Любовь и зло

— Я ничего не делал! Нет у нас такого растения!

— Неправда, такое растение есть, — возразил старик. — И это ты принес его в дом. Я помню. Его пурпурные цветки невозможно забыть, увидев однажды.

— Это подарок кого-то из наших бразильских друзей, — произнес Лодовико. Он казался уязвленным в самое сердце и опечаленным. — Прекрасное цветущее деревце для сада с прекрасными цветками. Я ни от кого не прятал растение. И мне ничего не известно о его силе. Да и кому известно? — Он поглядел на меня. — Вот ты знаешь! — бросил он мне. — И твой друг-иудей, Виталь, главный в вашем заговоре, знает. Вы же оба поклоняетесь сатане! Наверное, сам сатана рассказал вам, на что способно это растение? Если моя икра и опасна, то только из-за того яда, который вы добавили в нее. — Он снова зарыдал в три ручья, что так хорошо ему удавалось. — Как это мерзко, сделать такое с моим братом!

Синьор Антонио покачал головой. Он не сводил глаз с Лодовико.

— Нет, — проговорил он шепотом. — Никто из них не делал ничего подобного. Это ты принес дерево. И ты принес в дом икру.

— Отец, они чернокнижники, эти люди. Они злодеи!

— Они ли? — переспросил синьор Антонио. — И кто же из наших бразильских друзей прислал нам в дар такое необычное растение? Сдается мне, что ты сам купил его уже в Риме, принес в дом и поставил рядом со своим письменным столом, за которым сочиняешь и делаешь переводы.

— Да нет же, это подарок! Я только не помню, когда он прибыл.

— Зато помню я. И было это совсем недавно, именно в то самое время, когда ты, сын мой Лодовико, горячо проникся идеей, будто бы черная икра восстановит угасающие силы брата.

Все это время Никколо с тревогой наблюдал за происходящим. Он смотрел влево, на отца, вправо, на брата, на священников, когда они вставляли свои вопросы. Пока говорил я, он не сводил с меня пронзительного, полного ужаса взгляда.

И теперь он подался вперед и взял в дрожащую руку блюдечко с икрой.

— Не надо, не трогай! — воскликнул я. — Не подноси близко к лицу. От нее щиплет глаза. Ты же помнишь?

— Я тоже помню, — сказал синьор Антонио.

Один из священников протянул руку к блюдцу, но Никколо уже поставил его на парчовое покрывало на кровати и теперь глядел на икру так, словно это было живое существо, словно перед ним играло пламя свечи.

Он взял в руку серебряную ложечку.

Отец неожиданно выхватил у него ложку, опрокинув блюдце, икра вывалилась на покрывало, оставив на ткани черное пятно.

Лодовико, не сумев совладать с собой, отпрянул от постели, когда икра рассыпалась. Он инстинктивно отскочил назад. И только тогда понял, что наделал. Он взглянул на отца.

В руке юноша по-прежнему сжимал кинжал.

— Ты думаешь, это я виноват? — с нажимом спросил он у отца. — Уверяю тебя, в икре нет никакого яда. А это просто пятно, которое запросто отстирают прачки. Но никакого яда нет!

— Идемте со мной в оранжерею, — предложил я. — Я покажу вам дерево. Найдите животное, какое не жалко. Я покажу вам, на что способен этот яд. Я покажу, как сильно пачкаются смертоносные семена и как легко спрятать их в черной икре.

Вдруг Лодовико кинулся на меня с кинжалом. Я умел защищаться: ударив его по кисти ребром ладони, я выбил кинжал, и тогда Лодовико голыми руками вцепился мне в горло. Я выбросил вверх руки и резко развел в стороны, вынуждая противника разжать пальцы этим внезапным и сильным движением.

Он отшатнулся назад, смущенный моими простыми приемами. Хотя в наше время, когда боевым искусствам учат даже детей, они никого бы не удивили. Мне стало стыдно за свое горячее желание подраться с Лодовико.

Один из стражников взялся за кинжал.

Лодовико стоял, дрожа всем телом, затем, преисполненный отчаяния, он провел пальцами по пятну на покрывале, собрал несколько икринок и положил в рот.

— Вот, смотрите, говорю вам, меня оклеветали! Меня оговорили злобные иудеи, они желают моей гибели по одной-единственной причине: мне известно об их преступлении, о том, что они сделали с Никколо.

Лодовико облизнул губы. Он проглотил крохотную порцию икры, поэтому ему не составило труда скрыть действие яда.

Снова наступила гробовая тишина. И эту тишину внезапно нарушил Никколо.

— Брат, — прошептал он. — Все это случилось из-за Летиции?

— Ложь! — громко запротестовал Лодовико. — Как ты мог такое подумать?

— Если бы я только знал, — проговорил Никколо. — Ведь кто она для меня? Всего лишь одна из множества красивых девушек, на которых можно жениться. Если бы я только знал…

Синьор Антонио смотрел на Лодовико горящими глазами.

— Из-за Летиции? — шепотом переспросил он.

— Уверяю тебя, иудеи околдовали его. Говорю же, это они подложили отраву в икру, я ни в чем не виноват! — Лодовико рыдал, он был вне себя от злости, он что-то шептал и бормотал себе под нос и наконец проговорил: — Это он, Виталь, принес в дом растение. Теперь я вспомнил. Иначе откуда ему и его приятелю узнать о силе яда? Говорю тебе, вот он, этот Тоби, сам во всем признался.

Старик лишь скорбно покачал головой.

— Идемте, — произнес синьор Антонио. Он жестом велел вооруженным стражникам взять Лодовико под руки. Затем старик взглянул на меня. — Проводи нас в оранжерею и покажи источник яда.

8

Лицо молодого человека подергивалось от злости. Та же самая артистичность, какая недавно помогала Лодовико с такой легкостью изображать скорбь, теперь обратила его лицо в маску гнева. Он отпихнул от себя вооруженных стражей и шел сам, высоко подняв голову, пока мы спускались во двор и входили, все, кроме, разумеется, Никколо, в оранжерею.

Дерево в кадке стояло на прежнем месте, и я показал мелкие черные семена, уже успевшие упасть на землю. Показал наполовину увядшие цветки, в которых зрел яд.

Кого-то из слуг послали найти бродячую собаку, и скоро на широкой лестнице раздался цокот когтей обреченного животного.

Виталь с ужасом смотрел на багровые цветки. Синьор Антонио удостоил их лишь беглого взгляда, а оба священника холодно взирали на нас с Виталем, как будто это все-таки мы были виноваты в произошедшем.

Пожилая служанка, испуганная и недоумевающая, поставила глиняную миску перед несчастным, умирающим с голоду псом и пошла за водой.

Я снова натянул перчатки, которые снял, собираясь играть на лютне, и с помощью кинжала Лодовико собрал семена в кучку, затем огляделся по сторонам, ища, чем бы их измельчить. В моем распоряжении имелась только рукоять кинжала.

И я воспользовался ею, чтобы растереть семена в порошок, добрую щепотку которого бросил в миску с водой. Добавил еще щепоть и еще.

Животное с жадностью вылакало воду, облизало миску, после чего немедленно забилось в судорогах. Собака завалилась набок, затем перевернулась на спину и задрожала в агонии. Спустя миг она начала коченеть, а глаза остекленело уставились в пустоту.

Все наблюдали за этой сценой с ужасом и омерзением, все, включая меня.

Зато Лодовико пришел в ярость, он окинул пронзительным взглядом священников, отца, затем собаку.

— Клянусь, я ни в чем не виноват! — объявил он. — Вот иудеи знают о яде. Иудеи и принесли его сюда. Да это же сам Виталь, этот жид, притащил растение в дом…

— Ты опровергаешь собственные слова, — произнес Антонио. — Ты лжешь. Ты запинаешься. Ты, словно трус, умоляешь поверить тебе!

— Говорю же, я не причастен к этому преступлению! — в отчаянии выкрикнул Лодовико. — Иудеи околдовали меня, как околдовали моего брата. Если это сделал я, то сделал во сне, и я ничего об этом не помню. Это во сне я ходил и исполнял все, что они мне приказывали. Что ты знаешь об этих иудеях? Ты рассуждаешь об их священных книгах, но что тебе известно об этих книгах? Разве не их черные книги толкнули меня на преступление? Разве не ярость того демона, который прямо сейчас беснуется в проклятом доме?

— Синьор Антонио, — заговорил пожилой священник, тот, у которого было строгое, но не злое лицо. — Об этом демоне тоже необходимо поговорить. Даже на улице слышно, как он завывает. Разве случившееся не может быть вызвано демоном? Я уверен, что может.

У Лодовико наготове была тысяча оправданий: да, это виноват демон, да, он действовал, подчиняясь его злобной воле, ведь никто и помыслить не мог, насколько силен демон, и так далее.

Однако суровому Антонио не нужно было ни одного из них. Он смотрел на незаконнорожденного сына, и на лице его была написана неизбывная скорбь, однако он не пролил ни слезинки.

— Как же ты мог? — шепотом спросил он.

Внезапно Лодовико вырвался из рук стражников, которые стояли по бокам от него, почти не удерживая.

Юноша кинулся к дереву с пурпурными цветками и выгреб из кадки горсть черных семян. Он схватил столько, сколько поместилось в руку.

— Остановите его! — выкрикнул я. Бросился на Лодовико, оттолкнул назад, но молодой человек поднес ладонь к губам раньше, чем я успел ему помешать, и впихнул в раскрытый рот пригоршню земли с семенами. Я ударил его по руке, но было поздно.

Стражники кинулись к нему, вслед за ними — отец.

— Надо вызвать у него рвоту, — с отчаянием в голосе проговорил Виталь. — Пустите меня к нему, разойдитесь.

Но я понимал, что все это уже бесполезно.

Я отошел в сторону, охваченный горем. Как я допустил, чтобы такое произошло! Какой кошмар! Ведь именно это я хотел сделать с Лодовико, представляя себе, как хватаю горсть семян и запихиваю ему в рот, и вот он сам осуществил мою зловещую мечту. Как же я позволил ему совершить такое чудовищное деяние? Почему не нашел никакого способа отвратить его от цели?

Лодовико поглядел на отца. Он задыхался и вздрагивал. Стражники попятились, один лишь синьор Антонио поддержал Лодовико, когда тот забился в судорогах, оседая на пол.

— Господь Милосердный! — зашептал синьор Антонио. И я вместе с ним.

«Господь Милосердный! Смилуйся над его бессмертной душой. Отец наш Небесный, прости ему его безумие».

— Колдовство! — проговорил умирающий, и вместе с последним словом изо рта вырвалась слюна, смешанная с грязью. Стоя на коленях, Лодовико упал головой вперед, лицо его исказилось, и все тело забилось в конвульсиях.

Затем он перекатился на бок, только ноги все еще подрагивали, а исказившееся лицо окоченело, как до того окоченел несчастный бездомный пес.

А я, я, живущий через сотни лет от этого мгновения, в далеком краю, сам использовавший этот яд против многих, мог только стоять и беспомощно смотреть на мертвое тело. Какая чудовищная ошибка, что я, посланный сюда в ответ на молитвы, спровоцировал самоубийство.

Все мы стояли молча.

— Он был моим другом, — прошептал Виталь.

Когда старик начал подниматься, Виталь подхватил его под локоть.

В воротах появился Никколо. Он стоял, не произнося ни звука, в длинной белой ночной рубахе, с босыми ногами, и, дрожа, глядел на тело брата.

— Уходите, все уходите, — велел синьор Антонио. — Оставьте меня наедине с сыном. Оставьте меня.

Однако пожилой священник не спешил уходить. Он был потрясен не меньше, чем все остальные, однако собрался с силами и проговорил негромко, с негодованием в голосе:

— Но не допускаете ли вы хотя бы на миг, что здесь замешана черная магия? Что ваши сыновья попали в столь плачевное положение из-за вмешательства иудеев?

— Помолчите, отец Пьеро, — ответил старик. — Никакая это не магия, а простая зависть! А я не сознавал того, что творю, не хотел понимать. Пока что оставьте меня все. Дайте мне побыть одному и оплакать сына, которого я отнял у матери. Виталь, отведи нашего больного в постель. Теперь он скоро поправится.

— Ну а демон, разве он не беснуется по-прежнему? — спросил священник. Но никто его не слушал.

Я смотрел на покойника. Я был не в силах говорить. Не в силах думать. Я понимал, что все, кроме старика, выходят из оранжереи и что я тоже должен уйти. Однако я никак не мог отвести глаз от бездыханного тела. Я думал об ангелах, но без слов. Я взывал к невидимому царству, существующему рядом с нашим миром, к созданиям, полным мудрости и сострадания, которые, должно быть, сейчас уже окружили душу покойного, однако на ум не шли ни утешительные слова, ни образы. Я потерпел неудачу. Я потерял одного, хотя и спас другого. Неужели в этом и заключалась моя задача? Спасти одного брата и довести другого до самоубийства? Это весьма сомнительно. И ведь до самоубийства его довел именно я, в том нет сомнений.

Подняв голову, я увидел старого Пико, он стоял в воротах, жестами предлагая мне поторопиться. Все остальные уже покинули это место.

Я поклонился, проскользнул за спиной синьора Антонио и вышел из оранжереи в главный двор.

У меня кружилась голова. Кажется, где-то рядом со мной стоял отец Пьеро, но я не смотрел на людей вокруг.

Увидел только открытую калитку, ведущую на улицу, и два размытых силуэта слуг, ждущих рядом. Я шагнул к калитке и вышел вон.

Никто ни о чем меня не спросил. Никто, кажется, меня даже не заметил.

Я, не сознавая себя, вышел на людную площадь и на миг поднял голову к темнеющим серым небесам. Каким изумительно настоящим и осязаемым был этот мир, куда я попал: с каменными домами, выстроенными вплотную друг к другу, в которых обитает множество людей, с возвышающимися тут и там башнями. Как прочны темно-коричневые стены палаццо напротив и как реален шум разношерстной толпы, эти беззаботные разговоры и смех.

Куда я иду? Что буду делать теперь? Мне хотелось помолиться, войти в церковь, опуститься на колени и помолиться, но разве это возможно, когда на одежде желтая нашивка? Как я посмею перекрестить лоб? Люди подумают, что я надругался над собственной верой.

Я чувствовал себя потерянным и сознавал только, что удаляюсь от того места, где должен находиться. А когда я подумал о душе Лодовико, уносящейся сейчас в бескрайнюю неизвестность, то окончательно пришел в отчаяние.

9

Я остановился. Оказалось, я нахожусь в узком грязном переулке, насквозь пропитавшемся вонью сточных канав. Снова пришла мысль, не поискать ли церковь, место, где можно опуститься в полумраке на колени и попросить Господа о помощи в этом деле, но меня снова остановило воспоминание о круглой желтой нашивке слева на груди.

Мимо меня в обе стороны двигались люди, некоторые вежливо меня огибали, кто-то толкал плечами, отодвигая с дороги, многие заходили в открытые двери таверн и пекарен. С уличной вонью смешивались ароматы жареного мяса и свежего хлеба.

Внезапно я ощутил такой упадок духа, что был не в силах двигаться дальше, и, отыскав узкий простенок между прилавком с текстилем и лотком книготорговца, я обнял лютню, прижал к груди, словно ребенка, и привалился спиной к стене, приходя в себя и пытаясь разглядеть над головой узкую полоску неба.

Свет быстро угасал. Становилось прохладно. В лавках зажигали фонари. По улице прошел слуга с факелом, вслед за которым прошествовали два элегантно одетых молодых человека.

До меня вдруг дошло, что я понятия не имею, какое здесь время года, та же ли поздняя весна, какая была в моем времени? Однако и «Миссион-инн», и моя обожаемая Лиона казались сейчас невероятно далекими, словно я видел их во сне. Правда, и то, что когда-то я был Лисом-Счастливчиком, наемным убийцей, казалось таким же нереальным.

Я снова помолился о спасении души Лодовико. Но слова отчего-то показались лишенными смысла после постигшего меня поражения, а в следующее мгновение я услышал рядом с собой чей-то голос:

— Ты вовсе не обязан носить эту нашивку.

Не успел я поднять глаза, как ощутил, что нашивку сорвали с бархатной туники. Передо мной стоял высокий молодой человек, великолепно одетый, весь в бордовом бархате, в темных чулках и черных сапогах. При нем был меч в ножнах, украшенных каменьями, а на плечах красовался короткий плащ из серого бархата, такой же тонкой выделки, как и бархат туники.

Незнакомец носил длинные волосы, примерно как у меня, только каштановые, очень густые и завитые локонами. Его лицо удивляло своей симметричностью. Глаза у него были большие темно-карие, а полные губы — по-настоящему красиво очерчены.

В затянутой в перчатку правой руке он держал круглую желтую нашивку, которую с такой легкостью сорвал, — в следующий миг он скомкал ее и засунул за пояс.

— Она тебе не нужна, — сообщил он доверительным тоном. — Ты же слуга Виталя, а он и все его домочадцы и слуги освобождены от обязанности носить нашивку. Ему следовало сказать тебе, что ты можешь избавиться от этого знака.

— Но зачем, разве это важно? — удивился я.

Молодой человек снял с левой руки переброшенный через локоть короткий плащ из алого бархата и накинул мне на плечи. Затем он надел на меня меч, затянув ремень. Я изумленно уставился на инкрустированную драгоценными камнями рукоять меча.

— Что это значит? — спросил я. — Кто ты такой?

— Настало время тебе немного отдохнуть и подумать, — проговорил незнакомец тем же мягким, доверительным тоном. — Я пришел, чтобы ненадолго забрать тебя отсюда, дать тебе возможность спокойно поразмыслить.