Помоги проекту - поделись книгой:
— Послушайте, — сказал коммивояжер. Он сдвинул на затылок свой котелок, наклонился вперед и сплюнул в высокую медную плевательницу, которая стояла рядом с его табуретом. — Я расскажу вам прелестную историю, которая произошла со мной однажды в Бэй-сити.
Мэнди, официантка, склонилась поближе. Миссис Скриппс придвинулась к коммивояжеру, чтобы лучше слышать. Коммивояжер смущенно посмотрел на Скриппса и погладил птицу указательным пальцем.
— Я вам ее расскажу как-нибудь в другой раз, братец, — сказал он. Скриппс понял. Из кухни через открывающуюся в обе стороны дверь донесся визгливый назойливый смех. Скриппс прислушался. Интересно, не негр ли это смеется, подумал он.
4
По утрам Скриппс медленно идет трудиться на насосную фабрику. Миссис Скриппс смотрит ему вслед из окна, пока он не исчезает в конце улицы. У нее теперь не так много времени, чтобы читать «Гардиан». Не так много времени, чтобы быть в курсе английской политики. Не так много времени, чтобы беспокоиться по поводу правительственного кризиса во Франции. Странный народ эти французы. Жанна д’Арк. Эйва ле Гальен. Клемансо. Жорж Карпентьер. Саша Гитри. Ивонна Прентам. Грок. Фрателлини. Жильбер Селд. «Дайял». Премия «Дайяла». Мэрон Мур. э э каммингс. «Огромная комната». «Ярмарка тщеславия». Фрэнк Крауниншилд. Зачем ей все это? Куда это ее заведет?
Теперь у нее был мужчина. Ее собственный мужчина. Только ее. Сможет ли она его удержать? Сможет ли удержать возле себя? Это вопрос.
Миссис Скриппс, бывшая пожилая официантка, а ныне жена Скриппса О’Нила, имеющего приличную работу на насосной фабрике. Даяна Скриппс. Даяна — ее собственное имя. Так же звали и ее мать. Даяна Скриппс смотрит в зеркало и думает: сможет ли она удержать его? Это начинало вызывать сомнения. И зачем только он познакомился с Мэнди? Осмелится ли она вмешаться, придя со Скриппсом в столовую? Нет, она не сможет. Он предпочтет ходить туда один. Она это знает. Будет ходить один и разговаривать с Мэнди. Даяна смотрела в зеркало. Сможет ли она его удержать? Сможет ли она его удержать? Эта мысль преследовала ее.
Он каждый вечер в ресторане — она не могла теперь называть заведение столовой. От этой мысли ком вставал у нее в горле и начинал душить. Теперь Скриппс и Мэнди каждый вечер разговаривали в ресторане. Девица пыталась увести его от нее. Его, ее Скриппса. Пыталась увести. Увести. Сможет ли она, Даяна, удержать его?
Эта Мэнди — она же просто потаскушка. Разве можно так вести себя? Разве можно делать такие вещи? Охотиться за чужим мужчиной? Вставать между мужем и женой? Разрушать дом? А все из-за этих бесконечных литературных реминисценций. Этих нескончаемых анекдотов. Скриппс очарован Мэнди. Это Даяна уже внутренне признала. Но она еще может его удержать. Это единственное, что сейчас имело значение. Удержать его. Удержать его. Не отпустить. Заставить остаться. Она смотрела на себя в зеркало.
Даяна подписывается на «Форум». Даяна читает «Ментор». Даяна читает Уильяма Лайона Фелпса в «Скрибнерс». Даяна ходит через весь застывший от мороза безмолвный город в Публичную библиотеку, чтобы читать литературное обозрение «Бук ревью». Даяна ждет почтальона, который приносит «Букмен». Даяна, стоя под снегом, ждет, когда почтальон принесет «Субботнее литературное обозрение». Даяна, так и оставшись с непокрытой головой, стоит в сугробе, который становится все более глубоким, и ждет, когда почтальон принесет ей литературное приложение к «Нью-Йорк таймс». Но поможет ли это? Удержит ли его?
Поначалу так казалось. Даяна выучивала передовицы Джона Фаррара наизусть. Скриппс сиял от радости. Потом в его глазах почти ничего не осталось от былого блеска. А потом блеск и вовсе померк. Любая ее незначительная ошибка в словоупотреблении, легкий сдвиг в понимании фразы, небольшое расхождение в позициях — и все обращалось в фальшь. Но она не сдастся. Она еще не побеждена. Он — ее мужчина, и она его удержит. Взглянув в окно, она открыла первую страницу журнала, который лежал у нее на столе. Это был «Харпере мэгазин». «Харпере мэгазин» в новом формате. «Харпере мэгазин», полностью измененный и обновленный. Может, это сработает? Как знать.
5
Близилась весна. Весна уже витала в воздухе. (Это все тот же день, в который началась эта история, см. с. 388.[6] —
Скриппс идет по улице в оживленной компании рабочих. Мужчин возбуждает весна. Скриппс размахивает своим судком для завтраков. Скриппс на прощание машет рукой рабочим, которые строем, один за другим, направляются в заведение, бывшее некогда салуном. Скриппс не смотрит на окно. Скриппс поднимается по лестнице. Скриппс все ближе. Ближе. Вот Скриппс уже здесь.
— Добрый день, Скриппс, милый, — говорит она. — А я читала рассказ Рут Сакоу.
— Привет, Даяна, — отвечает Скриппс. Он ставит судок. Она выглядит усталой и старой. Он заставляет себя быть любезным.
— И о чем рассказ, Даяна? — спросил он.
— О маленькой девочке из Айовы, — сказала Даяна, подойдя к нему поближе. — О сельскохозяйственных рабочих. Он немного напомнил мне мой собственный Озерный край.
— В самом деле? — спросил Скриппс. В определенном смысле работа на насосной фабрике сделала его более грубым. Его речь стала отрывистой, как у всех этих выносливых рабочих-северян. Но помыслы у него остались прежними.
— Хочешь, почитаю тебе его вслух? — спросила Даяна. — Там есть несколько прелестных репродукций с гравюр.
— А как насчет того, чтобы сходить в столовую, Даяна? — спросил он.
— Как хочешь, дорогой, — сказала Даяна. Голос у нее дрогнул. — Я хотела бы... о, как бы я хотела, чтобы ты никогда не знал этого места! — Она смахнула слезы. Скриппс их даже не заметил. — Я возьму с собой птицу, дорогой, — сказала Даяна. — Она весь день не выходила из дому.
Они вместе отправились в столовую. Теперь они уже не держались за руки. Они шли — как ходят так называемые старые супружеские пары. Миссис Скриппс несла птичью клетку. Птица радовалась теплому ветру. Мужчины, опьяненные весной, шныряли мимо них. Некоторые заговаривали со Скриппсом. Теперь его в городе многие знали и относились к нему с симпатией. Кое-кто, пробегая мимо, приподнимал шляпу, приветствуя миссис Скриппс. Она рассеянно отвечала на приветствия. Если бы только я могла его удержать, думала она. Если бы только я могла его удержать. Пока они шли по раскисшему от слякоти тротуару северного города, у нее начало стучать в висках. Вероятно, это просто отдавался ритм их шагов. Я не могу его удержать. Я не могу его удержать. Я не могу его удержать.
Когда они переходили улицу, Скриппс взял ее под руку. И когда его рука коснулась ее локтя, Даяна поняла: это правда. Она ни за что не сможет его удержать. Мимо прошла группа индейцев. Не над ней ли они смеялись, или это была какая-то понятная только людям их племени шутка? Даяна не знала. Единственное, что она знала точно, ритмично стучало у нее в голове: я не мо-гу е-го у-дер-жать. Я не мо-гу е-го у-дер-жать.
Авторское примечание
К сведению читателя, не типографа. Какое дело до этого типографу? И кто он вообще, этот типограф? Гутенберг. Библия Гутенберга. Кэкстон. Кезлон двенадцатый светлый. Линотип. Когда автор был мальчишкой, его посылали ловить типографских блох. Когда автор стал молодым человеком, его посылали за ключом к печатным формам. О, эти печатники умели подшутить.
(Если читатель окончательно запутался, напоминаем: мы там же, где начиналась эта история про Йоги Джонсона и Скриппса О’Нила, на насосной фабрике. Дует чинук. Как видите, Скриппс О’Нил покинул насосную фабрику и идет в столовую со своей женой, которая боится, что не сможет удержать его. Мы лично не верим в то, что ей это удастся, но у читателя может быть другое мнение. Теперь мы предоставим супружеской паре следовать дальше в столовую, а сами вернемся на фабрику и обратимся к Йоги Джонсону. Нам хочется, чтобы читатель полюбил Йоги Джонсона. С этого момента повествование станет разворачиваться быстрей — это на тот случай, если кто-то из читателей притомился. Мы также постараемся насытить его изрядным количеством забавных историй. Надеемся, это не будет сочтено обманом доверия, если мы признаемся читателю, что лучшие из этих историй мы позаимствовали у Форда Мэдокса Форда? Мы выражаем ему свою признательность и надеемся, что читатель к нам тоже присоединится. В любом случае теперь мы переходим к Йоги Джонсону. Йоги Джонсон, как, вероятно, помнит читатель, это тот парень, который побывал на войне. В начале этого повествования он как раз выходит с насосной фабрики. (См. с. 388.)[7]
Очень трудно писать от конца к началу, и автор рассчитывает, что читатель поймет это и не станет сердиться на него за это маленькое объяснительное отступление. Я уверен, что был бы очень рад прочесть все, что когда-либо написал читатель, и надеюсь, что читатель проявит такую же благорасположенность. Если кому-нибудь из читателей захочется показать мне что угодно из им написанного, чтобы выслушать критику или совет, меня каждый день после полудня можно найти в кафе «Дом», где я беседую об Искусстве с Гарольдом Стирнзом и Синклером Льюисом, и читатель может принести с собой свои сочинения или послать их мне через банк, если у меня есть банк. А теперь, если читатель готов — имейте в виду, я не хочу никого торопить, — мы обратимся к Йоги Джонсону. Но помните, пожалуйста, что, пока мы возвращаемся к Йоги Джонсону, Скриппс О’Нил со своей женой направляется в столовую. Что там с ними произойдет, мне неведомо. Надеюсь только, что читатель мне поможет.)
Мужчины на войне и смерть общества
1
Йоги Джонсон вышел через проходную с насосной фабрики и двинулся по улице. В воздухе пахло весной. Снег начал таять, и сточные канавы превратились в ручьи. Йоги Джонсон держался середины улицы, где еще лежал лед. Он свернул налево и пересек мост через реку Медвежью. Лед на реке уже растаял, и Йоги наблюдал за бурлящим коричневым потоком внизу. На свисавших до самой воды ивовых плетях зеленели почки.
Да, это настоящий чинук, подумал Йоги. И мастер поступил правильно, что распустил рабочих. В такой день, как сегодня, держать их на фабрике было бы небезопасно. Всякое могло случиться. Хозяин фабрики неплохо соображал. Когда дует чинук, единственно правильное решение — отпустить людей с работы. Тогда, если кто и покалечится, хозяин не будет виноват. И не будет отвечать за это согласно акту об ответственности работодателя. Ушлые они ребята, эти насосные фабриканты. Не дураки, это уж точно.
Йоги было не по себе. Что-то с ним происходило. Наступала весна, в этом не было уже никаких сомнений, а он не хотел женщину. В последнее время это его сильно тревожило. Он не мог себе этого объяснить. Накануне вечером он отправился в Публичную библиотеку и заказал книгу. При этом он смотрел на библиотекаршу и не хотел ее. Странно, но она не вызывала у него никаких эмоций. В ресторане, где питался по талонам, он пристально вглядывался в официантку, которая его обслуживала. Она тоже не вызвала у него желания. Проходя мимо группы девочек, спешивших из школы домой, он внимательно оглядел каждую. И ни одной опять же не возжелал. Определенно что-то с ним было не так. Неужели он уже ни на что не годен? Неужели это конец?
Что ж, подумал Йоги, вероятно, женщины для меня теперь в прошлом, хотя надеюсь, что это не так; зато осталась любовь к лошадям. Он поднимался по крутому склону от Медвежьей к дороге на Шарльвуа. На самом деле склон был не так уж и крут, но Йоги подъем давался нелегко из-за весенней тяжести в ногах. Вдруг он заметил фуражную лавку. Перед ней на привязи стояла пара прекрасных лошадей. Йоги решил подойти поближе. Ему хотелось погладить их, чтобы убедить себя, что не все еще потеряно. Ближайшая к нему лошадь при его приближении стала косить на него глазом. Йоги сунул руку в карман за кусочком сахара. Сахара не оказалось. Лошадь прижала уши и оскалилась. Другая отдернула голову от его ладони. Неужели это вся награда за его любовь к лошадям? Впрочем, может, с самими этими лошадьми что-то не так? Может, у них сап или костный шпат? Может, что-то попало им в стрелки копыт? А может, у них пора любви?
Йоги дошел до вершины холма и свернул влево, на Шарльвуа. Он миновал последние дома петоскского предместья и очутился на открытой проселочной дороге. Справа до Малой Поперечной бухты простиралось поле. Голубизна бухты сливалась с гладью большого озера Мичиган. На противоположном берегу бухты, за Харбор Спрингз, виднелись поросшие соснами холмы. Еще дальше, уже невидимая, лежала Кросс-Виледж, где жили индейцы. А еще дальше — пролив Макинак и Сент-Игнас, где с Оскаром Гарднером, работавшим на конвейере рядом с Йоги, приключилось кое-что странное и замечательное. Еще дальше — Су, который Канада и Америка делили между собой. Самые отпетые петоскские пьяницы ездили туда накачиваться пивом. Там они отводили душу. А в другой стороне, далеко-далеко, на берегу озера лежал Чикаго, куда направился было Скриппс О’Нил той исполненной событий ночью, когда его первый брак перестал быть браком. Неподалеку от него — Гэри, штат Индиана, с его крупными сталелитейными заводами. Еще дальше должен быть Индианаполис, штат Индиана, где жил Бут Таркингтон. Не повезло ему, бедолаге, на бегах, он получил ложную информацию. Дальше должен быть Цинциннати, штат Огайо. А за ним — Виксбург, Миссисипи. Потом Уако, Техас. Да, широко раскинулась наша Америка.
Йоги сошел с дороги и уселся на куче бревен, оттуда ему было видно озеро. В конце концов, война окончена, и он пока жив.
В книге этого малого, Андерсона, той, что вчера вечером выдала ему библиотекарша, был один парень... Почему, кстати, он не испытал желания при виде этой библиотекарши? Может, потому, что у нее зубы похожи на искусственные? Интересно, говорил ли ей об этом какой-нибудь простодушный ребенок? А может, по какой другой причине? Он не знал. И что ему, в конце концов, эта библиотекарша?
Так вот, этот парень из книги Андерсона. Он тоже воевал. Андерсон говорит, что он провел на фронте два года. Как бишь его звали? Фрэд как-его-там. У этого Фрэда в голове была страшная каша — не приведи Господь. Однажды ночью, в разгар боевых действий, он вышел на парад — то есть заступил в патруль — на ничейной территории и увидел другого человека, тоже бродившего в темноте, и убил его. Человек рухнул ничком замертво. Это был единственный раз, когда Фрэд сознательно убил человека. На войне не часто приходится убивать, говорится в книге. Черта с два, подумал Йоги, если ты два года служишь в пехоте на передовой. Люди просто умирают. Да уж, подумал Йоги, умирают. Андерсон утверждает, что со стороны Фрэда это было скорее истерическим поступком. Он же со своими напарниками мог просто взять этого человека в плен. Но у них у всех было что-то вроде белой горячки. И после этого они все вместе дезертировали. И к какой такой чертовой матери они могли убежать? — недоумевал Йоги. Уж не в Париж ли?
Потом мысль об убитом им человеке неотступно преследовала Фрэда. Видимо, это должно свидетельствовать о его мягкосердечии и совестливости. Андерсон утверждает, будто солдаты так и считали. Черта с два! Ведь этот Фрэд, как сказано, два года оттрубил на фронте в пехотном полку.
По дороге шли два индейца, бормоча что-то то себе под нос, то друг другу. Йоги окликнул их. Индейцы подошли.
— У большого белого вождя есть жевательный табак? — спросил первый индеец.
— У белого вождя есть выпивка? — спросил другой.
Йоги отдал им пачку «Отборного» и свою карманную фляжку.
— У белого вождя много великий снадобье, — пробормотали индейцы.
— Послушайте, — сказал Йоги Джонсон, — я хочу поговорить с вами о войне. Этот предмет меня глубоко волнует.
Индейцы уселись рядом с ним на бревнах. Один из них указал на небо.
— Там, наверху, могущественный Маниту, — сказал он.
Другой индеец подмигнул Йоги:
— Белый вождь не верить всякая чепуха, — крякнул он.
— Послушайте, — начал Йоги и стал рассказывать им о войне.
Для Йоги война была не тем, чем она была для других, сказал он индейцам. Ему она напоминала футбол. Американский футбол. В какой играют в колледжах. Например, в индейской школе в Карлайле. Индейцы дружно кивнули. Они оба учились в Карлайле.
В своей футбольной команде Йоги играл центровым, и война для него была в значительной мере таким же чрезвычайно неприятным занятием. Когда играешь в футбол и владеешь подачей, то стоишь, низко наклонившись, широко расставив ноги и крепко сжимая в вытянутых вперед руках мяч, касающийся земли; ждешь сигнала, этот сигнал надо услышать, понять и сделать нужный пас. Приходится все время об этом думать. Пока ты так держишь мяч, центровой противника неподвижно стоит прямо перед тобой, но как только ты сделал передачу, он взметывает руку, изо всей силы бьет тебя по лицу, а другой рукой обхватывает тебя за шею или под мышки и пытается завалить либо вперед, либо назад, чтобы освободить себе проход, по которому он сможет пробиться и сорвать атаку твоей команды. А ты должен двинуть его всей своей массой с такой силой, чтобы вывести из игры, и вы оба валитесь на землю. У него все преимущества. И это вовсе не развлечение. Когда ты владеешь мячом, у него все преимущества. Единственное утешение, что, когда он будет владеть мячом, ты сможешь делать с
Йоги не мучила совесть из-за тех, кого он убил. Он знал, что убил пять человек. Может, больше. Он не верил, что убитые люди всю жизнь преследуют того, кто их убил. Во всяком случае, не тогда, когда ты два года оттрубил на передовой. Большинство мужчин, которых он знал, впервые убив человека, приходили в страшное возбуждение. Сложность состояла в том, чтобы не дать им убивать слишком много. Было очень трудно доставлять пленных в штаб для установления их личности. Посылаешь, бывало, солдата сопровождать двух пленных, а может, посылаешь двух солдат сопровождать четырех пленных. И что получается? Солдаты возвращаются и заявляют, будто пленные погибли под заградительным огнем. Они кололи пленного в зад штыком, а когда тот подпрыгивал, говорили: «Ах ты, сукин сын! Сбежать хочешь?» — и стреляли ему в затылок. Они хотели быть уверены, что убили. Кроме всего прочего, им не хотелось идти в собственный тыл под заградительным огнем. Нет, сэр. Этому они научились от австралийцев. В конце концов, кем были для них эти гансы? Сворой проклятых гуннов. Теперь слово «гунны» употребляется в шутливом смысле. Совершенно беззлобно, в его исконном значении. Но только не теми, кто провел на фронте два года. В конце концов и эти смягчаются. Начинают сожалеть о собственной несдержанности и приумножать добрые деяния, чтобы самим избежать смерти. Но это уже следующий этап службы — обретение смирения.
С исправным солдатом на войне происходит вот что: сначала ты проявляешь храбрость, потому что считаешь, что тебе море по колено, поскольку ты — особенный и умереть не можешь. Потом понимаешь, что это вовсе не так, и по-настоящему пугаешься, но, если ты хороший солдат, продолжаешь действовать, как прежде. Потом, после того как тебя ранили, но не убили, а в часть прибывают новобранцы, начинающие проходить тот этап, который ты уже прошел, ты ожесточаешься и превращаешься в бывалого хорошего солдата. Затем случается еще один перелом, гораздо худший, чем первый, и тогда ты начинаешь делать добрые дела, прямо как сэр Филипп Сидней, и копить сокровища души, за которые тебе воздастся на небесах. В то же самое время ты, разумеется, продолжаешь полноценно функционировать, как и прежде. Ну, ни дать ни взять — футбол.
И не хрена писать о войне, если ты знаешь о ней в лучшем случае понаслышке. Литература слишком сильно воздействует на человеческие души. Как эта американская писательница Уилла Кэсер, которая написала о войне книгу, вся последняя часть которой списана с сюжета «Рождения нации», а бывшие солдаты завалили ее письмами со всех концов Америки, в которых сообщали ей, что они обо всем этом думают.
Один индеец уже спал. Во сне он продолжал жевать табак, поджав губы и склонив голову на плечо товарища. Бодрствовавший индеец указал на того, который спал, и слегка тряхнул плечом его голову.
— Ну, как тебе понравилась моя речь? — спросил Йоги бодрствовавшего индейца.
— У белого вождя ума палата, — сказал индеец. — Белый вождь сильно образованный.
— Спасибо, — сказал Йоги. Он был растроган. Только здесь, среди простодушных туземцев, единственных истинных американцев, он нашел подлинное понимание. Индеец посмотрел на него, стараясь не двигаться, чтобы голова спящего товарища не откинулась назад, на засыпанные снегом бревна.
— Белый вождь был на войне? — спросил он.
— Я высадился во Франции в мае 1917-го, — начал Йоги.
— Я так и подумал: наверное, белый вождь был на войне, раз он так про нее рассказывает, — сказал индеец. — Вот он, — индеец приподнял плечо так, чтобы последние лучи заходящего солнца осветили лицо спящего товарища, — он получил Крест Виктории. Я сам получил орден «За безупречную службу» и «Военный крест» с орденской планкой. Я был майором Четвертого канадского полка карабинеров.
— Рад знакомству, — сказал Йоги. Странным образом он почувствовал себя униженным. Темнело. Лишь далеко на горизонте, над озером Мичиган, там, где небо встречалось с водой, светилась узкая полоска заката. Йоги наблюдал, как полоска становится все более багровой, сужается до тонкой линии и исчезает. Солнце опустилось в озеро. Йоги встал с бревен. Индеец тоже встал. Он разбудил товарища, и спавший индеец, поднявшись, посмотрел на Йоги.
— Мы идем в Петоски, чтобы вступить в Армию спасения, — сказал тот индеец, что был крупнее и не так любил поспать.
— Белый вождь идти с нами, — сказал тот, что поменьше, соня.
— Я пойду с вами, — решил Йоги. Кто были эти индейцы? Какое ему до них дело?
После захода солнца раскисшая дорога начала снова подмерзать и сделалась тверже. А что, может, весна и не придет? И может, совсем не факт, что у него пропало желание? Теперь, когда выяснилось, что весна, может, еще и не наступает, это, второе предположение тоже оказалось под сомнением. Он отправится в город с индейцами и поищет там красивую женщину и постарается захотеть ее. Он двинулся обратно по подмерзшей теперь дороге. Индейцы шагали рядом. Все шли в одном направлении.
2
Шагая в ночи по обледенелой дороге, они втроем вошли в Петоски. Пока шли, не проронили ни слова. Под их башмаками ломался свежий ледяной наст. Время от времени нога Йоги проваливалась сквозь тонкую пленку льда в лужу. Индейцы лужи обходили.
Они спустились с холма, миновав фуражную лавку, пересекли мост через Медвежью — при этом их шаги по замерзшим доскам отдавались звенящим эхом — и мимо дома доктора Рамси и «Домашней чайной» вскарабкались на другой холм, к бильярдной. Перед входом в бильярдную индейцы остановились.
— Белый вождь гоняет шары? — спросил большой индеец.
— Нет, — сказал Йоги Джонсон. — Мне на фронте покалечило правую руку.
— Белому вождю не повезло, — сказал маленький индеец. — А может, сгоняем партию в снукер?
— Его ранили при Ипре — отстрелили обе руки и обе ноги, — сказал тихо, в сторону, большой индеец. — Он очень ранимый.
— Ладно, — согласился Йоги Джонсон. — Одну партию я сыграю.
Они вошли в душное, прокуренное тепло бильярдной. Нашли свободный стол и взяли из подставки у стены кии. Когда маленький индеец тянулся за своим, Йоги заметил, что вместо обеих рук у него протезы, сделанные из коричневой кожи и пристегнутые к плечам выше локтя. Они начали игру на гладком зеленом сукне под яркой электрической лампой. Через полтора часа Йоги Джонсон обнаружил, что проиграл маленькому индейцу четыре доллара тридцать центов.
— А вы мастер, знатно финтите, — заметил он маленькому индейцу.
— После войны уже не так хорошо, — ответил маленький индеец.
— Белый вождь хочет немного выпить? — спросил большой индеец.
— А где взять? — спросил Йоги. — Я обычно езжу за выпивкой в Чебойган.
— Пусть белый вождь идет с краснокожими братьями, — сказал большой индеец.
Они покинули бильярдную. Вернув свои кии в подставку у стены, расплатились и вышли в ночь.
По темным улицам крались домой мужчины. Мороз вернулся и все сковал холодом. Чинук в конце концов оказался не настоящим чинуком. Значит, весна еще не наступала, и мужчин, пустившихся было во все тяжкие, остановил холод, Давший им понять, что чинук был фальшивым. Да, достанется завтра этому мастеру, подумал Йоги. Может, насосные фабриканты нарочно все это устроили, чтобы избавиться от мастера? Такое бывало. В ночной тьме мужчины украдкой расходились по домам маленькими группами.
Двое индейцев шагали по обе стороны от Йоги. Все трое свернули в переулок и остановились перед зданием, которое было похоже на конюшню. Это и была конюшня. Индейцы открыли дверь, и Йоги последовал за ними внутрь. Наверх вела приставная лестница. В конюшне было темно, но большой индеец зажег спичку, чтобы Йоги видел лестницу. Маленький индеец вскарабкался первым, при этом металлические шарниры его ножных протезов поскрипывали на каждом шагу. Йоги полез вторым, другой индеец шел последним, освещая Йоги дорогу спичками. Маленький индеец постучал в потолок над головой, куда упиралась лестница. Снаружи раздался ответный стук. Маленький индеец, в свою очередь, ответил тремя четкими раздельными ударами. Люк в потолке поднялся, и они пролезли через него в освещенную комнату.
В одном углу комнаты находился бар с высокими плевательницами, огороженный медными перилами. Стена за стойкой была зеркальной. По всему помещению были расставлены мягкие кресла. Имелся бильярдный стол. Со стен свисали на рейках иллюстрированные журналы. Портрет в раме Генри Водсворта Лонгфелло с автографом был задрапирован американским флагом. В креслах сидели и читали индейцы. Небольшая группа стояла возле стойки.
— Славный маленький клуб, не правда ли? — подошел и поздоровался с Йоги за руку какой-то индеец. — Мы с вами почти каждый день встречаемся на фабрике.
Это был человек, чей станок находился на фабрике неподалеку от рабочего места Йоги. Подошел еще один индеец и обменялся с Йоги рукопожатием. Он тоже работал на насосной фабрике.
— Какое гадство с этим чинуком, — сказал он.
— Да, — сказал Йоги. — Оказалось — ложная тревога.
— Пойдемте выпьем, — сказал первый индеец.
— Я с товарищами, — ответил Йоги. Кто они, в сущности, такие, эти индейцы?
— Так зовите их, — сказал первый. — Где один, там и несколько.
Йоги оглянулся. Два индейца, которые привели его сюда, исчезли. Куда они подевались? Потом он их увидел. Они были у бильярдного стола. Высокий рафинированный индеец, с которым разговаривал Йоги, проследил за его взглядом и понимающе кивнул.
— Они лесные индейцы, — словно бы извиняясь, объяснил он. — А мы в большинстве своем — городские.
— Да, конечно, — понимающе кивнул Йоги.
— У того маленького парня отличный боевой послужной список, — заметил высокий рафинированный индеец. — А другой, кажется, был майором.
Высокий рафинированный индеец повел Йоги к стойке. За стойкой работал бармен. Он был негром.
— Как насчет эля «Собачья голова»? — спросил индеец.
— Отлично, — сказал Йоги.
Поделиться книгой: