Итальянская записная книжка

— Ну вот, набрала жидкий трентал, последний. Кстати, вы не забыли?

— Нет.

— Закройте глаза. Оттяните кожу под левым глазом. Теперь под правым… Все!

Артур поднялся, достал из кармана конверт.

Докторша открыла его, быстро пересчитала доллары, сунула в карман халата.

— Помните, нельзя поднимать тяжести больше трёх килограмм, нужно постоянно следить за давлением, — она была явно довольна и хотела снабдить его максимумом наставлений. — Вам ни в коем случае нельзя волноваться.

Превозмогая жгучую боль под глазами, Артур Крамер вышел из корпуса и направился к машине.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он стоял в очереди с перекинутой через плечо на широком ремне продолговатой дорожной сумкой. Она была легка. Во всяком случае, её содержимое — несколько блокнотов и авторучек, бритвенные принадлежности — весило уж никак не более трёх килограммов.

Впереди, совсем близко, маячила спина женщины. Которую звали Маша.

По мере того, как очередь продвигалась к таможенному и паспортному контролю, Маша подталкивала ногой стоящую на полу тяжёлую сумку, набитую, в основном, его, Артура, аккуратно уложенной одеждой. Другую сумку со своими вещами она держала в руке.

Из‑за подшитых изнутри длинного коричневого пиджака «плечиков» голова Маши с шапкой чёрных коротко стриженных волос казалась утопленной в туловище. Небрежно подвёрнутые рукава пиджака, длинная серая юбка, кроссовки — все это создавало впечатление мужиковатости.

И хотя Маша ни разу не обернулась, Артур знал — загадочное существо каждый миг ощущает его присутствие, не даст потеряться.

«Шар, приставленный к квадрату, покоящемуся на двух ногах» — так с некоторым цинизмом подытожил свои наблюдения Артур, за последние полтора месяца вынужденно попавший в зависимость от этого, в сущности совсем чужого ему человека.

— Здесь не курят! Прекратите, — послышался раздражённый мужской голос.

Артур оглянулся. Мимо очереди прошли офицер–пограничник и тоненькая блондинка стюардесса.

Стоявший сзади исключительно красивый старик с медальным кавказским лицом, одетый в распахнутый сверхмодный пиджак из чёрного кашемира, продолжал невозмутимо дымить сигарой. Его окружали трое рослых молодцов в кожаных куртках. Один из них, нездорово толстый, предложил:

— Джабраилыч, кончай. Выкину в урну.

Старик только улыбнулся, обнажив сплошной ряд золотых зубов.

— Если шестёрка решает за хозяина, она равна нулю, — сказал он назидательно и подмигнул Артуру.

Маша уже приближалась к узкому проходу с транспортёром и экраном для досмотра ручной клади.

— Курите? Сдаётся, вы такой же хулиган, как я.

Артур почувствовал — спины его коснулся палец старика. От этого прикосновения почему‑то стало жарко. Он снова обернулся.

— Угощаю, — старик протягивал изящную коробочку с дорогими голландскими сигарками «Кафе креме».

В этот момент рука Маши оттолкнула руку старика, сдёрнула с плеча Артура сумку, поставила её рядом со своей на ленту транспортёра.

— Вынимайте паспорта с билетами, — сказала она, пропуская его вперёд себя к стойке таможенника.

— Спасибо за вмешательство, но пока что в силах сам за себя постоять, — пробурчал Артур, когда они вместе с другими пассажирами сидели в чёрных креслах возле «фри–шопа», ожидая посадки в самолёт.

— Не сомневаюсь, — ответила Маша. — Только этот маразматик успел прожечь вашу куртку. Придётся купить новую. Артур вскочил с места, снял куртку и разглядел сзади прожжённую сигарой дырку. Размером с пулевое отверстие. Он любил эту теперь уже старую вещь, купленную тринадцать лет назад в Барселоне.

— А что, если заштопать? Голубыми нитками.

— Я лично штопать не собираюсь. Садитесь. У вас устанет нога. Вы, извините, жмот. Вам не было стыдно перед доном Донато за прорванную клеёнку на кухонном столе? У вас ведь теперь есть деньги. В Европе старые вещи не чинят, а выбрасывают'.

«Впервые летит заграницу, в ту же Европу, а уже командует», — подумал Артур, надевая куртку и увидел, как из затопленного ярким искусственным светом разноцветного «фри–шопа» вышел старик со своими дюжими спутниками.

Старик отвинтил пробку с плоской бутылки, приложился к горлышку, затем пустил её по кругу.

— Хочу сбегать купить мороженного, — вдруг сказала Маша. — Пожалуйста, дайте мне денег.

Деньги, оба паспорта и билеты хранились у Артура в бумажнике. Практика показала, что это существо вечно что‑нибудь теряет и, кроме того, безусловно принадлежит к категории граждан, привлекающих первоочередное внимание воров и мошенников.

Он запустил руку в боковой карман, похолодел. Бумажника не было.

— Да вот же он! — Маша нагнулась со своего кресла и подняла его с ворсистого покрытия пола. — Выпал, пока вы снимали куртку.

Вынимая деньги, Артур отметил про себя, что не увидел такой крупной вещи, как выпавший бумажник.

В этот момент по радио объявили просадку на чартерный рейс «Москва–Римини».

— Бог не хочет, чтоб я поела мороженного, — Маша поднялась, вручила Артуру его сумку, подхватила свои.

«Правильно делает Бог, — думал Артур, шагая за Машей среди других пассажиров по тёмной кишке–коридору ко входу в «боинг». — Целых тридцать пять дней жить в другой стране…»

Поневоле вовлечённый в ритм всеобщей ненужной спешки, он почувствовал боль в левой ноге и потому, забросив сумку в верхний багажный отсек и пропустив Машу к сиденью у иллюминатора, рад был опуститься рядом на означенное в билете кресло. Светлый салон «боинга» оказался заполнен меньше, чем наполовину.

Златозубый старик с компанией свободно расположились чуть впереди в среднем ряду. Артуру видно было, как фляжка продолжала переходить из рук в руки, как старик снова закурил.

Стал слышен свист запускаемых турбин.

— Хотите снять куртку? — спросила Маша. — Помочь вам?

— Спасибо. Пока не жарко.

Хотя за иллюминатором сияло солнечное аэродромное утро, откуда- то из‑под верхних панелей лился ток холодного воздуха.

Пробегающая по проходу стюардесса подсчитывала оставшиеся пустыми места. Артуру показалось, что это та самая блондинка, которую он видел в аэровокзале. «Впрочем, все они в своей синей форме похожи друг на друга, как куклы Барби.» — подумал он и взглянул на Машу. Вот уж кто никак не походил на этот стандарт женственности.

— Будьте добры, пожалуйста, не курите, — раздался голос стюардессы. — Видите, табло уже зажглось.

Старик продолжал невозмутимо курить. Белый волокнистый дым поднимался к потолку салона.

— Я что вам сказала? Вроде, пожилой человек, разве вы не знаете, курить нельзя. Особенно при взлёте.

— Уберите от меня эту проститутку! — воззвал старик.

Один из парней, тот самый, жирный, поднялся во весь рост, пригнулся к стюардессе.

— По–хорошему просят, отойди.

— Да как вы смеете обзывать, — голос её на миг прервался. — Самолёт не взлетит, пока не прекратите курение!

— Кто‑нибудь уберёт от меня эту проститутку?! Граждане, за что я плачу ему три тысячи баксов? Если через секунду он её не уберёт, уволю бездельника! — старик снова выпустил клуб дыма.

— Вы — хам, — стюардесса заплакала. — Прекратите курить!

Артур видел в жизни всякое, казалось бы, ко всему привык. И все‑таки странно стало ему, что до сих пор никто не вмешался.

— Сейчас же сядьте обратно, — сказала Маша. — Без вас разберутся.

И действительно, зарёванная стюардесса уже вела за собой командира воздушного корабля — настоящего богатыря в отглаженной белой рубашке, чёрном галстуке.

— Что тут происходит? сейчас вызову милицию, и вас выкинут с борта!

— Не шуми, начальник, — старик поднялся, достал из кармана зеленоватую купюру, ленивым жестом всунул её в нагрудный карман рубашки пилота.

Тот оторопело вынул её, разглядел и, схватив за рукав кителя стюардессу, направился с ней к пилотской кабине.

Через полтора часа полёта та же стюардесса со своей напарницей, как ни в чём не бывало, подкатили тележку с обедами и к тому ряду, где сидел старик. Он спал. Его компания азартно разобрала подносы с едой.

…Самолёт летел, как сообщили по радио, маршрутом Москва — Киев — Бухарест — Гарц — Римини.

Маша, пообедав, уснула. Артуру удивительно было, что она нисколько не взволнована тем, что впервые летит заграницу, совсем скоро окажется в Италии. Для него же этот полет казался сейчас злой гримасой судьбы. Оказаться на итальянской земле совсем беспомощным, да ещё с этим неуклюжим существом в качестве поводыря… Он уже бывал в Испании, Франции, во многих странах. Мог видеть, всюду ходить, ни от кого не зависеть. И вот теперь он летел в Италию.

Все хорошее случается слишком поздно. Он был уже не тот. Женщина не та. Только Италия оставалась, наверное, вечно той же прекрасной страной, о которой писали авторы школьных учебников, классики литературы, снимал фильмы Федерико Феллини.

Коль самолёт должен был прилететь в Римини, где похоронен этот человек, которого Артур считал одним из своих учителей, он решил перед тем, как пересесть с Машей на поезд и отправиться на юг итальянского сапога в неведомый городок Барлетгу, купить цветы, хоть одну розу, отыскать кладбище и положить её на могилу недавно умершего гения.

«Кажется, Феллини был последним живым человеком в духовно умирающей Европе, — думал Артур. — Хотя в последних фильмах уже ничего не искал, не пытался прорваться к Богу. Просто констатировал трагизм жизни по принципу — «улыбайся и слезы утирай».

Лишь сейчас, сидя в кресле самолёта, Артур осознал, до чего права откинувшаяся затылком на подголовник спящая рядом Маша, когда на третий или четвёртый раз после своего появления жёстко упрекнула его, сказала, что он опустился. Что ни болезнь ноги, ни беда с глазами ничего не извиняют. Ни того, что в кухне грязно, ни того, что углы окон поросли паутиной….Что с того, что книги его теперь выходили в свет одна за другой. Что со всех краёв получал он пачками восторженные письма. Изредка Артур принимал у себя тех, кто специально добирался до Москвы для того, чтоб только встретиться с ним, задать свои вопросы.

Он старался держаться мужественно. Не все, кто замечал на письменном столе Артура пятикратную лупу, догадывались, что без неё он уже неспособен прочесть ни строчки.

Два месяца назад, как раз после поездок в клинику, к нему позвонила Маша. Он, конечно же, сразу вспомнил двухлетней давности историю с волшебным возвращением крестика, пригласил её в гости.

Маша сразу обратила внимание и на лупу, и на протёкший потолок в кухне, и на рукав рубахи, на котором была оторвана пуговица.

Для начала она потребовала иголку и нитки, затем — веник.

Она стала навещать Артура сперва раз в неделю, потом два. Всегда приволакивала пакет с купленной по дороге провизией.

«Вы в отчаянии, потому что потеряли доверие к Богу.» — заявила она однажды, выкладывая на стол хлеб, помидоры и сыр.

Артур скрупулёзно возвращал ей затраченные деньги. Она брала их, не разыгрывала из себя благодетельницу.

Довольно быстро он понял — Маша нуждается. Работает секретаршей в какой‑то фирме, получает двести долларов и половину зарплаты вынуждена отдавать за жилье. Снимает комнату у старушки–алкоголички.

Она сама была крайне неблагополучна, неустроенна, эта тридцатитрехлетняя одинокая женщина. Никого у неё не было, кроме мамы в Киеве, которую Маша с размеренностью маятника посещала раз в два месяца на субботу и воскресенье.

Маша была хорошим человеком, но тем более раздражала Артура её яростная борьба с паутиной и пылью, что он их, вообще‑то говоря, просто не замечал, не видел. Она ни на что не спрашивала позволения. Явившись во второй или третий раз, сама отыскала в кладовке пылесос. С тех пор его грозный рокот стал знаком её присутствия в доме.

Уши прожужжала о том, что буфет в кухне облезлый, дряхлый, что необходимо купить стиральную машину, что нет смысла чинить рваные рубашки и свитера — придётся их выбросить. И выбросила. Она не слышала никаких возражений. Будучи ему никем, командовала, толкала на вовсе не необходимые, как ему казалось, траты.

Вот уже год он работал над новой книгой. Как и все предыдущие, Артур должен был «кормить» её. То есть приучился поддерживать себя на том материальном минимуме, только чтоб изо дня в день быть в рабочем состоянии.

Он чувствовал: то, что он знает — знают многие. Но никто не может выразить. Порой Артур ощущал себя авторучкой в незримой руке миллионов одиноких, разобщённых людей…

Поэтому так раздражали продиктованные самыми лучшими намерениями попытки Маши вовлечь его в то, что Артур про себя называл «пошлостью жизни», суетой.

Он должен был спешить. Пока жив, пока глаза ещё видят появляющиеся из‑под кончика авторучки собственные каракули, которые все труднее править, разглядывая в лупу.

…Он глянул на все ещё спящую Машу. Отогнал вьющуюся над её коротко остриженными волосами безбилетную, безвизовую муху, перелетающую из России в Италию.

Последнее время Маша подключилась и к самому главному: прочитывала вслух свеженаписанные страницы, правила их под его диктовку.

Работа над книгой подходила к концу. Рукопись нужно было приводить в порядок, перепечатать.

Так в очень короткое время Маша стала исполнять обязанности экономки и секретарши. Платить Артуру было нечем.

С тех пор как он отдал за бесполезное месячное мучительство на- копленные триста долларов, его запасы иссякли. Денег с трудом хватало только на еду и квартплату. Приходилось смириться с тем, что Машины посещения прекратятся. Его опыт подсказывал — за благотворительность рано или поздно нужно платить.

Артуру пришла мысль предложить этому самоотверженному существу переселиться к нему, бесплатно жить во второй комнате, экономя таким образом сто долларов в месяц.

Маша спокойно выслушала это предложение, спросила — «Чего ж вы раньше молчали? Скоро из Италии приезжает один пожилой священник. Звонил моим друзьям–итальянцам, просил снять ему комнату с тем, чтобы рядом жил человек, с которым он мог бы говорить по–русски, практиковаться. Влюблён в Россию, изучает русский язык.»

Так, совершенно неожиданно, в квартире возник дон Донато.

И вот теперь, по его приглашению, Артур Крамер вместе с Машей летел в Италию.

Выходя из «боинга» на трап в ослепительный жар итальянского полдня, он, уже в который раз, с растерянностью подумал о странном стечении обстоятельств: внезапное вторжение в его жизнь Маши, затем дона Донато, и совсем уж неожиданный аванс от издателя за новую книгу.

— Сейчас же выкинем вашу куртку, — сказала шествующая сзади Маша. — Идёте, как мишень из России.

«Джабраилыча» Артур увидел когда стоял в длинной очереди к стойке контроля. Снова дымя сигарой, старик прошёл вперёд всех, хвастливо тыкал протестующим русским паспорт гражданина Италии. Заодно провёл и своих ухмыляющихся бандитов.

Эти улыбочки, эти стриженные затылки были последним напоминанием о России.

У выхода из аэропорта Маша все‑таки заставила Артура содрать куртку. Запихнула её в урну.

Теперь он стоял рядом с сумками в белой рубашке с короткими рукавами, синих джинсах, ожидая среди снующей толпы пока она поменяет часть долларов на лиры. Потеряв из поля зрения Машу, он почувствовал себя маленьким мальчиком.

«Рисковый пацан, — думал он о себе. — Кончилось твоё время приключений и путешествий. Зачем это Господу нужно было вытащить тебя в таком виде?»