Не говори «прощай»!

Девушка вспыхнула — от него и впрямь исходило ощущение необычайной мужской силы, манившее и притягивавшее к нему, как магнит.

— Я имею в виду воровские навыки, — проговорила Китти с досадой. Он специально перевирает смысл ее слов, чтобы сбить ее с толку! — Согласитесь, не всякий итальянский аристократ сумеет обезвредить сторожевых собак и вывести из строя противника, нажав на особую точку у того на плече.

В глазах Авели появилась настороженность, чувствовалось, что слова Китти задели его за живое, но спокойно-отчужденное выражение его лица не изменилось.

— Вы, конечно, сейчас скажете, что вас научил этим приемам какой-нибудь итальянец, — продолжала девушка.

— Это мои профессиональные секреты, — пристально глядя ей в глаза, ответил граф.

— В них-то все и дело! Мне ведь тоже известны кое-какие профессиональные секреты — меня обучили им, когда мне было одиннадцать. Например, как незаметно проскользнуть мимо стаи свирепых псов, как исчезнуть, не оставив следов. И я знаю еще кое-кого, кто умеет проделывать все это.

— Наверное, какой-нибудь волшебник, да? — улыбнулся Авели.

Китти не сводила глаз с его лица — ни тени сомнения, ни проблеска узнавания.

— Нет, ученик того же наставника, — сказала она.

Граф молчал, тоже вглядываясь в ее лицо.

— Должно быть, это правда, — через мгновение произнес он.

Сердце девушки пропустило удар.

— Что правда? — спросила она едва дыша.

— Что полеты на аэропланах плохо действуют на мозги. Я слышал, профессор Хоффман высказал мнение…

— Хватит со мной играть, Авели! — сердито прикрикнула Китти, но спохватилась и добавила просительным тоном: — Скажите мне правду, умоляю! Я должна знать, потому что если моя догадка верна, то…

— Прекратите же наконец валять дурака! — неожиданно рявкнул он, хватая ее за плечи. — Я не намерен больше слушать ваши бредни!

Ошеломленная, она уставилась на него, вдруг почувствовав себя маленькой и беззащитной.

Он или действительно не помнит своего прошлого, или отказывается его признать. Но есть один способ узнать правду наверняка — если Кэмерон выжил, у него на груди должен остаться шрам от раны.

— Я и впрямь брежу, — тихо проговорила Китти, — и в этом виноваты вы. Вы привели мои чувства в смятение, заставили меня желать того, к чему я прежде никогда не стремилась. Что вы со мной сделали? Почему, несмотря на все усилия, я не могу вас забыть?

Она запустила пальцы в густую кудрявую шевелюру графа и впилась поцелуем в его губы. Не принимая игры, он не отвечал.

— Почему вы назвали меня опасной? — спросила Китти, на мгновение оторвавшись от его рта.

— Если вы рассчитываете, что я стану игрушкой в ваших руках…

— Боже, неужели вы не чувствуете того же, что и я? — пробормотала она, покрывая поцелуями его прекрасное лицо. — Вы назвали меня сиреной, сказали, что я внушаю вам желание помимо вашей воли… Еще никто не говорил мне таких слов. Из-за вас я впервые в жизни…

— Что? — прошептал он, и его сердце забилось сильнее.

— Почувствовала себя по-настоящему желанной.

Голос Китти дрогнул, и она рассердилась на себя, потому что не хотела показывать ему свою слабость. Но тоска по Кэмерону, долгие годы терзавшая ее сердце, нахлынула с новой силой, и глаза Китти наполнились непрошеными слезами. Господи, как унять эту боль?!

— Поцелуйте меня, — попросила она, — как тогда, у Тимсли…

Она вновь нашла его губы, и опять ощутила их неподатливость. Граф даже сделал попытку отодвинуться, но Китти обвила обеими руками его шею и страстно припала к его рту, словно умирающий от жажды к роднику. Под ее натиском губы молодого человека раскрылись, и она почувствовала нежное, осторожное прикосновение его языка.

— Вас тоже влечет ко мне, как меня к вам, правда? — шепнула девушка. — Возможно, вы потеряли память, но сейчас наверняка чувствуете то же, что и я… Это предопределено нам свыше…

В нем явно происходила внутренняя борьба: его тело отвечало Китти «да», а разум — «нет».

— А вы действительно опасны! — задыхаясь, прошептал он и оттолкнул девушку.

— Но без ощущения опасности было бы неинтересно жить на свете, не так ли? — напомнила ему Китти.

И случилось то, чего она добивалась: от сдержанности графа не осталось и следа. Он сжал Китти в объятиях и впился в ее рот, заставив застонать от наслаждения. Он как безумный покрывал поцелуями ее лицо, длинную белую шею, и от его прикосновений по телу Китти прокатывались волны желания, с каждым разом набиравшие силу. Наконец томление плоти стало совершенно невыносимым. Не выпуская девушку из объятий, Авели скользнул рукой под белую авиаторскую куртку, и его пальцы сжали грудь Китти, губы же опять прильнули к ее рту. Она, тая от страсти, стала торопливо расстегивать его рубашку, с трудом сдерживаясь, чтобы не вырвать пуговицы с мясом. Ее руки дрожали, неловко соскальзывали, потому что ласки сводили ее с ума.

Но вот наконец упрямые пуговицы расстегнуты, рубашка распахнута… С трудом оторвавшись от страстных губ графа, девушка провела губами по его мускулистой шее. Граф громко застонал. Она опустилась ниже и стала покрывать поцелуями его заросшую жесткими курчавыми волосами грудь.

— Кэмерон, ах, Кэмерон… — сорвалось с ее губ.

Кожа под волосами оказалось совершенно гладкой — ни малейших признаков давнего ранения. Китти замерла. Несмотря на полутьму, ей хватило одного взгляда, чтобы убедиться: шрама, который она искала, у графа не было.

6

Китти отшатнулась, как будто ее окатили ушатом холодной воды, — как она могла допустить такую ужасную ошибку?!

— Похоже, ваш пыл несколько поостыл, — зло сузив глаза, усмехнулся граф. — С чего бы это?

— Я думала… — начала было девушка и осеклась. Как ему объяснить? Мысли путались, она не могла подобрать подходящих слов.

— Понимаю. Вы приняли меня за кого-то другого.

— Да, — пробормотала она чуть не плача.

— Но почему вы так внезапно охладели, ведь я все тот же мужчина, благодаря которому вы впервые почувствовали себя по-настоящему желанной, не забыли?

Его насмешка подействовала на Китти, как пощечина. Господи, так вести себя с ним… это и впрямь было настоящим безумием.

— Как джентльмен, вы могли бы пощадить мое достоинство, — потупилась она.

— Боже, — с притворным ужасом округлил он глаза, — неужели я дал вам повод считать меня джентльменом? Большая ошибка с моей стороны, обещаю впредь быть осмотрительнее.

Китти молчала, слишком подавленная, чтобы ответить на его колкость.

— Значит, вы немножко пофантазировали на мой счет, да? — продолжал Авели. — От избытка эмоций? Или, может быть, рассчитывали столь заурядным способом смягчить мое каменное сердце, надеясь, что я отдам вам рубин, когда наконец его найду? Я предупреждал, что вы только потеряете время.

— Вы же знаете, рубин мне нужен, чтобы спасти жизнь отца! — в голосе Китти звучали слезы.

— Ваш отец виновен и заслуживает смерти!

— Как вы смеете так говорить! Вы же ничего о нем не знаете!

— Ошибаетесь, я знаю все и о нем, и о вас.

— Господи, да с чего вдруг мы вам понадобились?

— Это часть моей профессии. Я просто обязан знать своего противника.

— Какие бы порочащие моего отца сведения вы ни собрали, я уверена, что все это ложь.

— Вот как? Напрасно вы так считаете, я обладаю самой полной и верной информацией. Мне известно, например, что в детстве вас похитили, и один ваш товарищ по несчастью погиб. Вы могли бы вызвать у меня сочувствие, если бы добровольно и даже охотно не отказались от той жизни, которая была вам когда-то дорога.

— Что вы имеете в виду?

— Ваша мать была наполовину индианкой, и, надо заметить, это самая интересная часть вашей биографии. Однако вы покинули землю предков, переехали в Англию и, столкнувшись с недоброжелательством окружающих, поверили любимейшей здешней басне об исконном превосходстве Великобритании над другими странами. Желая во что бы то ни стало стереть самою память о своем происхождении, вы стали даже большей англичанкой, чем сами англичане. Чтобы доказать это себе и всему миру, вы не щадите себя ни днем ни ночью — то летаете на аэроплане, то с отмычкой в руках проникаете в чужие дома. Для чего вам это нужно? Думаю, все дело в трагедии, пережитой в детстве. Вы инстинктивно стремитесь жить в мире, где бы вам ничто не угрожало, и сами создали этот мир в своих фантазиях. В душе вы трусиха, моя милая, потому что бежите от реальности, бежите от самой себя.

— Вы считаете, что трусиха стала бы ради отца рисковать собой? — спросила уязвленная до глубины души Китти.

— Именно так! Вы убеждаете себя, что спасаете отца, а на самом деле спасаете собственную гордость.

Девушка чуть не задохнулась от ярости: как он смеет обвинять ее в эгоизме! Она замахнулась, чтобы влепить ему пощечину, но Авели схватил ее за запястье.

— Мерзавец! — вскрикнула Китти. — Неужели вы и впрямь думаете, что я забочусь о себе?

— Я в этом уверен! Вам настолько важно чужое мнение, что вы готовы сколько угодно лгать самой себе, лишь бы сохранить лицо. Ответьте мне честно, что вас беспокоит больше — что ваш отец украл доверенное ему добро или что его преступление открылось?

— Мой отец невиновен, — процедила Китти. — Я не верю, что он мог кого-то обокрасть.

— Полноте, да вы его совсем не знаете! Уже много лет вы не то что не говорили с ним, вы его даже не видели. Ведь, как все колониальные чины, он поспешил отправить свою юную дочь в метрополию, чтобы уберечь ее от влияния презренных туземцев. Вам никогда не приходило в голову, почему вас охотно принимают в здешнем обществе, хотя ваш отец вор? Я вам скажу: потому что он украл не у англичан. Ограбь он «белую кость», стопроцентных англичан, как это делаю я, вы бы здесь и шагу не смогли ступить, не получив плевка в лицо. Но ваш благородный папочка обокрал всего лишь «черномазых», так что в этом позорного?

Она снова попыталась его ударить, но он крепко держал ее руку.

— Да, я здорово ошиблась, приняв вас за Кэмерона, — воскликнула она, кивком головы откидывая назад упавшую на глаза прядь волос. — В отличие от вас, мой друг понял бы меня с полуслова. Отважный и благородный, он был воплощением всего самого лучшего в английском характере, и я хотела бы только одного: быть похожей на него. Впрочем, боюсь, вам этого не понять. И вообще, пообщавшись с вами, я даже засомневалась — есть ли в итальянском языке слово «благородство» или такого понятия не существует? Вы удачно выбрали себе имя, вы действительно новое воплощение Макиавелли, а никакой не Кэмерон. И знаете, я даже рада, что ошиблась. Страшно подумать, что мой друг мог превратиться в такое циничное чудовище, как вы!

Ее обвинительная речь гулким эхом разнеслась по ангару. Авели, продолжавший держать запястье Китти, смерил ее язвительным взглядом.

— Тогда мне вас жаль, — ответил он, — потому что ваш Кэмерон выдуманный, насквозь фальшивый. Нет, голубушка, я не какой-нибудь святоша, а реальный человек.

— Не стоит повторять, теперь я и сама это вижу. Кэмерон не вел бы себя так жестоко и грубо, как вы.

Граф снова окинул взглядом ее раскрасневшееся лицо.

— Интересно, что бы ваш благородный Кэмерон сказал о том, как вы претворяете в жизнь ваши общие идеалы? — проговорил он задумчиво и вдруг добавил негромко, совсем другим тоном: — Не знаю, киска, как твой друг Кэмерон, а я терпеть не могу, когда хорошенькие женщины строят из себя страдалиц, поэтому возьму тебя прямо сейчас, здесь, на этом грязном полу — я не привередлив. Можешь сколько угодно фыркать и запускать в меня свои коготки, мне это даже нравится!

Он медленно притянул ошарашенную девушку к твердой мускулистой груди и поцеловал. Китти попыталась отвернуться, но он не позволил, схватив ее свободной рукой за волосы, и снова поцеловал. Она стала бороться, желая только одного — поскорее освободиться и забыть этот кошмар. Ей было стыдно, что Авели, циник и негодяй, сумел отлично почувствовать ее слабость.

— Останься твой Кэмерон в живых, целовал бы он тебя так сладко, как я? — спросил граф.

— Кэмерон бы никогда не посмел…

— Ну разумеется, куда ему, этому прекрасному принцу из девчоночьих грез. Он должен быть безупречным джентльменом, не так ли? И ты презираешь меня за то, что тебя влечет ко мне помимо твоей воли, и за то, что я хочу этим воспользоваться…

— Да! — выдохнула Китти.

— И поэтому ты поцеловала меня только что так, как не всякая женщина поцелует любимого мужчину? Или ты просто устала поклоняться мощам святого Кэмерона и тебе захотелось настоящего мужчины из плоти и крови?

Китти не успела ответить — он снова впился в ее рот с яростной силой, лишив дыхания, заставив ее сердце биться так, что оно, казалось, вот-вот выскочит из груди. Девушка снова попыталась его оттолкнуть, но жар его ласк растопил ее гнев. Она почувствовала, что больше не может ему сопротивляться. Она просто тонула в его поцелуях, растворялась в его объятиях. Кулаки, которыми она упиралась в его грудь, разжались, и Китти, застонав от досады на свою слабость, стала отвечать на поцелуи этого ужасного человека. Недавний гнев, только что пережитое унижение, все чувства, обуревавшие ее девственную душу, смешавшись, породили мощное влечение плоти, совершенно затмившее жажду мести. Голова у Китти закружилась, как бывало, когда она набирала высоту во время полетов или карабкалась по стене под крышу высокого дома…

«Авели не Кэмерон, он чужой, чужой», — билось в ее затуманенном мозгу. Почему же мысли о нем преследуют ее с самой первой их встречи, почему она не в состоянии сопротивляться его властной силе?

Граф притиснул ее всем телом к фюзеляжу аэроплана, и Китти сквозь одежду почувствовала, как вздымается его могучая плоть. Он продолжал ее целовать, спускаясь все ниже, нашел губами узкую полоску кожи между складками шарфа и приник к ней. Китти откинула голову и судорожно вздохнула, потом обхватила руками его голову и всхлипнула.

— Разве святой Кэмерон смог бы доставить тебе столько удовольствия? — пробормотал Авели, стаскивая с нее куртку и расстегивая блузку. — Ты можешь представить себе, чтобы он ласкал тебя так, как я?

Его рука нежно стиснула обнажившуюся грудь девушки, и Китти застонала от переполнявшей ее страсти.

— Да, милая, да, — пробормотал он, — я хочу, чтобы ты мечтала мне отдаться, потому что собираюсь сейчас трахнуть тебя так, чтобы ты забыла обо всем на свете…

Китти вздрогнула от грубого слова, впрочем, в его устах даже оно прозвучало не пошло, а эротично, возбуждающе. Его бормотание походило на завораживающее заклинание. Китти закрыла глаза, чувствуя, как руки Авели стянули с нее брюки, а его влажные горячие губы приникли к ее соску.

— Со мной ты познаешь небывалые ощущения, — продолжал нашептывать чарующий голос, — ты будешь кричать, ты будешь молить о любви, я покажу тебе твою истинную женскую природу…

Брюки Китти болтались где-то на лодыжках. Авели целовал ее грудь, живот, руки его опускались все ниже, лаская ее тело, и наконец его пальцы проникли между ее бедер во влажную глубину лона. Девушка сделала слабую попытку отстранить его руку, но он, не обращая на это никакого внимания, продолжал свое дело. Она почувствовала, что не в силах больше сопротивляться его опытным искусным рукам.

— О, ты уже совсем влажная, детка, — довольно произнес Авели. — Влажная, изголодавшаяся по любви женщина — это как раз по мне. Тебе хорошо, киска?

Хотя Китти изнемогала от желания, в глубине сознания она еще не могла смириться с поражением, поэтому стиснула зубы, намереваясь хранить молчание. Внезапно он убрал руку, прекратил эти упоительные ласки и потребовал:

— Скажи, что тебе нравится.

Она молчала, чувствуя себя так, словно вот-вот провалится в пропасть. Новое прикосновение заставило ее затрепетать от чувственного томления. Он опять быстро убрал руку, и Китти поняла, что больше не вынесет этой пытки.

— Скажи! — настаивал Авели.

— Мне нравится… — сдалась она.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал?

— Да… — еле слышно пролепетала она, — пожалуйста…

Его палец нашел внутри ее какую-то особенно чувственную точку и стал поглаживать ее, наполняя все тело Китти истомой.

— Ты получишь удовольствие, о котором раньше не смела и мечтать, — приговаривал он, — но сначала ты должна полностью отдать мне себя…

Что он хотел этим сказать? Китти не поняла. В эти мгновения она понимала и чувствовала только одно: никогда еще она не была такой свободной и желанной, никогда еще она так не жаждала любви. Ее бедра начали двигаться в такт с его рукой, наполняясь жаром. Вторая рука Авели ласкала ее живот, ноги, груди, дразня, сводя ее с ума… Пылая от страсти, Китти вскрикнула.

— Вот так, киска, вот так… — довольно пробормотал Авели. — Отдай мне себя полностью, почувствуй мои руки. Бог свидетель, ты изумительно хороша — нет на свете ничего прекрасней, чем женщина, дарящая себя мужчине.

Теперь Китти поняла, вернее, всем телом ощутила смысл его слов. Жар, поднимавшийся из самой сокровенной глубины ее женского естества, разгорался, накатывая огненными, томительно-сладостными волнами, которые раз от разу становились неистовее, заставляя ее тело дрожать все сильнее. Наконец Китти выгнулась дугой, непроизвольно схватившись рукой за фюзеляж стоявшего позади аэроплана, и из ее глаз брызнули слезы восторга.