Помоги проекту - поделись книгой:
— Есть, капитан! — Владилен Алексеевич послушно направил лодку в берег.
А старик рыболов замахал мне рукой:
— Мальчик, мальчик, объясни всё‑таки, на что ты тогда ловил?!
— Некогда мне, — ответил я и отвернулся.
Лодка носом раздвинула ветки кустов и с ходу вплыла прямо в канавку.
— Здорово! — удивился Владилен Алексеевич. — С реки ни за что не догадаешься! Замаскировано.
— С берега тоже, — сказал я.
Котелок был на месте.
Владилен Алексеевич взглянул на часы.
— А не сделать ли первый привал? Мне, откровенно говоря, что‑то есть захотелось…
— И мне, — сознался я.
Я помог ему вылезти из лодки, и скоро у нас уже трещал костёр и в котелке, висящем на проволочных рогульках, вскипала вода для чая.
— Вытаскивай из рюкзака колбасу, сахар и прочую бакалею, — сказал Владилен Алексеевич, а сам стал нарезать хлеб.
Когда мы всё нарезали и разложили на листе газеты возле костра, у меня слюнки побежали.
Вот тут‑то к нам из‑за кустов и вышагнул тот самый старик в резиновых сапогах.
— Дымок увидел. Не откажите посидеть у костра в компании, а то я здесь на острове один робинзонствую…
— Пожалуйста, — сказал Владилен Алексеевич, — милости просим. Чай закипает. Закуска разложена. Угощайтесь, присаживайтесь.
— С удовольствием! — сказал старик. — Сейчас вернусь.
Он повернулся, раздвинул кусты и скрылся в зарослях.
Вот всё‑таки нахальный старик! Почуял, чужим угощением запахло, и сразу припёрся. А Владилен Алексеевич неужели не понял, что ему не просто посидеть с нами хочется, а чужой еды?
— Владилен Алексеевич, — не стерпел я, — что ж это мы ему и колбасы нашей дадим?
— Конечно, — шёпотом ответил он, — у нас ведь много. И потом, цени, когда незнакомый человек доверчиво подходит к твоему костру. Тем более, этот рыбак сейчас расскажет нам свою жизнь.
— Да ну?! — тоже шёпотом сказал я. — Откуда вы знаете?
— Клянусь, — сказал Владилен Алексеевич, — сам удивляюсь. Мне все почему‑то рассказывают свою жизнь.
Что мне до жизни какого‑то чужого старика, тем более он хочет колбасу нашу слопать! Но я ничего этого не сказал, чтобы Владилен Алексеевич не подумал, будто я жмот.
Чай закипел. Я стал доставать кружки.
— Чего ж две вынул? — спросил Владилен Алексеевич. — Нас ведь трое будет. Отвинти колпачок от термоса — вот и третья.
Старик вернулся с какой‑то кастрюлей в руках.
— Обождите чай пить! — сказал он, открывая крышку. — Ещё не остыла. В самый раз.
Там была варёная картошка. Тоже невидаль!
— Вот спасибо! — обрадовался Владилен Алексеевич. — Без картошки, да ещё в мундирах, наша жалкая закуска ничего не стоит. Присаживайтесь. Валера, дай‑ка товарищу хлеба и соль пододвинь.
— Не беспокойтесь, картошку я перед рыбалкой уже ел, а вот чайку за компанию выпью.
Владилен Алексеевич отдал ему свою жестяную кружку, а себе взял крышку от термоса, плеснул туда воды, вынул из нагрудного кармана куртки жёлтый флакончик с таблетками…
— Это что у вас, — протянул старик руку к флакончику, — случайно не от стенокардии?
— Совсем от другого, — ответил Владилен Алексеевич, запивая таблетку водой. — А что у вас — сердце?
— Оно, — сказал старик. — Доктора приказали изменить образ жизни. Впервые за рыбалку взялся. Палатка. Робинзон. Словом, активный отдых на природе…
Старик с хрустом отгрыз от куска сахара и прихлебнул из кружки.
— Угощайся, Валерка, — сказал Владилен Алексеевич и взял картошку из кастрюли старика.
Я кивнул, потому что рот у меня был уже набит хлебом и колбасой.
— А сердце своё я испортил за пять минут на всю жизнь, — медленно сказал старик, и тут я посмотрел на Владилена Алексеевича, а Владилен Алексеевич на меня…
«В самом деле чудно, — подумал я, — ведь его никто не просил, он сам начинает рассказывать про свою жизнь».
Я приготовился было снова навалиться на колбасу, да и картошки тоже захотелось, но тут старик начал рассказывать такое, что вся еда вылетела у меня из головы.
— Я, знаете ли, в первый период войны попал в немецкое окружение. Не у меня одного была в ту пору такая судьба, да от этого ведь не легче. Особенно когда ты остался один, а товарищей твоих поубивали, и фронт ушёл куда‑то далеко на восток.
По лесам, по опушкам, в основном ночью, я брёл туда, где солнце всходит, — тоже на восток к своим, чтоб перейти линию фронта. Шёл я один целых полтора месяца. Ел сырые грибы, малину… Потом встретил однажды такого же, как я, человека, и дальше мы стали пробираться вместе. Его Петром звали. Фронт уже издалека стал слышен. Артиллерия работала. Ну, нам не терпелось скорей к своим перейти. А ближе к фронту — больше немцев, опасней… По пути была одна полусожжённая деревня. Там ни немцев, ни наших не было. Это я знал точно, потому что встретил в лесу нескольких местных жителей, они и сказали. Вот и пошли мы с Петром через эту пустую деревню в надежде хоть какую‑нибудь еду отыскать: оголодали мы страшно…
Входим на околицу. Тихо. Пусто. Поднимаемся в горку по улице. А когда стали спускаться, вдруг видим — прямо посреди улицы фашистский грузовик, а рядом легковая автомашина. От грузовика бензином заправляется. А рядом стоят немцы. Человек шесть. Деваться некуда. Побежишь — сейчас же убьют. Я и говорю Петру: «Прямо на них». Он кивнул. Подходим. А у меня была немецкая зажигалка. Я её вынул, подхожу прямо к офицеру немецкому, прошу бензина налить. Они ничего. Налили в зажигалку бензина, отдают мне. Мы с Петром поворачиваемся уходить. Ну, думаю, пронесло. Только мы двинулись, слышу: «Стой! Документы!»
А документов у нас, кроме моего партийного билета и красноармейской книжки Петра, никаких не было. Всё… Офицер тут же приказал двоим солдатам отвести нас на край деревни и расстрелять.
И вот ведут нас… Воробышки чирикают. И жить остаётся минут десять. По дороге один конвоир увидел брошенную лопату. Он её поднял и, когда мы прошли последний деревенский дом, дал Петру, показал знаками, чтоб мы могилу себе копали.
Начали мы с Петром копать по очереди.
В это время другой конвоир заметил невдалеке колодец. Он что‑то сказал своему напарнику и пошёл воду пить. Я сейчас же Петру и говорю: «Бежим к тому вон лесу». А он тихо отвечает: «Ничего не выйдет. Убьют». — «Вот, дуралей, шепчу, ведь всё равно же убьют. Нет выбора».
И мы как побежим к лесу! Вот за эти минуты я испортил себе сердце на всю жизнь.
…Костёр угас. Владилен Алексеевич сидел, оперев подбородок о палку, и с любопытством глядел на старика.
— Ну и убежали? — спросил я.
— Как видишь, — улыбнулся старик. — Меня только пулей в бедро задело, а Пётр вообще цел остался. Самое неожиданное, что, когда мы кубарем слетели в овраг, который оказался перед лесом, там сидели наши — целая группа разведчиков из морской пехоты.
Старик замолчал, допил свой остывший чай, а Владилен Алексеевич сказал:
— Для меня самое интересное в вашей истории — поведение Петра. Вот уж действительно нашёл время сомневаться! Запомни, Валерка, «сомнения — предатели, они проигрывать нас часто заставляют там, где б могли мы выиграть, мешая нам попытаться». Это не я придумал. Это сказал Шекспир — великий умница, английский писатель.
— Он, конечно, был умный, — сказал старик, — только я до сих пор не понимаю, чего так долго сомневался Гамлет. Дело было ясное.
— Это вы насчёт дяди Клавдия? — спросил Владилен Алексеевич. — Но разве можно основывать приговор на показаниях призрака, пусть и родного отца?
Тут они начали говорить про этого Шекспира и совсем непонятных людей. Я почувствовал себя дураком, потому что ничего про это не знал.
Я разозлился и прошел сквозь кусты под иву к удочкам старика. Его поплавки стояли посреди Гниловода, как прежде.
Я выбрал все три его удочки и укоротил лески.
— Дяденька рыболов! — позвал я старика. — Подите‑ка сюда!
Когда он подошёл вместе с Владиленом Алексеевичем, я успел наживить червя и закинул одну удочку так, что поплавок закачался в воде рядом с моими ногами.
— Глядите, — сказал я, — ловить надо здесь, под самым берегом.
Клюнуло сразу. Я подсек большого рыбца.
Старик засмеялся и побежал в свою палатку за подсачком.
Я поймал ему ещё двух рыб, потом мы сложили наши вещи, попрощались со стариком и поплыли дальше.
В этот раз сидел на вёслах я сам. Потому что Владилену Алексеевичу понравилось, как я научил старика ловить рыбу на своём месте. Я вправду увидел, что ему понравилось. И мне захотелось показать ещё, как я гребу.
Ведь это Владилену Алексеевичу было с самого начала интересно смотреть на реку и берега второго острова, а я всё это и так видел каждый день. Для меня настоящее путешествие началось только теперь, когда мы поплыли дальше вниз по реке.
Я ещё раньше рассказывал Владилену Алексеевичу, что, говорят, есть острова со своими озёрами и даже речками. Он посмотрел по своей карте, и мы решили плыть сразу к четвёртому острову мимо длинного третьего, который сейчас виднелся далеко впереди. До четвёртого острова было, наверное, целый день хода, да и то если грести без перерыва.
Я грёб изо всех сил.
Владилен Алексеевич сидел на корме и чего‑то писал в свою тетрадь.
Мне стало обидно, что он не глядит, как я гребу.
— Чего это вы всё пишете? — спросил я, будто ни разу не заглядывал в тетрадь, и вдруг увидел, что он покраснел. Краска сразу залила всё лицо и даже лоб.
Владилен Алексеевич сначала захлопнул тетрадку, а потом снова раскрыл. Краска сошла с его лица.
— Видишь ли, Валерка, в жизни крайне важно точно выбрать дело, которым будешь заниматься. Пусть это будет самое трудное дело, но чтобы захватывало целиком. Понимаешь? Я всегда думал, что для меня такое занятие — кино. Но вот когда со мной случилась эта штука и я узнал, что болезнь неизлечима, я стал писать стихи. Я понял, что всё, что думаю и чувствую, в кино мне так не выразить, как в стихах.
— Почему? — спросил я и снова подумал, что ему осталось мало жить.
— Да потому, что кинофильм делают много людей: автор сценария, редакторы, актёры, операторы и ещё много народа. Ты сам видел. А мне хочется успеть сказать о многом. Ведь обидно, умрёшь — никто и не узнает, о чём ты думал…
— А о чём это вы думаете? — спросил я и даже перестал грести.
— О тебе, который будет жить после меня, — он сунул тетрадку в рюкзак и глянул наверх, — и о том, что сейчас грянет дождь.
Я и не заметил, что небо стало совсем тёмным. Потянуло холодом.
Я поглядел вперёд. Третий остров только ещё показался…
— Давай‑ка поменяемся, — сказал Владилен Алексеевич. — Надо успеть догрести.
— Сам догребу, — ответил я и сильно замахал вёслами, обрызгав Владилена Алексеевича.
— Не бузи, Валерка, по–моему, гроза будет нешуточная, а нам надо успеть ещё палатку поставить.
— А я грозы не боюсь, — сказал я и почувствовал, как по затылку стукнула первая капля.
И сразу река вокруг лодки закипела от дождя. Сверкнула молния.
Владилен Алексеевич протянул мне брезентовую куртку с капюшоном и сам надел такую же, только побольше.
Тут шарахнул гром, да так, что я чуть не выпустил из рук вёсла, чтоб зажать уши. Дождь заливал и реку, и лодку, и нас в лодке.
Я грёб, грёб и грёб, пока не оглянулся на третий остров. Он был уже близко. В заливе среди камышей по колено в воде стояла цапля. Она была белая–белая и стояла на одной ноге.
— Глядите, Владилен Алексеевич! — крикнул я. — Цапля! Я такой белой никогда не видал!
— Это потому, что стало сумрачно. Чем темней, тем ярче светит белое, — сказал он, вытирая воду с лица. — Правь скорей в эту бухточку!
Цапля взмахнула крыльями и медленно полетела над кустами и деревьями. А наша лодка въехала носом в камыш. Мы пристали к острову.
Я выпрыгнул на берег и помог вылезти Владилену Алексеевичу. Дождь бил прямо по глазам. Мы поскорей схватили рюкзак и палатку и кинулись в заросли кустов и деревьев, потому что над островом всё время сверкали молнии и я боялся, чтоб нас не убило.
Наверное, и Владилен Алексеевич боялся, потому что он тоже спешил, неуклюже опираясь на палку. Мы уходили всё глубже и глубже в лес. Мокрая ветка больно хлестнула меня по подбородку.
— Давайте здесь, — сказал я, но гром перебил мои слова.
Я потянул Владилена Алексеевича за рукав куртки. Он оглянулся, и я увидел, какое радостное и весёлое у него лицо.
— Здесь палатку! — крикнул я.
Он помотал головой:
Поделиться книгой: