложения налогом кинотеатров, а некоторые парламентарии сверх того просили увеличить налог ad valorem с 20 до 50 процентов. Речь Торина была неясной и запутанной. Он защищал не столько кинопромышленность, ее работников, престиж киноискусства, сколько его социальную роль, которую определял следующим образом: «Спасите театр для бедняков… Чтобы удержать крестьянина на его земле, нам следует распространять кинематограф в деревнях…» Депутат настаивал не столько на ограничительных мерах, сколько на снижении налогов, которые часто доходили до 52 процентов выручки из-за местных обложений.
Министр финансов Левассер сначала решительно отверг повышение налога ad valorem с тем веским аргументом, что оно было категорически отвергнуто Профсоюзной кинематографической палатой (объединение предпринимателей). Что касается ограничительных 25 процентов, то он заявил:
«Правительство не может принять этого предложения, и вот почему. Во-первых, согласие на предложение комиссии привело бы к убыткам для казны, которая потеряет приблизительно от 4 до 5 миллионов. Во-вторых, оно вызовет громадные трудности при взимании налогов… Вы представляете себе, как администрация будет каждый вечер проверять в десяти тысячах кинозалов…
Слышится голос. Их всего две с половиной тысячи!
Министр…Я и говорю, проверять в двух с половиной тысячах кинозалов, каково соотношение иностранных и французских фильмов, идущих на экранах? Что же вы, хотите заставить меня нанять еще новых чиновников?..»
На «серо-голубых» последний аргумент явно произвел впечатление. Большинство согласилось, что во Франции и так слишком много чиновников, а пресса Национального блока каждый день предлагала новые средства, чтобы уменьшить количество этих «пожирателей бюджета». Министр в заключение сказал:
«Я не думаю, что наша промышленность производит достаточно фильмов, чтобы заполнить 25 процентов программ. Если мы примем эти меры, мы неизбежно придем к своего рода монопольному праву нескольких крупных фирм, а наибольшие трудности выпадут на долю мелких кинозалов…»
После этого демагогического вмешательства министра Торин, чувствуя, что его проект наверняка не получит большинства голосов, отступился, а с ним Равей и Бокановски. Когда возобновилось заседание парламента, депутат от департамента Эро социалист Барт предложил заменить ограничительные меры (или квоту) снижением до минимума налогов с кинозалов, находящихся в самом неблагоприятном положении. А «Синемато» 27 января 1923 года поместила статью, написанную своим директором Ла Бори:
«Нас просто обманули… и тех, кто требовал принять проект Торина, от которого он сам в конце концов отказался, и тех, кто ждал от «палаты бойцов» [11] и от большинства членов Национального блока хоть какой-нибудь поддержки французского кинематографа».
Тогда Комитет защиты французского фильма выпустил манифест, подписанный членами Общества авторов, Союзом актеров, Профсоюзом операторов, Федерацией театральных представителей и многими другими профессиональными организациями. Они протестовали главным образом против утверждения министра, будто французская кинематография неспособна заполнить четверть кинопрограммы: «Эти 25 процентов уже производятся и могут быть значительно превышены… заграница сбывает во Францию фильмы, стоимость которых уже окупилась в их собственной стране. Таким образом, в момент, когда Франции необходимо сохранять свои наличные деньги, чтобы стабилизировать их курс, 20 миллионов франков уходят за границу, а именно в Германию. Вполне понятно, что, устав от слишком неравной борьбы, некоторые фирмы готовы прекратить свое производство, а те, которые его уже остановили, скоро окончательно исчезнут».
Правительство Пуанкаре, сформированное в начале 1923 года, оставалось глухим к этому протесту, и кризис французского кино еще усилился в 1923–1925 годах. Одной из первых мер нового правительства была оккупация Рура в 1923 году, чтобы «заставить бошей платить». Эта военная операция вызвала вспышку национализма по ту сторону Рейна, первую попытку Гитлера захватить власть и полный бойкот французского кино, что на целый год пресекло все покупки французских фильмов.
В 1924 году произошла ликвидация старого общества «Эклипс», и общество «Сосьетэ индюстриель синематографик» обосновалось на прежних предприятиях «Эклера». Оно выпускало еженедельный киножурнал «Эклер-журналь», арендовало киностудии в Эпиней, где, однако, не снимались фильмы, а использовались лаборатории для печатания копий и производились камеры, проекторы и кинематографические материалы. В 1925 году Куассак таким образом охарактеризовал деятельность общества: «Эклер», бывшее предприятие по печатанию и прокату фильмов, теперь ограничивается чисто производственными работами, и это достаточно широкое поле деятельности, чтобы поглощать все его силы».
Гомон прекратил свое производство, за исключением фильмов Фейада. После смерти Фейада, в марте 1925 года эту работу продолжал его зять Морис Шанпре, который поставил «Короля велосипеда» и «Биби ля Пюрэ» — единственные фильмы, выпущенные Гомоном в 1925–1926 годах.
В то время, когда кино впало в подобный маразм, в июне 1924 года, нашелся человек, заявивший: «Для осуществления своих программ «Пате консортиум» будут нужны 104 полнометражных и 10 комических фильмов».
Сказавший эти слова был новый содиректор «Консортиума» Жан Сапен. В начале года Шарль Пате, вытесненный из этой фирмы, предпринял решительную атаку на группу Гунуйу — Бурража, опираясь на Сапена, владельца и основателя общества «Синэ-роман», связанного с «Пате консортиум» с 1922 года.
Этот промышленник начал, что называется, с нуля. Рассказывали (с некоторым почтением), что Жан Сапен начал свою карьеру в тринадцать лет как посыльный в крупном отеле. Через некоторое время он стал доверенным лицом Мориса Бюно-Варильи, человека тоже очень колоритного, и хозяином «Матэн». Эта газета, основанная в 1882 году американцами, целиком перешла в его руки, после того, как при его содействии американцы завладели Панамой с ее будущим Панамским каналом.
С 1920 года, как говорит Рене Мазадье («История парижской прессы», 1945), «Бюно-Варилья, любивший разыгрывать из себя императора и якобы как-то сказавший, что его кресло стоит трех тронов, занимался верховным руководством, передав административную власть Жану Санену».
Один из редакторов «Синемато» в 1924 году следующим образом описал его: «Он принял меня в своем кабинете, где зарождалось столько важных начинаний в области прессы, таких, как создание знаменитого «Консорциума ежедневной прессы», положившего конец ребяческим и опасным соперничествам, разделявшим прежде крупные парижские газеты. Мощный торс, большая голова с крупным, решительным лицом и глазами, впивающимися прямо в глаза собеседнику, — внешность господина Сапена подтверждает, что это человек дела…»
«Консорциум ежедневной прессы» объединял пять самых крупных парижских газет — «Пти паризьен», «Матэн», «Пти журналь», «Эко де Пари» и «Журналь». Этот картель покончил с разорительной конкуренцией из-за репортажей и собственных корреспондентов, с дорогостоящим соперничеством в погоне за читателями, а со времени войны картель обеспечивал себе через «Агентство Гавас» всю важную информацию, необходимую для его существования. «Большая пятерка» газет объединилась также для борьбы с конкуренцией крупных областных газет (картель группы Бурража — Гунуйу). У «пятерки» имелось также несколько общих контор. Так, общество «Синэ-роман», основанное и возглавляемое Сапеном, поставляло всем газетам этой группы фильмы, снятые по их фельетонам согласно их запросам и потребностям.
Возвращение Шарля Пате в «Пате консортиум», который он вновь отвоевал с помощью Сапена, быть может, и было одним из эпизодов борьбы парижской прессы с прессой провинциальной, во всяком случае, принадлежащей Гунуйу. Бурража и их друзья были совершенно вытеснены из нового административного совета. Провал их суперпродукции, в частности фильма «Император бедняков», облегчил их отстранение Сапену, который заявил репортеру «Синемато»: «Я взял в этом деле на 1,4 миллиона акций и на миллион чеков. Это значит, что я не обладаю большинством акций. Я становлюсь директором совместно с мсье Анри Мэжем, который, что бы там ни говорили, хорошо поработал в этом предприятии. Мне необходимо добиться пяти миллионов экономии в год. Мсье Нальпа будет художественным руководителем нашей продукции».
Мэж, очень возможно, занимал высокий пост в «Банке Бауэра и Маршаля», ставшего союзником Сапена и Шарля Пате. После различных соглашений общество опубликовало следующее коммюнике о своей реорганизации («Синэ-магазин», 21 ноября 1924 года): «Трудности, вставшие перед «Пате консортиум» и «Пате синема» в связи с контрактом, связывающим эти две фирмы, были, к счастью, преодолены.
«Пате синема» предоставило «Пате консортиум» значительные преимущества и облегчило составление контракта, который позволит этому обществу продолжать со всеми шансами на успех осуществление новой, выработанной им программы. Настоящее положение дел еще более укрепляется полным единством взглядов представителей обоих обществ и дружескими чувствами, которые их воодушевляют.
Во время заседания административного совета 28 октября (1924 года) Шарль Пате, Мадьё и Брюне, администраторы «Пате синема», были единогласно избраны членами административного совета.
На заседании 10 ноября Шарль Пате был единогласно избран председателем совета. Жозеф Мальдан, занимавший этот пост, пожелал передать ему свое место и был избран вице-председателем одновременно с Брюне. Мсье Карманн (из «Пате синема». — Ж.
По просьбе Шарля Пате Жан Сапен и Анри Мэж, директора общества, согласились войти в число администраторов. Все с большой радостью узнали о примирении двух крупных обществ, объединенных под именем Шарля Пате, союз и совместный труд которых могут быть столь плодотворны для будущего французского кино. В Совет «Пате консортиум» входят:
Президент: Шарль Пате.
Вице-президенты: Мальдан и Брюне.
Администраторы: Отиньи, Бауэр и Маршаль, Даллоз, Фурнье, Жусселен, Карманн, Леманн, Мадьё, Анри Мэж, Жозеф Мэж, Нибо, Сапен и де Верну».
Это коммюнике могло сколько угодно говорить о «полном единстве взглядов» и о «дружеских чувствах», однако на деле было бы гораздо правильнее назвать его перемирием, чем договором о длительном мире. «Пате консортиум» объединило три мощные группы — Пате и его лионских финансистов, «Банк Бауэра и Маршаля» и группу прессы в лице Жана Сапена; во многих пунктах у них были противоположные интересы, и скоро должны были возобновиться враждебные действия. Шарль Пате не противился тому, что «Консортиум» собирался поставить несколько престижных суперфильмов. В то время рассматривали и готовили постановку «Отверженных» Анри Фекура, «Михаила Строгова» Туржанского и прежде всего — колоссального «Наполеона» Абеля Ганса. И приступили к переговорам об их экранизации с крупными иностранными фирмами, прежде всего немецкими.
Но сразу после войны во Франции возобладало стремление бойкотировать все «фильмы бошей». В начале своей деятельности Комитет защиты французского фильма прежде всего бросился на защиту экрана от немецкого нашествия. Об этом свидетельствует поэма Люччии Фовер, прочитанная 10 мая 1921 года в Ницце, в присутствии Фейада, Фекура, Рене Наварра и Сузи Прим, на собрании, организованном с помощью Союза актеров. Этот «призыв к оружию» клеймил немецкое кино взволнованным александрийским стихом:
Однако в то время в Париже предлагали публике не более пяти-шести немецких фильмов и в сто раз больше американских.
Первый немецкий фильм, имевший успех во Франции и показанный в очень маленьком кинозале «Синэ Опера», — «Кабинет доктора Калигари». Он вышел на экран под покровительством «Синэа» и Луи Деллюка в октябре 1921 года, но не был показан в провинции. Еще учась в лицее в Нанси, я собирал подписи и подавал петиции директорам кинозалов, прося их включить в программы этот фильм. Его можно было увидеть лишь в маленьком пригородном зале, так как в это время по приказу мэра города Нанси не разрешалось показывать ни одного немецкого фильма в пределах коммуны.
Как ни было ограничено распространение этого экспериментального фильма, французская кинопресса в течение нескольких месяцев вела кампанию против «калигаризма», яд которого понемногу проникает в производство французских фильмов. В конце 1922 года запрещение фильма Любича «Мадам Дюбарри» вызвало в палате депутатов бурные аплодисменты Леона Доде из «Аксьон франсэз» и депутатов Национального блока, и это обстоятельство заставило Комитет защиты французского фильма немного приглушить свою антигерманскую кампанию. Однако «Дюбарри» после некоторых купюр была разрешена в 1923 году и имела довольно значительный успех, что побудило некоторых промышленников подумать о сотрудничестве с крупными фирмами за Рейном.
Немного спустя после демонстрации «Калигари» Луи Деллюк в «Синэа» (11 ноября 1921 года) ратовал за создание «некоего объединенного кинематографического банка Средней Европы», местопребывание которого было бы в Париже; он должен был противостоять усиливающемуся влиянию Голливуда на европейских рынках» Деллюк с несколько вызывающим юмором употребил выражение «Mittel-Europa» [12] в ответ на ультрашовинистические антигерманские кампании в кино и других областях. Он отнюдь не думал ограничивать свой проект сотрудничеством с Германией, как доказывает его заключение: «Англия, Германия, Голландия, Австрия, Италия, Франция, а впоследствии и Россия только выиграют, если соединят свои усилия и средства. Я уверен, что такое грандиозное сотрудничество удовлетворит одновременно как чаяния актеров, инженеров, создателей фильмов, так и аппетиты банкиров. А этого пока еще никогда не бывало».
В дальнейшем Луи Деллюк не продолжил кампании за это утопическое интернациональное сотрудничество; может быть, он понял, что немецкая кинематография, возглавляемая крупными банками и тяжелой промышленностью, играла бы в обществе «Mittel-Europa» ведущую роль. Во всяком случае, его предложение в 1921 году было продиктовано благородным стремлением к примирению, которое в то же время побудило Ромена Роллана и Жан-Ришара Блока основать журнал «Эроп».
Первыми французскими промышленниками, заинтересовавшимися финансовым сотрудничеством с немецкой кинематографией, были Дел'ак и Вандаль. Директоры «Фильм д’ар» провели некоторое время в Берлине в ноябре 1922 года, а в январе 1924 года они встречались с руководителями гигантского картеля «УФА» и вели с ними различные переговоры.
Луи Обер в апреле 1924 года тоже отправился в Берлин. Он был значительной фигурой во французском послевоенном кинематографе, как крупный прокатчик, основатель зала «Обер палас» и создатель разветвленной сети кинозалов, где демонстрировал многие иностранные фильмы, преимущественно итальянские. В 1920 году он добился исключительного, поистине небывалого успеха с фильмом «Атлантида», купленного им на выгодных условиях для своих вкладчиков. Затем он занялся кинопроизводством, что побудило его начать в 1924 году переговоры с «УФА», и, вернувшись из Берлина, он заявил:
«Я жду в будущем появления европейского фильма, который, сохраняя и подчеркивая свою национальную индивидуальность, создаст, однако, значительную продукцию, способную противостоять мощной конкуренции Америки. Мы не против Америки, но мы хотим иметь свое место под солнцем».
Он не бросал слов на ветер. Двумя большими событиями в парижской кинематографии стали демонстрация в 1925 году прокатчиком Обером фильма «Зигфрид» Фрица Ланга, выпущенного «УФА» и имевшего значительный успех, и торжественная премьера в зале «Опера» фильма «Саламбо», снятого Обером в Вене, несомненно на совместных началах, дорогостоящей и бездарной ленты, потерпевшей полный провал.
Французская кинопресса, которая в 1921 году вела кампанию против «фильмов, снятых бошами», с энтузиазмом встретила «смелую инициативу создания европейского фильма», о чем свидетельствует убедительная статья Поля де Ля Бори («Синэ-магазин», 9 января 1925 года):
«Честь этой инициативы принадлежит Делаку, Вандалю и Оберу во Франции и Поммеру в Германии. Это начинание было отмечено банкетом после демонстрации «Парижа» (фильма Обера. — Ж. С.), когда Обер заявил, что благодаря его соглашению (он сказал даже — ассоциации) с берлинским обществом «УФА», а также благодаря содействию других европейских фирм нашим фильмам обеспечен прокат на всех экранах Европы.
— Господа, — сказал Обер, — сегодня мы празднуем в некотором роде рождение европейского кинематографа.
И всегда хорошо информированный «Синэ-магазин» сообщил в следующем номере, что такого же рода соглашение было заключено между «Пате консортиум» и «Синэ-роман», с одной стороны, и «Консортиум Вести-Синэ-Франс» — с другой, для Германии, а точнее, для всех стран (кроме Америки), где у «Вести» есть филиалы.
И вот европейский фильм получает серьезную поддержку… Если мы вспомним, что невозможно разумно и честно обеспечить производство сколько-нибудь значительного фильма без уверенности, что он будет показан на всех европейских экранах, то мы сразу поймем, как сильно этот вопрос интересует всех друзей кино.
Мы надеемся, они понимают, что такие франко-германские соглашения не должны рассматриваться с политической точки зрения. Речь идет о том, что надо знать, как именно другие организуются, чтобы действовать, расти и процветать, если мы не хотим оставаться в изоляции и в итоге беднеть, хиреть и в конце концов прийти в полный упадок, освободив место нашим соперникам».
«Вести» (Венгеров и Стиннес) был мощный концерн, известный своими связями с крупным немецким промышленником Хуго Стиннесом. Вскоре после его смерти (в апреле 1924 года) руководители фирмы в течение лета вступили в контакт с «Пате консортиум» и предложили внести несколько миллионов в его престижную продукцию. В октябре 1925 года «Вести» кончила свое существование. Но ее проекты и контракты перешли к «УФА», которая подписала соглашения о совместном производстве с Сапеном и «Синэ-роман».
Бездействие крупных французских киностудий привело к их использованию несколькими немецкими фирмами. Макс Мак в Бют-Шомон, в студиях Гомона, вел съемки фильма «Мадам Пютифар» для берлинской фирмы «Акциен гезельшафт фюр фильм», когда в апреле 1924 года туда пришло известие, что Леон Гомон подписал контракт с «Метро — Голдуин».
Сначала говорили лишь о простом договоре по прокату во Франции картин американской фирмы, но несколько месяцев спустя стали говорить, что французское предприятие было поглощено мощной американской компанией, и это вызвало сильное волнение в корпорации (кинематографистов), которых «Синемато» старалась успокоить в объяснении, данном его новым директором Пьером Арле (30 мая 1925 года):
«Когда мсье Гомон подписывает контракт с «Лоев-Метро», он облегчает ввоз во Францию иностранного товара. Это так. Но когда указанный товар обращается в стране, он тащит за собой доллары до тех пор, пока не начнет приносить только франки… Эти доллары циркулируют и дают приплод. Кто же ими пользуется? Кто на них живет? Иностранцы? Ничего подобного. Французские работники получают на эти доллары приличное жалованье. А если бы эти доллары не пересекли Атлантический океан, они остались бы без работы… Как сказал господин Шлесс, директор «Фёрст нэйшил», «это нашествие странным образом благоприятно».
Оборот, который приняли соглашения «Гомон — Метро — Голдуин», вызвал, как сообщает тот же номер «Синемато», бурную реакцию внутри Профсоюзной кинематографической палаты (основана в 1912 году продюсерами, прокатчиками и киноинженерами) и связанных с ней промышленных предприятий. На собрании под председательством Жюля Демариа «многие возмущались тем, что одно из самых старых французских предприятий перешло в руки американского промышленника». Один из редакторов «Синемато», посланный в Бют-Шомон, не застал там Леона Гомона, путешествовавшего по Испании, но получил следующее заявление от мсье Костиля — «правой руки» Гомона: «Не было и речи о продаже чего-либо «Метро — Голдуин». Мсье Леон Гомон хотел просто обеспечить своему предприятию снабжение фильмами программ, которые он не мог заполнить собственной продукцией, даже прибегая к помощи других французских предпринимателей.
Ведь ни для кого не секрет, что предприятия Гомона отказались выпускать фильмы, за исключением продукции Фейада, которую продолжает зять Гомона — Морис Щанпре. За это нас ругают, однако платит не тот, кто советует. Мы не собираемся бросать на ветер деньги наших акционеров, производя фильмы, которые, выйдя на французский и несколько мелких европейских рынков, не позволят нам справедливо возместить вложенный капитал.
К тому же наши соглашения временные, — добавил мсье Костиль, указав, что они заключены на пять лет и касаются всей сети кинозалов, имеющихся у фирмы во Франции, в Бельгии, Швейцарии, Северной Африке, Сирии, Палестине и Египте».
В ответ на вопрос, заданный ему немного позже в Барселоне, Леон Гомон подтвердил, что он подписал контракт с американцами, исходя из принципа «лучше объединиться, чем драться», и что он не намерен отказываться от производства навсегда; выгоды этой сделки позволят ему через несколько лет купить кинозалы во всей Европе, и на этой базе можно будет восстановить производство во Франции.
Заявление его отнюдь не принесло успокоения, особенно тогда французское общество приняло фирменный знак «Г. М. Г.» («Гомон — Метро — Голдуин»), а «Гомон палас», в то время самый вместительный кинозал в Европе, стал называться «Гомон — Лоев — Метро-палас».
Группа «Сапен — Пате консортиум», которая в ту пору вела переговоры с Берлином, воспользовалась этим обстоятельством и начала яростное наступление на Гомона, напечатав в октябре-1925 года в газетах «большой пятерки» парижской прессы и ряде провинциальных газет решительный протест, который был прокомментирован Жаном Виньо, директором еженедельника «Синэ-мируар», принадлежащего газете «Пти паризьен», одной из «большой пятерки».
«В мире кинематографа только и разговоров, что о наступательном союзе, заключенном несколькими американскими предприятиями, среди которых мы видим и представителей одной французской фирмы.
Поделиться книгой: