Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды днем, когда я дошел как раз до этого места в своем повествовании, к нам домой пришел мистер Ф. Скотт Фицджеральд и, пробыв довольно долго, вдруг уселся в камин и не желал (или, может быть, не мог, читатель?) встать и позволить этому самому камину, пожирая что-нибудь другое, поддерживать тепло в комнате. Я знаю, читатель, что о таких вещах предпочитают не писать в книгах, но они тем не менее случаются, и только вообразите себе, какое значение они имеют для таких парней, как мы с вами, причастных к литературе. Если вам покажется, что эта часть повествования не так хороша, как могла бы быть, помните, читатель, что изо дня в день по всему миру происходят подобные вещи. Нужно ли добавлять, читатель, что я испытываю глубочайшее уважение к мистеру Фицджеральду и буду первым, кто бросится его защищать, если кто-нибудь посмеет нападать на него! Это касается и вас, читатель, хотя мне ужасно неприятно говорить об этом вот так, открыто, рискуя порушить ту дружбу, что сложилась между нами.
P.S. От автора — читателю
Перечитав эту главу, читатель, я пришел к выводу, что она не так уж дурна. Вам она может понравиться. Я надеюсь, что понравится. А если она вам, читатель, понравится, равно как и остальная книга, не расскажете ли вы о ней своим друзьям и не попробуете ли уговорить их купить ее так же, как купили ее вы? Я имею всего двадцать центов с каждого проданного экземпляра, и хотя двадцать центов в наше время не бог весть какие деньги, в совокупности получится некая сумма, если будет продано две-три сотни тысяч экземпляров. А они будут проданы, если всем книга понравится так же, как нравится она вам, читатель, и мне. И кстати: я вовсе не для красного словца сказал, что буду рад прочесть все, что вы напишете. Это не было пустым трепом. Приносите, и мы вместе будем разбирать ваши сочинения. Если вы захотите, я даже перепишу за вас кое-какие куски. И я вовсе не имел в виду какую бы то ни было критику. А если вам что-то не понравится в моей книге, просто напишите об этом Джонатану Кейпу на его домашний адрес. Они изменят все, что вы захотите. Или, если вы предпочитаете, я сам внесу изменения. Вы же знаете, читатель, как я к вам отношусь. И вы ведь не рассердились и не расстроились из-за того, что я сказал про Скотта Фицджеральда, правда? Надеюсь, что нет. А теперь я собираюсь писать следующую главу. Мистер Фицджеральд ушел, а мистер Дос Пассос уехал в Англию, и я могу вам пообещать, что это будет превосходная глава. Во всяком случае, она будет хороша настолько, насколько это в моих силах. А насколько именно это может быть хорошо, мы с вами, читатель, оба знаем по отзывам, которые печатаются на обложках моих книг, не так ли?
2
Столовая. Теперь они все в столовой. Одни не видят других. Все сосредоточены на своих. Краснокожие мужчины на краснокожих мужчинах. Белые мужчины — на белых мужчинах или белых женщинах. Краснокожих женщин здесь нет. Неужели никаких скво больше вообще не существует? Неужели Америка лишилась своих скво? Вдруг через дверь, которую она сама открыла, в столовую входит скво. На ней — лишь пара стоптанных мокасин. На спине — заплечная сумка с ребенком. У ног — собака хаски.
— Не смотрите! — закричал коммивояжер женщинам у стойки.
— Эй! Выпроводите ее отсюда! — закричал хозяин столовой.
Повар-негр грубо выталкивает скво на улицу. Все слышат, как она падает в снег. Ее хаски лает.
— Господи! К чему это все приведет? — Скриппс О’Нил вытер салфеткой испарину со лба.
Индейцы наблюдали за происшествием с бесстрастными лицами. Йоги Джонсон был не в силах пошевелиться. Официантки закрыли лица салфетками или тем, что попалось под руку. Миссис Скриппс заслонилась журналом «Американ меркьюри». Потрясенный Скриппс О’Нил чуть не лишился чувств. Когда скво вошла в столовую, что-то всколыхнулось у него внутри, какое-то смутное первозданное чувство.
— Интересно, откуда взялась эта скво? — спросил коммивояжер.
— Это моя скво, — сказал маленький индеец.
— Боже праведный! Парень, неужели ты не мог ее одеть? — сдавленно произнес Скриппс О’Нил. В его голосе слышался неподдельный ужас.
— Ее не любить одежда, — объяснил маленький индеец. — Ее — лесной индеанка.
Йоги Джонсон не слушал. Что-то внутри у него надломилось. Что-то с треском оборвалось, когда скво вошла в столовую. Это было совершенно новое чувство. Чувство, которое, как он считал, покинуло его навсегда. Было утрачено. Безвозвратно. Ушло навек. Теперь он понял, что ошибался. Теперь он снова был в порядке. По чистой случайности он обрел его вновь. А если бы эта скво не вошла в столовую? Он бы так и пребывал в заблуждении. Какие черные мысли теснились тогда в его голове! Он был на грани самоубийства. Самоуничтожения. Был готов убить себя. Прямо здесь, в столовой. Какую чудовищную ошибку он мог совершить! Теперь это ему ясно. Как нелепо он мог загубить свою жизнь. Убить себя. А теперь пусть наступает весна. Пусть она приходит. Он ждет ее теперь с нетерпением. Пусть приходит весна. Он готов к встрече с ней.
— Послушайте, — сказал он индейцам. — Я хочу рассказать вам о том, что случилось со мной в Париже.
Индейцы склонились к нему поближе.
— Белый вождь, тебе слово, — сказал высокий индеец.
— То, что, с моей точки зрения, должно было быть прекрасным, произошло со мной в Париже, — начал Йоги. — Вы, индейцы, знаете, что такое Париж? Отлично. Так вот, оказалось, что это худшее, что когда-либо со мной происходило.
Индейцы усмехнулись. Они знали свой Париж.
— Это был первый день моего отпуска. Я шел по бульвару Малерб. Мимо проезжала машина, из которой высунулась красивая женщина. Она подозвала меня, и я подошел. Она отвезла меня в какой-то дом, а точнее, в особняк, где-то на окраине Парижа, и там со мной случилось то самое, прекрасное. Потом кто-то вывел меня из дома через другую дверь, не через ту, в которую я входил. Красавица сказала, что мы больше никогда не увидимся, что она не сможет больше никогда встретиться со мной. Я хотел запомнить номер дома, но дом оказался одним из множества совершенно одинаковых особняков, составлявших целый квартал.
С того момента и до конца отпуска я только и делал, что пытался найти эту красавицу. Однажды мне показалось, что я заметил ее в театре. Но это была не она. В другой раз я мельком увидел в проезжающем мимо такси женщину, которую принял за нее, вскочил в другое такси и велел ехать следом. Но мы потеряли то такси. Я был в отчаянии. В результате вечером накануне того дня, когда мой отпуск заканчивался, я пребывал в таком отчаянии и унынии, что отправился на экскурсию в сопровождении гида из тех, что сулят показать вам
Йоги посмотрел на свою опустевшую тарелку, в которой прежде были бобы.
— С тех пор, — сказал он, — я потерял интерес к женщинам. Не могу передать, как я страдал. О, как я страдал, ребята, как я страдал! Я винил во всем войну. Я винил Францию. Я винил общее падение морали. Я винил молодое поколение. Я винил то, винил се. Но теперь я исцелен. Вот вам пять долларов, ребята, — его глаза сияли. — Съешьте еще что-нибудь. Сходите куда-нибудь. Это самый счастливый день в моей жизни.
Он встал с табурета, на котором сидел за стойкой, импульсивно пожал руку одному из индейцев, положил ладонь на плечо другому, открыл дверь и шагнул из столовой в ночь.
Индейцы переглянулись.
— Белый вождь — славный малый, — высказал свое суждение большой индеец.
— Думаешь, он был на войне? — спросил маленький индеец.
— Это вопрос, — сказал большой.
— Белый вождь сказал, он купить мне новый протез, — жалобно сказал маленький.
— Может, ты получишь нечто большее, — сказал большой индеец.
— Хорошо бы, — сказал маленький. Они снова принялись за еду.
На другом конце стойки близился к завершению семейный союз.
Скриппс О’Нил и его жена сидели рядом. Теперь у миссис Скриппс не оставалось сомнений. Она не смогла его удержать. Она пыталась, но потерпела фиаско. Она проиграла. Она знала, что ведет безнадежную игру. Теперь его уже не удержать. Мэнди снова говорила. Она говорила, говорила, говорила без умолку. В этом пульсирующем потоке литературных сплетен утонул ее, Даяны, брак. Она не смогла его сохранить. Теперь Скриппс уходит. Уходит. Уходит от нее. Даяна сидит с несчастным видом. Скриппс слушает россказни Мэнди. Мэнди говорит. Говорит. Говорит. Коммивояжер, ставший здесь уже старым другом, читает свою «Детройт ньюс». Она не смогла его удержать. Не смогла его удержать. Не смогла его удержать.
Маленький индеец встал со своего табурета у стойки и подошел к окну. Оно было покрыто толстым слоем изморози. Маленький индеец подул на замерзшее стекло, пустым рукавом своей ярко-клетчатой куртки протер глазок и выглянул наружу. И тут он внезапно отвернулся от окна и опрометью бросился на ночную улицу. Высокий индеец понаблюдал за тем, как он выбегает из столовой, не спеша покончил с едой, сунул в зубы зубочистку и только после этого отправился за другом в ночь.
3
Они остались в столовой одни. Скриппс, Мэнди и Даяна. С ними — только коммивояжер. Теперь он был старым другом. Однако сегодня нервы его оказались на пределе. Он резко свернул газету и направился к выходу.
— Всем пока, — сказал он и тоже вышел в ночь. Похоже, ничего другого не оставалось сделать. И он это сделал.
Теперь в столовой их осталось трое. Скриппс, Мэнди и Даяна. Только эта троица. Мэнди говорила. Говорила, навалившись грудью на стойку. Скриппс не сводил с нее глаз. Даяна Уже даже не притворялась, что слушает. Она знала, что все кончено. Все и было кончено. Но она решила предпринять еще одну попытку. Одну последнюю храбрую попытку. Вдруг ей все же удастся удержать его. Может, все это было лишь сном? Она постаралась придать голосу спокойствие и заговорила:
— Скриппс, дорогой, — сказала она. Ее голос все же чуточку дрожал, но она взяла себя в руки.
— Чего тебе? — резко спросил Скриппс. О, опять эта ужасная отрывистая манера говорить.
— Скриппс, милый, не думаешь ли ты, что пора домой? — Голос Даяны вибрировал. — У нас с тобой есть новый выпуск «Меркьюри». — Чтобы угодить Скриппсу, она читала теперь не «Ландон меркьюри», а «Американ меркьюри». — Его уже принесли. Мне бы так хотелось, чтобы тебя потянуло наконец домой, Скриппс, там, в этом номере «Меркьюри», есть одна замечательная вещь. Пойдем домой, Скриппс, я никогда раньше ни о чем тебя не просила. Пойдем домой, Скриппс. О, пойдем же домой.
Скриппс поднял голову. Сердце Даяны забилось сильней. Может, пойдет? Может, она его все же еще держит? Держит его. Держит его.
— Пойдем, Скриппс, дорогой, — мягко повторила Даяна. — Там есть превосходная статья Менкена о хиропрактиках.
Скриппс отвернулся.
— Так ты не идешь, Скриппс? — с мольбой в голосе спросила Даяна.
— Нет, — ответил Скриппс. — Я больше ни в грош не ставлю Менкена.
Даяна уронила голову.
— О, Скриппс, — сказала она. — О, Скриппс.
Это был конец. Теперь она получила ответ. Она потеряла Скриппса. Потеряла. Потеряла. Все кончено. Финал. Его не вернуть. Она тихо плакала. Мэнди снова говорила.
Внезапно Даяна выпрямилась. У нее осталась одна, последняя просьба. Один последний вопрос к нему. Всего один. Он, конечно, может ей отказать. Может не пойти ей навстречу. Но она все же попросит.
— Скриппс, — сказала она.
— Ну, что еще? — Скриппс в раздражении повернулся к ней. Возможно, ему было ее и жалко, он сам не знал.
— Можно мне взять птицу, Скриппс? — Голос Даяны дрогнул.
— Разумеется, — сказал Скриппс. — Почему бы нет?
Даяна подняла клетку. Птица спала, стоя на одной ноге, как в тот вечер, когда они познакомились. Как кто-то там. Ах да, как старая скопа. Старая, старая скопа из ее родного Озерного края. Она тесно прижала к себе клетку.
— Спасибо, Скриппс, — сказала она. — Спасибо тебе за эту птицу. — Ее голос снова дрогнул. — А теперь мне нужно идти.
Тихо, молча, стянув на груди шаль, прижимая к себе клетку со спящей птицей и экземпляр «Меркьюри», лишь однажды оглянувшись, чтобы в последний раз взглянуть на того, кто когда-то был ее Скриппсом, она открыла дверь и вышла в ночь. Скриппс даже головы не повернул. Он был весь сосредоточен на том, что рассказывала Мэнди. А Мэнди снова говорила.
— Эта птица, которую она только что унесла... — говорила Мэнди.
— А она что, унесла птицу? — спросил Скриппс. — Не отвлекайся.
— Ты когда-то интересовался, что это за птица, — продолжала Мэнди.
— Интересовался, — согласился Скриппс.
— Так вот, это напомнило мне историю про Госса и маркиза Буке, — продолжала Мэнди.
— Расскажи, Мэнди. Расскажи ее, — нетерпеливо попросил Скриппс.
— Мой большой друг, Форд, о котором я тебе уже рассказывала, во время войны оказался в замке маркиза. Его полк был расквартирован неподалеку, и маркиз, один из самых богатых, если не самый богатый человек в Англии, служил в полку Форда рядовым. Однажды вечером Форд сидел в его библиотеке. Это было невероятное место. Стены там были сложены из золотых слитков, облицованных изразцами или чем-то в этом роде. Я уже точно не помню.
— Не важно, продолжай, — поторопил ее Скриппс.
— Так вот, в центре стены, в стеклянном шкафу, там стояло чучело фламинго.
— Знают они толк в оформлении интерьера, эти англичане, — сказал Скриппс.
— Твоя жена ведь была англичанкой, не так ли? — спросила Мэнди.
— Из Озерного края, — ответил Скриппс. — Продолжай свой рассказ.
— Ну так вот, — продолжила Мэнди, — однажды вечером, после мессы, Форд сидел в библиотеке, когда туда вошел дворецкий и сказал: «Маркиз Буке шлет вам свое почтение, сэр, и спрашивает, можно ли ему показать библиотеку своим друзьям, с которыми он сейчас ужинает?». Маркизу позволяли ужинать не в части, а иногда и ночевать в замке. «Конечно», — ответил Форд. И вот в библиотеку входит маркиз в форме рядового в сопровождении сэра Эдмунда Госса и профессора как-его-там — я сейчас не могу вспомнить — из Оксфорда. Госс останавливается перед чучелом фламинго и говорит: «А это что такое, Буке?» — «Это фламинго, сэр Эдмунд», — отвечает маркиз. «Я не так представлял себе фламинго», — замечает Госс. «Разумеется, Госс. Так представлял себе фламинго Господь», — говорит профессор как-его-там. Жаль, что я не могу вспомнить его фамилии.
— Ерунда, это не важно, — сказал Скриппс. Глаза у него блестели. Он наклонился вперед. Что-то стучало у него внутри. Что-то, над чем он был не властен. — Я люблю тебя, Мэнди, — сказал он. — Я люблю тебя. Ты — моя женщина. То, что стучало у него внутри, уже не знало никакого удержу и никак не хотело угомониться.
— Вот и славно, — ответила Мэнди. — Я уже давно знаю, что ты — мой мужчина. Хочешь послушать еще одну историю? Кстати о женщинах.
— Давай, давай, — подбодрил ее Скриппс. — Ты вообще не должна останавливаться. Теперь ты моя женщина.
— Конечно, — согласилась Мэнди. — Эта история о том времени, когда Кнут Гамсун служил кондуктором трамвая в Чикаго.
— Продолжай, Мэнди, — сказал Скриппс. — Ты теперь моя женщина.
Он на разные лады повторил про себя последнюю фразу. Моя женщина. Моя Женщина. Она — моя женщина. Это моя женщина. Моя женщина. Однако почему-то он не испытывал удовлетворения. Где-то как-то должно было быть что-то еще. Что-то другое. Моя женщина. Теперь эти слова казались пустоватыми. Как он ни старался прогнать гротескный образ индеанки, молча входящей в столовую, тот все время стоял у него перед глазами. Эта скво. Она не носила одежды, потому что не любила ее. Выносливая, не боящаяся ночного зимнего холода. И чего только не приносит с собой весна. Мэнди говорила. Мэнди беспрерывно говорила. Мэнди рассказывает свои истории. Уже поздно, а Мэнди все говорит. Теперь она — его женщина. Он — ее мужчина. Но ее ли? Перед мысленным взором Скриппса стоит образ скво. Скво, безо всякого предупреждения входящая в столовую. Скво, которую грубо вышвыривают на холод. А Мэнди все говорит. Делится своими литературными воспоминаниями. Рассказывает подлинные истории. Во всяком случае, звучат они правдоподобно. Но достаточно ли этого? Скриппс не уверен. Она была его женщиной. Но как долго? Скриппс не знал. Мэнди говорит и говорит. Скриппс слушает. Но мысли его витают далеко. Далеко. Где они витают? Где-то там, в ночи. Где-то там, в ночи.
4
Петоски. Ночь. Далеко за полночь. В столовой горит свет. Город спит под северной луной. К северу колея железной дороги G.R. & I. бежит далеко-далеко, на самый север. Холодные рельсы простираются на север к Макинау-сити и Сент-Игнасу. Холодно шагать по ним в этот ночной час.
На север от замерзшего северного городка по рельсам, бок о бок, шагает пара. Это Йоги Джонсон идет со своей скво. На ходу Йоги молча сбрасывает с себя одежду и расшвыривает вдоль дороги. В конце концов он оказывается только в стоптанных башмаках рабочего насосной фабрики. Йоги Джонсон, голый, под луной, идет на север рядом со своей скво. Скво вышагивает рядом с ним. На спине, в заплечном лубяном коробе, она несет дитя. Йоги пытается взять у нее дитя, он его понесет. Хаски скулит и лижет Йоги Джонсону лодыжки. Нет, скво сама понесет младенца. Они идут все дальше. На север. В северную ночь.
Позади их двигаются еще две фигуры. Резко очерченные в лунном свете. Это два индейца. Те самые лесные индейцы. Они наклоняются и собирают одежду, которую разбросал Йоги Джонсон. Время от времени они что-то бормочут друг другу, неслышно ступая в лунном свете. Их острый глаз не пропускает ни одного выброшенного предмета одежды. Когда последний предмет оказывается подобранным, они поднимают головы и видят впереди себя в лунном свете две фигуры. Индейцы выпрямляются. Они изучают подобранную одежду.
— Белый вождь — франт, — замечает высокий индеец, держа в вытянутой руке рубашку с вышитой монограммой.
— Белому вождю скоро станет холодновато, — замечает маленький индеец. Он передает высокому индейцу куртку. Высокий индеец сворачивает всю одежду, все выброшенные предметы одежды, в тюк, и они поворачивают назад, к городу.
— Сохранить вещи для белого вождя или продать Армии спасения, что лучше? — спрашивает индеец-коротышка.
— Лучше продать Армии спасения, — усмехается высокий индеец. — Белый вождь, скорее всего, не вернется.
— Белый вождь вернется, — усмехается маленький индеец.
— Все равно лучше продать их Армии спасения, — усмехается высокий индеец. — Белому вождю в любом случае понадобится новая одежда, когда придет весна.
Пока они шли вдоль железнодорожной насыпи обратно в город, воздух, похоже, стал теплеть. Теперь индейцы чувствуют беспокойство. Сквозь тамариски и кедры, растущие вдоль полотна, дует теплый ветер. Сугробы вдоль насыпи начинают таять. Что-то закопошилось внутри у индейцев. Какая-то тревога. Какое-то странное языческое волнение. Дует теплый ветер. Высокий индеец останавливается, слюнит палец и поднимает его вверх. Маленький наблюдает.
— Чинук? — спрашивает он.
— Сто процентов чинук, — говорит высокий индеец. Они ускоряют шаг, направляясь в город. Теперь луна едва проглядывает сквозь облака, принесенные теплым ветром.
— Надо добраться до города, пока не началась заваруха, — усмехается высокий индеец.
— Краснокожие братья должны уже быть в строю, — нервно ухмыляется маленький индеец.
— На фабрике уже никого нет, — ухмыляется высокий индеец.
— Лучше нам поторопиться.
Дует теплый ветер. Индейцы ощущают странное томление. Они знают, чего им хочется. Весна наконец приходит в замороженный северный городок. Двое индейцев поспешно шагают по железнодорожному полотну.
Заключительное слово автора к читателю
Итак, читатель, как вам это понравилось? Мне понадобилось десять дней, чтобы написать это. Стоила овчинка выделки? Осталось только одно место, которое я хотел бы прояснить. Помните, это то место, где немолодая официантка Даяна рассказывает, как она потеряла в Париже свою мать и, проснувшись наутро по приезде, обнаружила в материнском номере французского генерала? Я подумал, что вам, бы может, было бы интересно узнать объяснение этого происшествия. На самом деле случилось так, что ее мать ночью внезапно заболела бубонной чумой, врач, которого немедленно вызвали, поставил диагноз и уведомил власти. На следующий день предстояло открытие Всемирной выставки, и только вообразите себе, как сказалось бы на этом событии известие о бубонной чуме, если бы оно дошло до публики. Поэтому французские власти предпочли, чтобы женщина просто исчезла. К утру она умерла. Генерала, которого призвали под знамена и который улегся в ту самую постель, в которой еще недавно лежала больная, я всегда считал отчаянно храбрым человеком. Впрочем, он, кажется, владел немалым пакетом акций Всемирной выставки. Так или иначе, читатель, эта таинственная история всегда представлялась мне отличным готовым рассказом, и я знаю, что вы предпочли бы получить ее объяснение непосредственно от меня, нежели видеть его искусственно вставленным в текст, где ему на самом деле не место. Однако забавно, как хитроумно французская полиция замяла инцидент и как быстро она разыскала владельца парикмахерского салона и извозчика. О чем свидетельствует эта история, так это о том, что, когда путешествуешь в одиночку или даже вместе с матушкой, нужно быть чрезвычайно осмотрительным. Надеюсь, нет ничего противозаконного в том, что я это рассказал, но я чувствовал себя обязанным, читатель, представить вам объяснение. Я не верю в долгие прощания, как не верю и в долгие браки, поэтому просто говорю вам: прощайте, читатель, желаю вам успехов и предоставляю отныне самому себе.
Поделиться книгой: