Помоги проекту - поделись книгой:
… «Мама! Не смог работать. Пошёл половить рыбу. Если встать лицом к морю, пойду на разведку направо до ближайшего мыса. К двенадцати вернусь. Не беспокойся. Доброе утро!»
Артур стоял на оконечности высокого каменистого мыса с удилищем в руках, глядел на поплавок и думал о том, что Лючия ещё не скоро прочтёт эту записку, оставленную им на застланной постели. Она вставала поздно, в начале одиннадцатого, спускалась в ванную комнату, не менее получаса плескалась там, тщательно причёсывалась. Яркая по природе, не пользовалась косметикой. Капля духов с горьковатым запахом — и все.
После завтрака, состоящего из бокала апельсинового сока, чашки кофе и поджаренного в тостере ломтика хлеба, шла в свою рабочую комнату, включала автоответчик, хмуро прослушивала накопившиеся телефонные сообщения. Обычно звонил Филипп с фермы, или служащая банка, или клиенты из Англии, Германии, Соединённых Штатов, желающие заранее зарезервировать себе номер в отеле на какой‑либо из летних месяцев.
В отличие от таинственной жизни в ванной, её занятия за рабочим столом были доступны взору Артура, и сейчас он вновь представлял себе, как она вносит в толстую алфавитную книгу или в компьютер фамилии клиентов, подписывает счета, какие‑то другие бумаги. И хотя Лючия делала все это с досадой, безрадостно, словно отбывая повинность, уютом и надёжностью веяло от её позы — закинув ногу на ногу в тончайших чулках (она почему‑то терпеть не могла колготки), всегда в новой блузке или каждый раз в другом платье, сидит, подперев одной рукой висок, в другой — авторучка.
«Да, уют и надёжность, — осознал Артур давно забытое ощущение, которого не испытывал с тех пор, как лишился матери. — Уют, надёжность и спокойствие. Такое же, как эти горы, это море».
Небо сегодня было закрыто сплошной облачностью. Морская гладь до горизонта лежала серая, безжизненная. И рыба клевала плохо, хуже, чем в гавани.
Вначале Артур ловил на мятые катышки белого хлеба, взятого в кухне, затем разделал карманным ножом первую же пойманную со дна рыбёшку, круглую, разноцветную, как попугай, на длинные полоски, насадил их на два крючка, болтавшиеся на поводках, снова закинул удочку, поставил катушку на тормоз. Было тепло, тихо, безветренно. Артур снял куртку, сложил её вдвое, бросил на камни рядом с новой брезентовой сумкой, где лежали запасные грузила, лески и крючки. Он сидел на куртке, следил за поплавком. Вновь думал о Лючии, о том, как днём после бессонной новогодней ночи вместе прослушивали в её кабинете автоответчик. Только Филипп с Поппи и какая‑то девушка из Милана поздравили Лючию с праздником. Остальные сообщения предназначались Артуру. Лючия, не скрывая неудовольствия, переводила ему поздравления Фанасиса и Маго, приглашавших в гости; Манолиса, извещавшего, что четвёртого января в два часа дня он должен встретить пассажирское судно компании «Nominas line», получить от стюарда небольшую посылку; с Новым годом поздравляла повеселевшая Сюзанна и даже Дмитрос, неизвестно откуда узнавший телефон Лючии.
Артуру казалось, что она просто ревнует его к жителям острова. «Ещё только твоя старуха тебя не поздравила…» — сказала Лючия, когда автоответчик смолк.
«У неё наверняка нет телефона», — ответил Артур и с болью подумал о том, что ему самому надо было бы найти Марию, купить ей какой‑нибудь подарок. Что она за эти дни безусловно приходила со своими тарелками к запертой двери…
Вчера, когда ехали после визита к Фанасису и Маго, выяснилось: Лючия не просто ревнует. «Зачем вылечил Маго? От неё все иностранки, все капиталисты узнали: на острове русский. Лечит. Не берет гонорар. Для них это нонсенс. Пока были праздники. А теперь узнаешь — не дадут жить. Это твоё дело. Только не в нашем доме, пер фаворе. Маго просила ещё о каком‑то Янисе… Летом сто тысяч туристов. Что тогда будет с тобой?»
«Лючия, у меня билет с закрытой датой. Первого марта должен лететь обратно в Москву, в Россию».
И лишь в тот момент, когда вырвались эти слова, когда атласные брови Лючии сошлись к переносице и она рванулась из‑за стола, больно прижала к груди его голову, хрипло проговорила: «Не вернёшься. Будешь со мной! С мамой. Не позволю России забрать, убить… Не вернёшься!» Лишь в тот момент он понял, насколько все это серьёзно, сообразил, почему она старается не давать ему смотреть российское телевидение, без конца напоминает о своём богатстве, о том, что все эти миллионы отныне принадлежат и ему.
…Поплавок запрыгал по воде, исчез. Артур взмахнул удилищем, не без труда вытащил сразу две увесистые рыбины — кефаль и совсем незнакомую, уродливо–плоскую красноватого цвета. Он снова наживил и закинул удочку, а улов затолкал в прозрачный целлофановый пакет.
«В конце концов она права, — думал Артур. — Кому я, еврей, нужен сейчас там, в России, вместе со всеми своими писаниями? Бог зачем‑то послал мне Лючию. Отважную, лишённую ханжества. Сделала меня по–настоящему мужчиной. Любит…»
Внезапно он подумал о сходстве обстоятельств — то, как Лючия везла его в машине с приёма в мэрии, как, в сущности, сама предложила себя… И у Анны была машина и дача… Сама влюблённость этих женщин в него, не имеющего ничего, все это несло в себе некие общие черты, говорящие о чём‑то более значительном, чем простое совпадение.
…Течение его мыслей прервал прерывистый звук катящегося вниз камешка. Артур повернул голову.
Над ним на каменном откосе возвышались два оборванца. Один, лет двадцати пяти, в дырявом, прожжённом свитере, другой, помоложе, в расхристанной куртке. На обоих были мятые, покрытые пятнами джинсы, разношенные грязные кеды.
Тот, что постарше, что‑то спросил и, хотя вопрос был задан на греческом, Артур догадался: незнакомцы хотят узнать, клюёт ли рыба.
— Bad[89], — сказал он.
Оба спустились ниже, уставились на целлофановый пакет, в котором лежали рыбы.
— Fish![90] — старший указал на него, словно ловя Артура на лжи. Он почему‑то засмеялся, отчего стало видно, что у него отсутствует половина зубов.
Младший присел над пакетом на корточки. Лица этих людей были перемазаны копотью. Стало ясно: они ночевали у костра, под открытым небом. И зверски голодны.
— A present, — Артур подтолкнул пакет. — Take it.[91][92]Сидящий на корточках взглянул на старшего. И когда тот кивнул, тут же вскочил с пакетом в руках.
— English?4 — спросил старший.
— No, I am Russian.[93]
— Ты — русский?! — Подошёл ближе, криво улыбаясь протянул руку.
Артур пожал её. Поражённый не менее незнакомца, вглядывался в черты измождённого небритого лица Ни на русского, ни на грека тот, вроде, не был похож, так же как и его младший товарищ.
— А вы из какой страны?
— Албания! — с чувством сказал старший.
— Что вы здесь делаете?
Тот приложил палец к губам. И Артур пожалел о своём вопросе. Стало очевидно: перед ним люди, нелегально перешедшие границу Греции, скрывающиеся здесь на острове.
— Он тоже в школе учил русский. Махмуд, скажи!
— Владимир Ильич Ленин! — крикнул младший. Артура словно резануло по сердцу. Он притянул к себе брезентовую сумку.
— Вот вам, ребята, пакетик с крючками, вот моток лески, грузила. Сможете ловить рыбу. Удилище не обязательно. Сделайте закидушку. Что такое закидушка, знаете?
Оба закивали.
— Сколько время? — спросил старший, запихивая подарки в карман джинсов. — Одиннадцать пятнадцать, — ответил Артур.
Приятели переглянулись. Рывком взбежали на гребень мыса. Исчезли за ним. Как не были.
Артур перевёл взгляд на поплавок, который все так же торчал из вздыхающей глади воды. Поднял удилище, подмотал леску на катушку, подцепил голые, давно объеденные крючки к пробковой рукоятке. Пора было возвращаться домой.
Но странное оцепенение овладело Артуром. Он чувствовал, что подмёрз, что нужно встать, надеть куртку. Не было воли двинуться. Он попытался войти в поток мыслей, перебитый явлением албанцев. И не мог вспомнить, о чём думал. Эти несчастные парни, утащившие его улов, были такими же жертвами истории, как он сам. Только ему выпала Лючия, выпало впервые подумать о её вилле как о своём доме…
Он глянул на серое небо, прикинул, что солнце сейчас должно находиться в зените. Положил руки открытыми ладонями вверх на колени. Настроился. В центре левой ладони закололо, защекотало, словно с трудом размыкались давно сомкнутые ресницы.
— Что ты делаешь? — раздалось над ним.
Он увидел стройные ноги, одетые в короткие чёрные ботики с кнопками, юбку до колен, соболиную накидку. Лючия с изумлением смотрела на него. Поодаль на песке пляжа стоял красный «фиат» с невыключенным рокочущим двигателем.
— Пора? — Артур поднялся, надел куртку. — Ты никого не встретила?
— Никого. Caro mio, что ты так делал? Молился? Я здесь, ты не видишь меня, не слышишь машину.
— Корабль будет скоро. Стоит только двадцать минут. Ты так сидел, что я начала бояться. С тобой все хорошо?
— Прекрасно!
— Рыбу не поймал? — спросила Лючия, когда шли к машине. — Не проблема. Обратно поедем, купим на рыбном базаре. Какую хочешь?
— Тебе такой не купить, — сказал Артур, садясь в машину. — Даже у тебя не хватит ни драхм, ни долларов. Называется Лючия!
Он отогнул воротник накидки, поцеловал тёплую шею под пышным узлом волос.
— О, нет. Не надо так трогать меня. — Лючия включила скорость. — От тебя делаюсь совсем пьяная…
Они быстро ехали вдоль тихого прибоя, затем, не доезжая до виллы, свернули налево. «Фиат» одолел узкий подъем среди сосен, выскочил на шоссе. Оно плавно поднималось на хребет. Сверху открылась панорама города, гавань, ограждённый волнорезами порт, куда входило белое судно.
— Успеем, — сказал Артур. — Пока подойдёт, пришвартуется… Не гони.
— Положи на меня руку, бамбино. Хочу чувствовать тебя. Всегда.
Он приобнял её плечо.
— Не так. Не туда, — она переложила руку на своё круглое колено. — Так. Пусть всегда будет тут, когда мы в машине.
Проехали мимо маленькой площади, посреди которой возвышалась церковь, и узкой улицей спустились к набережной.
— Лючия, давай как‑нибудь утром пойдём, отстоим службу. Я уже две недели не причащался.
— Говорила тебе: ненавижу религиозных моралистов. И саму церковь тоже. Три года назад здесь, в Греции, был скандал. Все газеты писали. Греческая церковь вкладывала деньги в создание порнофильмов…
Она припарковала «фиат» к ряду машин, стоящих на правой стороне пирса у бетонной ограды. А с левой, подрабатывая двигателями, уже ошвартовывался кормой к причалу белый корабль — паром компании «Nominas line», как было написано на его борту.
Лючия демонстративно взяла Артура под руку, и они подошли к встречающим и ждущим посадки. Многие в толпе кланялись Лючии. Она как бы не замечала этого. Хмуро глядела, как кормовая часть парома расходится в стороны, оттуда выдвигается широкий трап. Из освещённого электричеством чрева один за другим стали выходить прибывшие с материка пассажиры.
— Who is Mr. Kramer?![94] — крикнул одетый в синюю форму моряк и вручил шагнувшему к нему Артуру пухлый запечатанный конверт.
— Thank you.
— Момент, — моряк кинулся внутрь трюма мимо выезжающей оттуда мощной бетономешалки.
Через минуту он вновь появился у трапа, держа в объятиях высокий картонный ящик, обвязанный цветными лентами.
— Is it for me?[95] — удивился Артур.
— Yes, Mr. Kramer.
Погрузив ящик в багажник, Артур сел рядом с Лючией в машину, распечатал конверт, убеждённый, что там лежит его паспорт с продлённой визой. Но, кроме толстой пачки греческих денег и двух записок, в конверте ничего не было. Лючия, не выключая двигателя, ждала, пока он читал.
«Артур! Я в трёхдневной командировке в Пирее. Завтра улетаю в Москву. Вместе с Манолисом посылаем новогодний подарок. Не суди, если чуть припоздает. Твой приятель говорит: дома у тебя все в порядке. Не тоскуй о Родине… И не считай деньги. Мы с Манолисом образовали для тебя нечто вроде небольшого фонда. Сейчас ты получаешь сто тысяч драхм. Обнимаю. Вадим».
Второе послание было напечатано на машинке, по–английски.
«Happy New Year! Hope, everything is OK. It turned out impossible to prolong your visa. Never mind. Love. Manolis».[96]
— Переведи, — попросил Артур.
Лючия взяла из его рук не одну записку, а обе Внимательно прочла первую, перевела вслух вторую, сказала:
— Твои друзья — умные люди. Не должен возвращаться в Россию. Сейчас заедем на рыбный рынок, а вечером сама позвоню Манолису.
Они выехали из гавани на набережную. Белый паром, миновав маяк и волнорезы, уже выходил в открытое море.
— Куда он идёт дальше? В Афины?
— Нет. В Ай–Константино. Там ждут автобусы, доставляют пассажиров в столицу. Так более быстро. Стоимость места в автобусе входит в стоимость морского билета.
«Вот бы уплыть отсюда, а не улететь, — снова возникла затаённая мысль. Но, едва успев возникнуть, пресеклась: — Неужели это реальность? То, что я остаюсь здесь? В Греции? На этом острове, с этой женщиной?»
Они подъехали к рыбачьему пирсу. Вдоль всей его длины с двух сторон покачивались зачаленные мотоботы. Рыбаки укладывали сети, мыли швабрами скользкие от чешуи палубы.
Артур вслед за Лючией вышел из машины, прошёл к расположенным против пирса бетонным ступеням, ведущим к трём мраморным столам под навесом.
Здесь в корзинах, в прямоугольных плоских лотках из оцинкованной жести и просто на мокром мраморе лежал рассортированный сегодняшний улов — кальмары, осьминоги, камбалы, креветки, лангусты, два громадных морских рака–омара, шевелящие хвостами и клешнями, кефаль и множество других рыбин. Пахло морем. Острее, чем от самого моря.
Лючия не дала ему потратить ни драхмы. Рыбак в мокром брезентовом переднике взвесил на электронных весах и ловко упаковал десяток лангустов и килограмм крупных креветок, уложил оба свёртка в пакет, с поклоном подал Артуру.
Пока Лючия расплачивалась, он прошёлся вдоль этой выставки даров моря, наслаждаясь их праздничным разнообразием, запахом. Он уже не раз бывал здесь. Прежде пригнетало чувство бедности. Знал, что не может позволить себе купить тех же лангустов или омара. Быстро просил взвесить для наживки пару сардин, не задерживался.
Теперь же Артур поймал себя на совершенно новом, несвойственном ему ощущении. Ошеломляющем ощущении уверенности в том, что отныне все доступно. Конверт со ста тысячами драхм в кармане куртки, присутствие Лючии, рвущейся обеспечить по гроб жизни…
Когда Лючия бросила пакет в багажник, где лежал загадочный ящик Манолиса, и они сели в машину, Артур сказал:
— Если ты не против, пер фаворе, давай‑ка подъедем к бару, посидим на воздухе, выпьем по чашке кофе. Ужасно хочется тебя угостить. Хочешь мороженое, коктейль? Может быть, джин с тоником? Не каждый день получаю сто тысяч драхм.
— Пусть так, — нахмурилась Лючия. — Если так хочешь… Только должен знать: не люблю быть в барах и ресторанах. Это придумал Хемингуэй. На самом деле очень скучно, не имеет никакого смысла. Для меня пьяный человек — противный, не интересен, боюсь его, как сошедшего с ума.
— Ну хорошо. По чашке кофе можем мы выпить?
— Кофе есть в доме.
Тем не менее, она проехала несколько сот метров по набережной, развернулась и припарковала машину к бровке тротуара, на котором под свёрнутым тентом стояли белые столики и стулья, вынесенные из бара «Neos cosmos».
Не успели они сесть, как стеклянная с позолотой дверь бара открылась. Вышел, лучезарно улыбаясь, Дмитрос.
— Ясос!
Артур заказал два кофе, мороженое, затем, покосясь на Лючию, два бокала шампанского. Она отчуждённо смотрела на покачивающиеся у причалов мотоботы.
— Часто здесь сидишь, — с укором сказала она, когда Дмитрос принёс всё, что было заказано и ещё два высоких стакана с надетыми на их края кружочками лимона и торчащими из какого‑то напитка пластиковыми трубочками.
— А куда было деваться после работы? Дрожать в своём холодном доме?
— Сегодня ты ещё раз не работал, — Лючия потянула Напиток из трубочки. — Вкусно. Что это?
— Не знаю. Подарок Дмитроса. Тебе не холодно? Застегни накидку.
— Ты застегни. — Она требовательно подалась к нему, и, пока Артур находил пуговицы, утонувшие в мехе, неумело продевал их в петли, на мостовой показалась Мария.
Все в той же чёрной юбке, чёрной, заштопанной на локтях кофте, она с трудом передвигала ноги. Обогнула столики, перешла на тротуар и двинулась дальше к какому‑то зданию, куда всё время входили люди.
Вдруг обернулась.
Поделиться книгой: