Урал атакует

На Ху что‑то скомандовал на быстром китайском. Ствол автомата спрятался в полах плаща.

— Я прошу прощения за наше правительство. Но обстоятельства сложились так. Сейчас я ухожу с ним и везу его к Пухову. И там мы решаем вопрос, какую другую землю вам отдать. Ты понял меня, На Ху?

Новоявленный пленник затравленно промычал что‑то нечленораздельное.

Костя начал быстро пятиться, удерживая На Ху за бычью шею и не снимая ствол зажигалки с виска. Очкастые замерли, раскрыв рты. Все это напоминало какой‑то старый добрый боевик. Люди в черном, мать вашу! Поняли, где Кузькина мать?

Вырвавшись из цеха, Костя перехватился, развернулся с китайцем и повел его за руку, по- прежнему прикладывая ствол к виску. До проходной оставалось несколько шагов. На Ху все время запинался и натужно сопел, как бульдог. Костя пытался заставить его бежать.

Муконину чудилось, что вот–вот прогремит выстрел в спину, и от этого невольно напрягались мышцы. Он то и дело оглядывался. «Парники» медленно шли следом, но стволы не показывали.

— Тибе конец, Мюконин, — проблеяла жертва. — Никто… На Ху еще так… не делать.

— Не пугай, мы давно пуганые. Ты же сам хотел Пухова. Вот и будет тебе Пухов.

Таксист, молодец, не подкачал. Не ошибся в нем Костя. Красная «Тата Квадро» стояла у

проходной, над водительской дверью клубился сигаретный дымок.

Костя бросил китайца на заднее сиденье, сам плюхнулся рядом.

— Давай, погнали к Дому правительства, — скомандовал он.

Чиркнул замок зажигания, и машина резво сорвалась с места. Горе–охранники остались на проходной.

По дороге На Ху не проронил ни слова. Сразу уткнувшись в окно, он застыл памятником сидящему китайцу. Одну руку Костя закинул на спинку сиденья, чтобы тем самым охранять изголовье спутника, другой держал на мушке маленькой игрушкой грудь соседа. Видно, предводитель инородного племени смирился со своей участью. Пухов — несомненно, это был он — периодически засылал вибрации на смартфон Кости, но Костя не обращал внимания. Пусть подергается, хоть какая‑то польза будет против чиновничьего произвола.

Когда оба вошли в его кабинет, то застали Геннадия Ильича за следующим занятием. Вальяжно раскинувшись в кресле, Пухов упоенно дрочил кулачком правой руки — наклонял и поднимал ручку джойстика, снятого со стола. Из динамиков большого плоского монитора раздавались характерные звуки маневров виртуального космолета. С замедлением в две или три секунды Пухов заметил нежданных гостей и сделал чрезвычайно удивленное лицо. Отставив джойстик, он приосанился в кресле.

— Муконин, вас стучаться не учили, прежде чем входить?

— Нет, знаете ли, мое отрочество прошло в смутные годы развала советской империи, — быстро заговорил Костя, подводя китайца к столу начкома. — Папа и мама постигали науку выживания, и потому им было не до воспитания.

Пухов поморщился, как‑то странно чмокнул языком, поменял точку опоры в кресле. Его возмущение сменилось растерянностью. Костя усадил заложника на стул, спрятал зажигалку и добавил:

— Вот вам господин На Ху.

Щетинистое лицо Пухова с чуть замутненными глазами выразило нечто вроде: «На х… ты его привез?»

— Он, видимо, никак не мог добиться встречи с вами, натыкался на отговорки. И оттого, представляете, решил взять меня в заложники! — Костя сделал ударение на последнем слове.

— Вот как? — вяло сказал Геннадий.

— Да, но у него ничего не получилось. Я сам его захватил и привез сюда.

— Что ж, похвально, — каменным тоном отреагировал Геннадий Ильич. — Завидую вашей… мм… расторопности.

— Спасибо. Так вот, вы тут разбирайтесь без меня. Нечего на мне ездить. Один козлом отпущения делает, другой думает, что овечку встретил.

С этими словами Костя развернулся, вышел под многозначительную паузу и хлопнул дверью. И был таков.

На улице он вдохнул воздух полной грудью. Сумерки уже окутали город. Небо налилось окропленной кровью заката свинцовостью. Обезглавленный Ленин в этом холодящем полумраке превратился в зловещее изваяние с протянутой рукой. Начинался комендантский час. Костя поспешил в метро. С недоделанным пропуском по городу лучше лишний раз не расхаживать.

По дороге домой, в метро, сидя в полупустом вагоне, Муконин достал мобильник и вышел в Сеть.

Последняя «Винда» для карманных компьютеров, вопреки сложившейся традиции, в этот раз не стала глючить. Да и связь оказалась на удивление хорошей. Сайты грузились моментально, как по заказу. Он зашел на русифицированный «Newmail.com» и, прежде чем открыть почтовый агент, бегло просмотрел анонсы новостей.

• «России не будет никогда!., в прежнем виде», — заявил главный соглядатай миротворцев НАТО.

• Ядерных террористов, подорвавших Лос–Анджелес, спонсировал Белый дом.

• УНР протянула руку помощи сопротивленцам Японской Дальневосточной Республики.

• Каролина Фишер, звезда ретро–поп–рок–н-ролла, родила ребенка из пробирки.

• Группа «Смерч» дает благотворительный концерт в Екатеринбурге вместе с выжившими звездами российской попсы.

• Недалеко от Земли пролетит крупный астероид.

Костя кликнул по второй ссылке.

Ядерных террористов, подорвавших Лос–Анджелес, спонсировал Белый дом. С таким сенсационным заявлением выступил известный правозащитник и общественный деятель Стив Маккарти. По его мнению, второй мировой экономический кризис, усугубившийся к 2023 году, грозил окончательно подорвать экономические основы США. И поэтому Белый дом принял жуткое решение, парадоксальное по своей сути. «Нужна была серьезная встряска, а заодно и переделка мирового порядка, «перезагрузка матрицы», — заявил правозащитник. — Потому‑то в план локальной ядерной чистки и вошла якобы месть США рассаднику терроризма — ядерная атака по мегаполисам России и важным стратегическим объектам. Мы хорошо помним, как выросли ужасные грибы над Москвой, Петербургом, Нижним Новгородом и Ростовом–на–Дону». По словам Маккарти, после серии ядерных взрывов, прогремевших в России в 2024 году, экономика США медленно, но верно пошла в гору. Уже одно это наводит на подозрения. Но Маккарти обещает обнародовать копии суперсекретных документов, в которых намекается на участие правительства и ФБР в тайном финансировании террористического клана АльКаиды, позже взявшего на себя ответственность за подрыв в Лос–Анджелесе ядерных боеголовок, якобы украденных у безалаберной Российской армии. Руководство Белого дома пока никак не прокомментировало это заявление.

Муконин задумался. Иногда он вспоминал те тревожные дни как страшный сон.

Одновременно на Москву, Санкт–Петербург, Нижний Новгород и Ростов–на–Дону упали ядерные боеголовки. Удар был нанесен с удаленных баз НАТО и подводных лодок в ответ на ядерную атаку террористов на Лос–Анджелес. Конечно, кое‑что системы противоракетной обороны сбили, и была попытка контратаки, но она, по большей части, не удалась. Ибо несколько крылатых ракет влетели прямо в русские шахты и разорвали ослабленный с годами арсенал еще в земле. А самые мощные ядерные бомбы угодили в эти города — четыре головы русского Змея Горыныча. Президент России, проявивший себя после выборов как весьма нерешительный политик, в тот же день выступил с заявлением по Интернету. Сеанс снимался на веб–камеру из какого‑то бункера, куда успела во время бомбежки перебраться часть Администрации. Там, в бункере, у них, видимо, имелась «выделенка» с иногородним провайдером. Президент, человек с непропорционально большой головой, с грустной миной на бровастом лице, заявил в обращении к народу, мол, сохраняйте спокойствие, не поддавайтесь панике, страна будет здравствовать, и мы нанесем ответный удар. Но ответного удара так и не последовало. И никто его не послушал, этого президента. Началась повсеместная паника, а попутно — мародерство и насилие. Жалкие попытки контролировать эвакуацию из ядерной зоны захлестнуло хаотичное бегство, кто на чем. Страна как‑то быстро раскололась, точно ваза на осколки. Началось повальное дезертирство из армии и флота. Резкий скачок преступности вкупе с заоблачной инфляцией. Большинство продуктов исчезло с прилавков. Тут, под шумок, миротворческие силы НАТО высадились на Волге, а соединения великобританской армии — в Кирове, и все они принялись обустраивать военные базы на заброшенных заводах. Примерно в это же время Дальний Восток почти без боя сдался японцам, китайцы же, подавив слабое сопротивление, обосновались на Алтае, в Восточной и Центральной Сибири.

Но в Екатеринбурге полпред УрФО спешно приступил к созданию Уральской Независимой Республики. Прежде всего, он договорился с китайцами о мирном сотрудничестве и бесплатных поставках нефти. Между западной проамериканской частью и восточной японокитайской частью бывшей России образовался паритет. А УНР стала некой зоной сдерживания двух сильных держав от столкновения — Америки и Китая. Точнее, даже не держав, а соответствующих национальных корпораций. Между тем полпред прибрал к рукам Уральский военный округ, точнее, то, что от него осталось, дав китайским войскам возможность присутствия в регионе, а также учредил Чрезвычайное правительство. Костя поначалу подал в отставку, впрочем, многие офицеры обошлись и без этой формальности. Потом пришло известие, что президент России скончался от сердечного приступа. И центральные сайты, иногда баловавшие сводками из жизни постъядерной зоны — уж какие там смельчаки выходили в Сеть, — вообще перестали грузиться. А телевизионный эфир еще с момента ядерной стычки заполонили исключительно местные каналы.

В те дни Костя, как и все, жил, словно сомнамбула, в прострации, безвольно ожидая дальнейших поворотов общероссийской судьбы. Но когда в Уральской Независимой Республике впервые навели порядок, жизнь, можно сказать, устоялась. А тут и бывший командир, генерал Калинов, позвал Костю служить новой республике — с молодыми перспективными ребятами, всей душой ратующими за восстановление России. Пусть и не в прежних границах, но страна должна возродиться, как только развеется ядерный туман, — это было их главным лозунгом. Костя мало верил в возможность воплощения оного, но считал своим долгом хотя бы приложить все усилия.

Вздохнув, Муконин перешел по другой ссылке.

«Мы вернули народу вкус к жизни», — сказал на пресс–конференции лидер группы «Смерч» Вадик Толстоногое. В новой постъядерной реальности люди забыли о поп–культуре. Оно и понятно. Но своими патриотическими песнями группа заставила их вновь вспомнить о том, что есть музыка, которая поддерживает человека в самые трудные минуты, которая может сказать свое веское слово в годину общих испытаний. И даже подвигнуть на смелые поступки. Завоевав всеобщее признание не только на Урале, но и за пределами Уральской Независимой Республики, группа «Смерч» решила организовать большой благотворительный концерт в столице УНР с участием выживших звезд доядерной российской эстрады, таких как Мэрилин, Витас, Танечка и неувядающий, незабвенный Кобзон.

Едва Костя дочитал последнюю строчку, смартфон завибрировал. Муконин даже вздрогнул. В динамике послышался грустный голос Геннадия Пухова.

— Слушай, Костя, ну на хрена ты мне его привез, а? — устало спросил шеф.

— И что я должен был делать? По вашей милости идти у них на поводу? — Смуглый, воняющий чесноком сосед по вагону заинтересованно покосился на Костю. Муконин понизил голос: — Чтоб они увезли меня куда‑нибудь в свои трущобы? Вы бы, вот вы бы стали меня потом вытаскивать?

— Ладно, фиг с тобой. Придется завтра из‑за твоей выходки ехать с ними, смотреть другую деревню.

— Бот и прекрасно, — удовлетворенно сказал Костя.

И хотел еще кое‑что добавить, но сникший Пухов отключился. «Ну и поделом ему, — подумал Муконин. — Нечего задницу протирать да других подставлять. Пусть скатается, проветрится. Будут ему реальные звездные войны».

Костя вернулся на основную страницу портала «Newmail.com». «Ну да ладно, — сказал он про себя, — займемся тем, что мы, собственно, давно хотели сделать…»

Загрузив «Мейл–агент», он кликнул: «Написать сообщение». В адресной книге выбрал ник «Граната70». В окне письма быстро набрал: «Салют! К сожалению, обстоятельства изменились. У нас экстренный случай. Код И. Встреча 19–го в 19–00 в пункте «Березовая роща»».

Костя ткнул: «Отправить сообщение» и, убедившись, что послание ушло, вышел из Интернета. Тут как раз появилась его станция. Двери уже распахнулись. Он сорвался с места и выскочил из вагона.

Глава пятая

Костя открыл дверь, ступил в квартиру и обалдел. Вылизанная прихожая сияла первозданной чистотой. Везде горел яркий свет. Из кухни веяло таким домашним ароматом жареной картошки!.. Маша выплыла оттуда: с аккуратной соломенной косой на плече, облаченная все в ту же его рубашку, со стройными голыми ногами с острыми коленками глинистого оттенка, в пляжных шлепанцах. Лицо ее озарилось радостью, глаза заблестели густым янтарем.

— Как долго тебя не было! Я тут чуть с ума не сошла.

Она несмело приблизилась и прильнула к нему. «Ох уж эти кошачьи повадки!» — подумал Костя, погладив ее шелковистые волосы.

— Разве долго? А по–моему, быстро.

«Время, как всегда, относительно, — добавил он про себя. — Для кого‑то это «долго» пролетело как один час, а кому‑то показалось вечностью».

— Хочешь кушать? Я картошки пожарила. С колбасой.

— Конечно, хочу.

— Пойдем. Я только что разогрела. Будто чувствовала, что ты сейчас придешь.

Они прошли на кухню. Маша сняла крышку со сковородки, стала накладывать. Муконин уселся на табурет. Уставился на нее.

Эти брови, почти как у Пьеро из далекой детской сказки, это чистое личико, не обремененное морщинами, — где, в каком мире жила она, пока не попала сюда, в запущенную нору одинокого волка? О чем думала, о чем мечтала ночами на девичьей подушке? Любила ли кого?

Маша молча накрыла на стол, села наискосок. Таинственные, как болотце в глухом лесу, глаза преданно поглядели на него. Костя ощутил легкую волну. Погрузил взгляд в тарелку. Аромат картошки с блюда проник в ноздри. Муконин начал есть.

— У, как вкусно!

— Меня мама учила готовить. Царство ей небесное.

— А ты почему не ешь?

— Да–да, сейчас.

Маша принялась потихоньку клевать вилкой.

— Значит, они тебя отпустили. — Девушка исподлобья глянула на Муконина.

— Конечно, куда они, на фиг, денутся!

— А пистолет?

— Что пистолет?

— Он у них остался?

«Вот наивная», — хмыкнул про себя Костя.

— Да. Они просто задержали тех отморозков, которые напали на нас, — соврал Муконин, пряча глаза. — И все. Дело было в шляпе. Извинились и отпустили домой. Только по дороге я к другу зашел.

— Понятно. А я боялась, что ты не придешь.

— Я же обещал.

Они лежали в объятиях друг друга в лунном полумраке, прикрыв ноги одеялом. Блики от окна молочными ручейками стекали с потолка на стену. Маша спросила:

— Ты кого‑нибудь держишь в душе?

— Не понял, в каком смысле? — удивился Костя.

Она оторвала голову от его груди и оперлась на локоть.

— Ну, ты ведь не всегда оставался один. До меня кто‑то был? Или сейчас кто‑то есть?

«До меня, — повторил он про себя. — Как быстро женщины–кошки вживаются в роль. Одна–две ночи, и ты уже не замечаешь, как они предъявляют на тебя права».

— Не люблю думать о прошлом, — вздохнул Костя. — У меня были жена и дочь. Но теперь они далеко отсюда. Мы больше не живем вместе, вот и все.

Маша какое‑то время глядела на него, как будто засасывала черными дырочками вместо глаз. Видимо, раздумывала, спросить или нет, почему расстались?

Она все же не решилась и, опустив голову обратно, нарисовала пальчиком иероглиф на его груди.

— А у меня только прошлое и осталось, больше ничего нет.

— Мы все теперь обездоленные.

— Неправда, тебе ведь легче, ты не терял близких.

— Откуда ты знаешь? Я просто об этом не рассказывал… Лучше вспомни тогда что‑нибудь хорошее.

Маша навалилась на него всей грудью, приподняла голову, и вместо черных ямочек заблестели глаза.

— Хорошо, слушай. В детстве я была влюблена в одного мужчину. Он числился другом нашей семьи. Время от времени приходил в гости. И тогда я млела. Ну, там, краснела, боялась взглянуть, убегала в комнату. Он не был красавцем, это я сейчас понимаю. Но тогда он казался мне красивым, и замечательным, и добрым. Я часто мечтала, что, когда вырасту, обязательно выйду за него замуж. Однажды мама уехала переучиваться в Москву, а папу в это же время отправили в командировку в Пензу. А мне уже десять лет стукнуло. И родители попросили его присмотреть за мной. Он приходил каждый вечер, готовил ужин, смотрел дневник, проверял уроки. Боже мой, как строго он спрашивал: «А почему ты не можешь это решить? Неужели так трудно перемножить?» Помню, я вся сжималась, у меня мурашки по коже бегали. Да… Но это, наверно, были самые счастливые минуты из всей моей жизни.

— А потом? — Косте стало трудно дышать под ее горячим телом, и он зашевелился.

— Что потом? — Маша легла на бок.

— Куда делся этот тип?

— Он не тип. Его звали Григорий.

— Ну хорошо, Григорий.

— Никуда. Просто растворился. Он женился на какой‑то женщине. Помню, как страшно я ревновала. У него родился сын, и он перестал к нам заходить. Как‑то отошел от нас. Их дружба с моим отцом сошла на нет. Больше я его никогда не видела.

Костя уже проваливался в сон.