Любовь и зло

Я на мгновение задумался, не зная, как лучше ответить и стоит ли отвечать.

Я вспомнил о Лионе. Вряд ли стоит думать сейчас о ней, здесь, рядом с этим странным юношей.

— Я буду молиться за выздоровление твоего брата, — внезапно произнес я, неуверенно, с запинкой. — Буду молиться, чтобы он выздоровел прямо сегодня. Между прочим, такие чудеса иногда случаются. Он может совершенно неожиданно оправиться даже от такой тяжелой болезни.

Лодовико зловеще хмыкнул. Улыбка исчезла с его лица. Теперь он смотрел на меня с неприкрытой ненавистью. И, боюсь, я смотрел на него точно так же.

Он понял. Он понял, что я все знаю о нем и о том, что он сделал.

— Подобные выздоровления случаются, — настаивал я. Я боролся с собой. — В конце концов, Господь может все.

Лодовико снова внимательно посмотрел на меня, и на этот раз его лицо просто дышало злобой.

— Я бы не особенно надеялся, — проговорил он негромко, но твердо. Он выпрямился в кресле, как будто бы набираясь сил от своих слов. — Мне кажется, Никколо все равно умрет. И на твоем месте я ушел бы отсюда раньше, пока вас, иудеев, не обвинили в его смерти. И не возражай мне. Разумеется, я ни в чем тебя не подозреваю, однако если ты достаточно умен, то оставишь Виталя расхлебывать все одного. Ты прямо сейчас выскользнешь из дома и отправишься восвояси.

За свою жизнь я пережил немало мерзких и страшных моментов. Однако еще ни разу я не наблюдал, чтобы от человека так ощутимо веяло злобой, как веяло сейчас от Лодовико.

Чего ждет от меня в такой ситуации Малхия? Что я могу сделать для этого человека? Я тщетно пытался вспомнить, что говорил мне Малхия о трудностях, с какими я столкнусь здесь, о самой сути моего задания, — я не смог припомнить ни его слов, ни собственных целей.

На самом деле я жаждал прикончить Лодовико. Охваченный ужасом из-за подобных мыслей, я попытался скрыть их. Но мне все равно хотелось его убить. Хотелось схватить пригоршню этих смертельно опасных черных семян и силком впихнуть Лодовико в рот. Должно быть, я сейчас сгорю от стыда за собственные мысли: вместо того чтобы стать ответом на чьи-то молитвы, я сам рассуждаю как каком-нибудь диббук. Я сделал глубокий вдохи заговорил как можно спокойнее:

— Твоего брата еще возможно спасти. Он может начать поправляться с этого самого дня.

В глазах Лодовико загорелся какой-то не поддающийся наименованию огонек, а затем он снова окаменел, уже не стараясь скрыть враждебность:

— Ты просто дурак, если задержишься здесь хотя бы еще на миг, — проговорил он шепотом.

Я на секунду уставился в пол, быстро сказал про себя коротенькую молитву и проговорил вслух как можно мягче и деликатнее:

— Я буду молиться о выздоровлении твоего брата.

А затем ушел со двора.

7

Я вывел Виталя из комнаты больного в коридор.

— Твой друг действительно отравлен, и яд этот очень опасен. Попробуй скормить икру бродячей собаке, и она погибнет прямо у тебя на глазах.

— Но кто это делает?

— Мне неприятно говорить об этом, но отравитель — брат нашего пациента. Только ты не сможешь обвинить его публично. В подобное обвинение никто не поверит. А сделать нужно вот что. Немедленно прикажи, чтобы больному дали молока, и как можно больше. Настаивай на том, что только белая пища способна укрепить его дух. Ничего, кроме белой пищи, в которой сразу заметно инородное вкрапление.

— Думаешь, это поможет?

— Знаю, что поможет. Яд взят с дерева, которое растет в оранжерее внизу. Черные семена. Они пачкают все, к чему прикасаются. Черные семена от пурпурных цветков.

— О, мне знаком этот яд! — воскликнул Виталь. — Он из Бразилии. Там это дерево называют Багровой Смертью. Я читал о нем в медицинских книгах на иврите. Сомневаюсь, что доктора, читающие только на латыни, знают об этой отраве. Сам я никогда не видел яда воочию.

— А я видел! Говорю тебе, на дереве в оранжерее этого яда огромный запас. И он настолько опасен, что собрать семена без перчаток невозможно, мне потребуется для них кожаный мешочек.

Виталь поспешно вынул из кармана туники такой мешочек, вытряхнул из него золото, переложив в кошель, и отдал мешочек мне.

— Вот, держи, сумеешь теперь собрать семена? И не узнает ли наш подозреваемый, чем ты занимаешься?

— Не узнает, если ты отвлечешь его внимание. Позови синьора Антонио. Позови Лодовико. Настаивай на том, чтобы они оба выслушали тебя. Скажи, что, по твоему мнению, черная икра не помогает пациенту. Скажи, что больной должен принимать молоко. Настаивай на том, что молоко успокоит желудок и впитает в себя все вредоносные вещества, которые терзают тело Никколо. Скажи, что лучше всего подошло бы женское молоко. Но и коровье сгодится, и козье тоже, и еще сыр, белый сыр самого лучшего качества.

Чем больше удастся проглотить больному, тем лучше. А я пока займусь источником отравы.

— Но как я объясню, откуда мне известно все это?

— Скажешь, что ты молился, глубоко задумался, и тебя осенило: все неприятности начались с того момента, как больному стали давать икру.

— Так оно и было, это чистая правда!

— Настаивай на том, чтобы больного напоили молоком. Любящий отец не увидит в молоке ничего подозрительного. И никто другой не увидит. Я же тем временем вернусь в оранжерею и соберу как можно больше ядовитых семян. Правда, нам неизвестно, сколько их успел запасти для своих целей убийца. Полагаю, что немного. Семена слишком ядовиты. Он наверняка собирал маленькими порциями, когда возникала нужда.

Лицо Виталя потемнело. Он покачал головой.

— Ты утверждаешь, что это делал Лодовико.

— Я в том уверен. Но сейчас главное — дать больному молока.

Я поспешил вниз, в маленький двор. Ворота оказались заперты. Я осторожно попытался отжать створку, но у меня ничего не получилось. Единственный выход — сбить замок, однако этого делать не стоит.

Ко мне подошел один из многочисленых слуг, морщинистый старик, одежда на котором больше походила на обноски. Он тихо спросил, не может ли чем помочь.

— Где синьор Лодовико? — поинтересовался я, делая вид, будто бы просто искал молодого хозяина.

— С отцом и священниками.

— Священниками?

— Мне хотелось бы предостеречь вас, — зашептало это худосочное беззубое существо. — Уходите из этого дома, пока еще есть возможность.

Я внимательно поглядел на слугу, но он лишь затряс головой и удалился, бормоча что-то себе под нос, а я остался стоять перед запертыми воротами. В глубине двора я видел яркие пурпурные цветки, которые собирался оборвать. Понятно, что сейчас уже нет времени на исполнение задуманного плана. К тому же это, возможно, далеко не лучший план.

Когда я снова оказался в передней перед спальней Никколо, вошел синьор Антонио с двумя пожилыми священниками в длинных черных сутанах и с поблескивающими на груди распятиями. Лодовико держал отца под руку. Он опять заливался слезами, но, заметив меня, бросил в мою сторону взгляд, острый, словно кинжал.

Он даже не пытался принять радушный вид. Более того, на лице молодого человека было написано торжество. И священники поглядели на меня с нескрываемым подозрением, а вот синьор Антонио, кажется, был сильно озабочен.

Из-за двери я слышал, как Виталь приказывал кому-то вынести икру вон. Другой человек принялся ему возражать, Никколо тоже заспорил, но я не расслышал всего, что было сказано.

— Молодой человек, — обратился ко мне синьор Антонио, — пойдешь с нами.

Вслед за ним шли еще два человека, это были вооруженные стражники. У каждого за поясом виднелся кинжал, а у одного был меч.

Я первым вошел в спальню больного. С Виталем спорил Пико, а икра так и стояла на прежнем месте.

Никколо лежал с полузакрытыми глазами, губы у него пересохли и потрескались. Каждый вдох давался с трудом.

Я молился, чтобы мы успели со своей помощью.

Стражники встали у стены за креслом, в котором я сидел, играя на лютне. Все остальные столпились у постели.

Синьор Антонио окинул меня долгим взглядом, а затем посмотрел на Виталя. Что до Лодовико, тот все это время заливался слезами, очень убедительно, как и прежде.

— Проснись, сынок, — позвал синьор Антонио. — Проснись, выслушай правду из уст своего брата. Боюсь, молчать больше нельзя, и, лишь высказав все вслух, мы сумеем избегнуть несчастья.

— В чем дело, отец? — спросил больной. Он казался еще слабее, чем раньше, хотя икра стояла нетронутая там, где ее поставили.

— Говори, — велел синьор Антонио Лодовико.

Молодой человек замялся, утер слезы шелковым носовым платком, а затем произнес:

— У меня нет иного выбора, я должен рассказать, что Витяль, наш доверенный друг, наш названый брат, наш компаньон, на самом деле околдовал моего брата! Никколо резко сел, выказав такую силу, какой я до сих пор не наблюдал в нем.

— Как ты смеешь говорить такое? Ты же знаешь, что мой друг не способен на подобную низость. Как околдовал и чего ради?

Лодовико снова зарыдал и, раскинув руки, развернулся к отцу.

— Это мне неведомо, сынок, — проговорил Антонио, — но Виталь горячо заверял меня, что станет присматривать за домом, где живет сейчас. За домом, в котором я поселил его, пока ты болен, за домом, что я предназначил в дар тебе и твоей невесте. Виталь призвал злобного духа, который исполняет его поручения, и посредством этого злобного духа он довел тебя до тяжелой болезни, чтобы ты умер, а дом достался ему одному. Об этом он молился своему Богу. Он молился об этом, а Лодовико случайно подслушал его молитвы.

— Это ложь! Я не молился ни о чем подобном, — возмутился Виталь. — Я живу в доме по вашей просьбе, по вашей же просьбе привожу в порядок старинную библиотеку, разбираю древние манускрипты на иврите, оставшиеся от того старика, который жил в доме раньше. Но я никогда не молился злому духу, не просил его ни о какой помощи, и мне и в голову не пришло бы причинить подобное зло моему лучшему другу.

Виталь с недоверием глядел на Антонио.

— Как вы можете обвинять меня в подобном преступлении? Неужели вы думаете, что в надежде заполучить палаццо, который я мог бы купить за свои деньги, я вдруг пожертвовал бы жизнью самого близкого друга? Синьор, вы просто убиваете меня!

Синьор Антонио внимательно выслушал его, как будто бы еще не приняв ничьей стороны.

— Но разве в этом доме нет синагоги? — вопросил один из священников, тот, что выше ростом и, судя по виду, старше.

У него были темные волосы с проседью и острые черты лица. Но в выражении лица не наблюдалось жестокости. — Разве там, в Ковчеге, не обнаружились свитки с вашей Торой?

— Все это там есть, это правда, — подтвердил Виталь. — И все это уже было там, когда я переехал. И всем известно, что вещи остались от иудея, который жил в доме раньше. Двадцать лет эти свитки пролежали под слоем пыли.

При этих словах синьор Антонио как будто пришел в сильное волнение. Однако ничего не сказал.

— И ты никогда не использовал найденные манускрипты, чтобы творить злые молитвы? — спросил второй священник, более робкий с виду, зато теперь дрожавший от плохо скрываемого возбуждения.

— Я могу признаться перед всеми, что не использовал свитков в своих молитвах, — проговорил Виталь. — Если говорить откровенно, то я скорее гуманист, поэт и врач, чем правоверный иудей. Простите меня, но я не молился над свитками. Я хожу в синагогу с друзьями на субботнюю молитву, вы знаете моих друзей, они известны всем, это уважаемые в городе люди.

— Ага, — произнес старший священник. — Значит, ты утверждаешь, что не произносил священных и благочестивых молитв над этими странными книгами, и нам следует считать их сакральными книгами иудеев, а вовсе не непонятными, нечестивыми свитками с заклинаниями и тайными знаниями?

— Ты отрицаешь, что совершал подобные преступления? — спросил второй священник.

— Почему вы меня обвиняете? — воскликнул Виталь. — Синьор Антонио, я люблю вас. Я люблю Никколо. Я люблю его будущую жену как родную сестру. Вы еще со времен Падуи стали для меня настоящей семьей.

Синьор Антонио был заметно тронут, однако держался невозмутимо, как будто выдвинутые обвинения требовали от него твердости духа.

— Виталь, отвечай мне правду, — велел он. — Ты околдовал моего сына? Ты произносил над ним непонятные заклинания? Приносил ли ты клятвы врагу рода человеческого, предлагая ему смерть христианина с какой-то темной целью?

— Никогда, ни разу в жизни я не обращался к врагу ни с единым словом! — ответил Виталь.

— Тогда почему мой сын так ужасно болен? Почему он угасает день ото дня? Почему он так терзается и почему демон в эту самую минуту беснуется в твоем доме, как будто с нетерпением ожидая, когда ты исполнишь его мрачное поручение?

— Лодовико, это ты сделал? — спросил Виталь. — Ты убедил в подобных глупостях всех, кто пришел сейчас сюда?

— Позвольте мне сказать, — вмешался я. — Я для вас человек чужой, однако мне не чужды причины, вызвавшие хворь вашего сына.

— Но кто ты такой, чтобы мы выслушивали твое мнение? — спросил пожилой священник.

— Я путешествую по миру, изучаю естественные науки, растения и редкие цветы, даже яды, чтобы находить от них противоядие.

— Замолчи! — выкрикнул Лодовико. — Как ты смеешь вмешиваться в семейные дела! Отец, прикажи музыканту уйти. Он же просто прислужник Виталя.

— Не совсем так, синьор Антонио, — возразил Виталь. — Этот человек многому меня научил. — Он обернулся ко мне, и я прочел написанный на его лице страх и неприкрытое сомнение, что все, рассказанное мною, может оказаться неправдой, ведь теперь исход дела зависит только оттого, насколько верны мои слова.

— Синьор, — обратился я к отцу семейства. — Вот перед вами стоит черная икра.

— Из папского дворца! — вставил Лодовико. И разразился потоком слов, пытаясь заглушить меня. Но я не сдавался.

— Вы видите перед собой икру! — повысил я голос. — Она черная, соленая на вкус. Вы и сами прекрасно знаете, какая она. Так вот, уверяю вас, если вы съедите четыре, возможно, пять ложечек, то уже скоро побледнеете и покроетесь липким потом, как и ваш сын. Более того, человек преклонных годов, как вы, может даже сразу умереть от такого количества.

Оба священника уставились на небольшой серебряный поднос с блюдцем икры, и оба инстинктивно отодвинулись подальше.

— Синьор, — продолжал я. — В вашей оранжерее, позади большого двора, имеется растение, известное в Бразилии под именем Багровая Смерть. И я утверждаю, что одного черного семечка этого растения довольно, чтобы довести человека до серьезной болезни. А постоянное употребление этих семян, размолотых и подмешанных в соленую пищу, наверняка приведет человека к гибели.

— Я тебе не верю! — прошептал старик. — Кто пошел бы на такое преступление?

— Ты лжешь! — выкрикнул Лодовико. — Изобретаешь нелепую ложь, чтобы защитить своего покровителя, и кто знает, в каких грехах замешаны вы оба!

— Тогда отведай икры, — предложил я. — Только съешь не одну маленькую ложечку, какой пытался накормить брата, а съешь все. И мы увидим, как правда выйдет наружу. Но если и этого недостаточно, я могу отвести вас вниз и показать растение, доказав его смертоносную силу. Найдите какое-нибудь бродячее животное с римских улиц и скормите ему семена растения, и вы увидите, как несчастное создание задрожит и немедленно скончается у вас на глазах.

Лодовико выхватил из рукава кинжал.

Священники тут же принялись кричать, чтобы он успокоился, держал себя в руках, не валял дурака.

— Неужели ты собираешься есть икру кинжалом? — удивился я. — Возьми серебряную ложечку. Так будет удобнее.

— Все сказанное этим человеком — ложь! — закричал Лодовико. — Кто из живущих под этой крышей сделал бы такое с моим братом? Кто посмел бы? А эта икра с кухни самого святейшества папы. Это просто омерзительная ложь!

Наступила тишина, как будто кто-то внезапно прозвонил в колокол.

Синьор Антонио внимательно разглядывал своего незаконнорожденного сына, который по-прежнему стоял передо мной, сжимая кинжал. Я почти не смотрел на него, застыв в прежней позе с лютней за плечом. Что же касается Виталя, молодой доктор побледнел, его била дрожь, он был готов разразиться слезами.

— Зачем ты это сделал? — спросил синьор Антонио негромко, его вопрос явно адресовался Лодовико.