Черёмух хвойный аромат

Алёна Дашук

Черёмух хвойный аромат

— Только вчера надел… — заныл я.

Истра была неумолима. Отобрав рубашку, сунула мне под нос идеально белый воротничок и победоносно изрекла:

— Неряха!

Спорить бесполезно. Женщины грязь чуют на молекулярном уровне. Во всяком случае, моя жена была такой. Или это последствия многолетней работы в лаборатории, где стерильность — что-то вроде заповеди не убий? Я грустно смотрел, как одёжка исчезла в утробе материализатора. Теперь придётся ждать, пока неразворотливые ассемблеры разложат ткань на атомы, а потом заново сконструируют рубаху в первозданном виде. Только бы дотошная Истра не заметила, что ещё и стрелки на брюках перестали напоминать остро отточенные лезвия…

— Приготовлю пока кофе, — смирился я.

— Хорошая мысль. — Истра ехидно прищурилась. — Терпеть не могу кофе из этой адской машины, — она кивнула в сторону сосредоточенно жующего рубашку материализатора.

Кофе я всегда готовил по старинке. Это была «изюминка». Даже в гости к нам напрашивались именно «на кофе». В нашем славном городишке уже давно не мололи поблёскивающие эфирными маслами зёрна в древних кофемолках. Никто, кроме меня. Мне казалось, приготовленный вручную напиток всякий раз имел чуть-чуть другие оттенки. Словно капризная барышня — то горьковатое у неё настроение, то бархатистое, ласковое, а, случалось, и кислое. Материализатор же гарантированно выдавал идеальный кофе с неизменно терпким вкусом. Скучно.

Я с наслаждением втягивал ноздрями утренний аромат. Песок, насыпанный в жаровню, уже достаточно прокалился. Кофе в джезве вздыхал и кудрявился пышной пенкой. Из релаксационного отсека доносился гул прибоя. Как и я, Истра недолюбливала дезинфекционную камеру. Какой интерес индийской коровой возлежать на кушетке, пока незримые ассемблеры наведут на твоём теле безукоризненную чистоту? Оно, конечно, быстро и эффективно, да уж больно тоскливо. То ли дело релаксашка — тут тебе и вода, и роскошные пейзажи. Разумеется, голографические, но ведь осязаемые, действующие на все пять органов чувств. Я любил плескаться в прохладном лесном озере — заря в сосновом бору или июльское полнолуние — красота! Моей энергичной жене больше по вкусу был лёгкий морской шторм. Иногда она, невзирая на почтенный возраст, принималась хулиганить — швыряла в меня из дверей релаксашки увесистыми медузами. Вылетев из зоны действия голографов, они бесследно растворялись в воздухе, но всё равно было весело. Особенно, если учесть, что этих скользких морских гадов я боялся панически. В детстве ужалила одна такая.

Итого, приходилось признать — мы, супруги Никешины — неисправимые динозавры: предпочитаем водные процедуры дезинфекционным и варим кофе в прокалённом песке.

Пока я раздумывал о преимуществах песка и воды перед нанотехнологиями, кофе у меня сбежал. Материализатор такого никогда бы не допустил. Вот вам и стенания уходящего мира…

— Ты сразу в Думу поедешь? — спросила Истра, потягивая изрядно подпорченный мной кофе.

— Сначала в лабораторию заскочу. Последние штрихи перед мировым переворотом, так сказать.

Она улыбнулась. Интересно, какой была бы эта улыбка теперь, не усердствуй в организме Истры сонмище наночастиц, не позволяющих подкрасться старости? Почему-то я не сомневался — абсолютно такой же. Вероятно, вокруг огромных карих глаз появились бы морщинки, копна каштановых волос потускнела и поредела бы, но улыбка осталась бы прежней.

— Проша волнуется. — В голосе жены я уловил тревогу. Неприязненный холодок попытался пробежать по спине, но я задавил его в зародыше. Ревновать к мэру? Глупость несусветная!

— Пусть поволнуется. Как-никак он на пороге осуществления заветной мечты.

— Его можно понять.

— Конечно. — Тут ревность всё же высунула из моей несовершенной душонки кончик носа. — Я, между прочим, тоже волнуюсь. Это и моя мечта. — Я обиженно глянул на Истру.

Она рассмеялась. Скользнула лёгкой ладонью по моей шевелюре и пошла к выходу.

— Последний раз спрашиваю, подкинуть моего взволнованного муженька до лаборатории?

— Прогуляюсь пешком, — пробурчал я, собирая со стола чашки, чтобы сунуть их в материализатор. Сегодня я отомщу — сам запрограммирую дизайн следующего сервиза. Никакого розового фарфора с пасторальными пастушками, столь любимого женой! Оранжевые чашки в белый горох, простой фаянс — как в детстве!

Магнидрайв Истры вознёсся с крыши на трассу и исчез за горизонтом. Я выключил внешний датчик. Даже не помахала, как обычно… Проша у неё волнуется, тьфу!

* * *

До лаборатории было около часа ходу. Я частенько преодолевал это расстояние на своих двоих. Утренняя прогулка по цветущему городу-саду — что может быть лучше! Или не цветущему — заснеженному, позолочённому осенней дымкой, звенящему апрельским хрусталём… Всё равно!

Я шагал по переливающимся слюдяными искрами, ровным как стекло тротуарам и вслушивался в едва уловимый гул. Высоко над городом лёгкой паутиной раскинулись магнитные трассы. По ним сверкающими мушками неслись драйвы, ныряли в незримые облака магнитных полей, мягко приземлялись на многослойные паркинги, раскинувшиеся на крышах домов. Пешеходы и машины точно существовали в разных измерениях. Земля для людей. За столько лет ни одного пострадавшего в ДТП. Теперь вся страна вслед за нашим городком-испытателем перебралась на магнитрассы. Здесь магнитки отвоевали пространство у чадящих автомобилей уже давно. Но живо ещё в памяти, как авто, гонимые двигателями внутреннего сгорания, смешивались в единый воющий, зловонный конгломерат, в котором, рискуя жизнью, сновали задыхающиеся горожане. Воспоминание было не из приятных.

Я остановился и вдохнул полной грудью прозрачный хвойный воздух. Пить бы его, как родниковую воду! Малыши ассемблеры старались вовсю. Если надо, обогащали кислородом, устраняли неприятные или навязчивые запахи. Разлитые в пространстве самовоспроизводящиеся наночастицы не пропустят ни одной молекулы, отличной по составу от эталонной молекулы чистейшего воздуха.

Отчего-то вспомнилось, какой головокружительный аромат стоял весной и летом в уютных двориках моего детства — сирень, черёмуха, жасмин и липа. Хотелось плыть в этих «навязчивых» запахах, окунув в них лицо. Особенно пряный дух усиливался ночами…

Хотя, несомненно, именно он становился причиной аллергических и астматических приступов. Так что ностальгия в сторону — ассемблеры делают благое дело. Хвойный запах целебен. А что поднадоел — так брюзга и в сахарнице каплю уксуса отыщет. Я вытряхнул из головы непрошеные слайды былого и пошагал дальше.

Пешеходов встречалось мало. Большинство жителей городка предпочитали перемещаться на магнидрайвах (своих или общественных), кто-то вовсе никуда не спешил — работал дома. Дома, конечно, уютней. Жаль, что исполинские сверхточные установки, с которыми мы имеем дело, из НИИ не утащишь. Посокрушавшись для проформы, я поймал себя на мысли, что лукавлю — мне нравилось ни свет ни заря выбегать из калитки; нравилось спешить по тихим, дремотным улочкам; нравилось видеть лица коллег. Жизнь вальсировала вокруг, поворачиваясь то одним, то другим боком и это доставляло мне удовольствие. А ворчал я так, по привычке. Или всё же старею?

Мысль меня неприятно поразила. Не слишком ли часто в последнее время я обращаю взор в прошлое? Туда, где не было чудесных теремов, возведённых за неделю трудолюбивыми ассемблерами. Где о всемогущих материализаторах лишь мечтали, когда копили деньги на очередную покупку. Где пахло не только черёмухой, но и выхлопными газами. «Если тебя, старый зануда, что-то не устраивает, езжай в какую-нибудь российскую глубинку, — ругнулся я на себя. — Там и по сей день наземный транспорт соседствует с магнитным, и дышат нефильтрованным, полным цветочной пыльцы и углекислоты, воздухом. А жить в экспериментальном городе желающие найдутся».

Вот только кто же меня отпустит?

Я совсем расстроился. Солнышко светит, небо голубеет, тротуары блистают и даже сирень клубится пышными бело-лиловыми облачками, не расточая аллергического амбре — а настроение всё паршивее. Недаром утром упустил кофе. Мои дурные предчувствия нередко воплощались сначала в лужицы сбежавшего напитка, горчили в чашке и пахли пережженной кофейной гущей.

Прогулка обычного благотворного действия не возымела. В НИИ я вошёл, так и не отделавшись от тлетворной хандры.

* * *

Не покинула она меня и, когда мы с Анатолием, ведущим программистом проекта, переступили порог приёмной в городской Думе. Навстречу нам поднялась Истра.

— Три раза уже спрашивал, — сообщила она, хмуря тонкие брови. — На председателя Комитета Образования наорал. Носом ткнул, где сокрыты средства, которые планировали пустить на учебный космосимулятор. Тот едва ноги унёс.

— Но заначку-то верно вычислил? — осведомился Толя, всегда доверявший только цифрам.

— Вернее не бывает. — Истра с трудом подавила смешок.

— Тогда не мути воду! Аналитика в порядке, стало быть, в порядке и наш Проша.

— Прохор Прохорович, — Истра тронула сенсорную панель селекторного визуализатора — Никешин и Крутиков здесь.

— Пусть заходят, — тут же отозвались из кабинета.

В роли секретаря городского главы свою жену я всё ещё видеть не привык. Не привык, и что величает она меня здесь отстранённо, по фамилии, словно не отмечали мы с ней недавно серебряную свадьбу. Постучавшись, мы с Анатолием прошли в просторный кабинет.

За большим столом сидел благообразный мужчина в годах — седой, пышноволосый, с высоким лбом, кожей чуть тронутой бронзовым загаром. Глаза пронзительные, сине-серые. Харизматичен, но располагает и внушает доверие. Проша имел ту внешность, под которую старались подогнать образ своих заказчиков имиджмейкеры всех времён и народов.

— Ждал, ждал! — Прохор Прохорович блеснул крупными зубами.

— Были кое-какие уточнения, — объяснил опоздание Анатолий и, не глядя на хозяина кабинета, направился к стене за его спиной. Открытые щиты явили миру оборудование всех возможных конфигураций. Датчики сверкали, фиксируя острейшие реакции. Судя по всему, мэр нуждался в моральной поддержке.

Я уселся в кресло напротив и доброжелательно осклабился.

— Значит, дожили до светлого дня?

— Вот только перед рассветом вы мне устроили такие тёмные времена, что выть хотелось! — Сразу накинулся на меня Прохор. — Абстрактное мышление в той или иной степени свойственно всем представителям рода человеческого. А вы лишили меня этой способности.

— Ничего мы тебя не лишали, — огрызнулся я. Устал отбиваться от его наскоков. — По структуре и возможностям ты ничем не отличаешься от обычного человеческого мозга. Наш коллектив сработала на ять. За чужие решения мы ответственности не несём.

— Знаю, — отступил Прохор Прохорович. — Извините, нервы.

— Ничего. Вполне здоровая реакция. Не каждый день приходится полностью менять… — хотел ляпнуть «режим функционирования», но уж больно по-человечески трепетал сейчас Проша — образ жизни, — закончил я. — Главное, чтобы включение такого количества дополнительных функций не повлекло за собой снижение аналитических способностей. Тогда эксперимент придётся прервать.

— Ярослав Авангардович, — Прохор сморщился — вы же знаете, сколь малая часть моих аналитических способностей задействована сейчас. Думаю, небольшие отступления никак на них не скажутся. К тому же, — мэр потупился — вы зря полагаете, что живопись не связана с аналитикой. Я вывел формулы, описывающие алгоритм создания шедевров. Язык цвета… его можно описать довольно точно! Положите на холст два оттенка — это вводные данные. Итог — в общем-то, предсказуемая эмоциональная реакция. Рассчитать можно всё!

— Алгоритм создания шедевров? — Я недоверчиво крякнул. Проша моё сомнение истолковал правильно.

— Вот именно! — воскликнул он. — Это не то. Не то, понимаете?! Технику Врубеля или Чюрлениса возможно просчитать, их интуицию — никогда. Лишённый абстрактного мышления, я не умею прочувствовать их полотна в полной мере. Это моя золотая мечта! Я анализирую факты, как никто, но я не способен улавливать неуловимое. Я неполноценен.

Опять Проша оседлал любимого конька. Всякий разговор он умудрялся свести на живопись и свою неполноценность. Откровенно говоря, я скучал. Жалобы эти слышал сотни раз. Отчасти даже сочувствовал, но помочь ничем не мог. Раньше не мог. Но сейчас-то явился, чтобы сделать Прошину жизнь многоцветней. С чего же снова мне достаются одни упрёки?

— Не будем повторяться, — прервал я его излияния. — В новом режиме ты начнёшь действовать полноценней любого биологического мозга. Здесь, — я показал Прохору чип — информация по нашим последним разработкам. Изволь обозреть.

Я подошёл к считывающему устройству и ввёл чип. Спустя секунду Прохор Прохорович сделал вывод.

— Ассемблеры обслуживают мозг в целом и, следовательно, включают все его функции.

— Точно. Наночастицы действуют по принципу всё или ничего. Допустим, в медицине они уже сегодня используются как панацея. В них заложена программа поиска и устранения патологических процессов в организме. В связи с бесконечно малыми размерами, преград для ассемблеров не существует. Они беспрепятственно проникают в молекулы любых веществ и тканей. При помощи ассемблеров невозможно лечить отдельно взятые системы или органы — к эталонному здоровью приводится организм в целом.

— Но я не болен! — растерялся Прохор. Бедняга в отсутствие абстрактного мышления не умел не только фантазировать, но и проводить параллели. Даже самые примитивные.

— Я хотел сказать, что помещённые в тебя ассемблеры включат режим стопроцентного функционирования. Взаимодействие нейронов будет каноническим. Нам больше не придётся подавать электрические импульсы, и «оживлять» клетки. За нас это сделают отвечающие за здоровую деятельность всех систем ассемблеры. И никаких энергозатрат! Ты избавишься от процессоров и прочего оборудования.

— Я буду свободен, — заключил Прохор. Его глаза блеснули.

— А говорил, мечтать не умеешь, — я расплылся в улыбке. — Смог же представить!

— Анализирую излагаемые факты, — признался мэр. — Фантазировать я, действительно, не могу.

— Ну, что, отключаю? — Истомившийся Анатолий давно топтался у голографа.

— Давай, — кивнул я.

Образ седовласого красавца исчез. Осязаемая голографическая картинка погасла. Перед нами в прозрачном ящике покоился человеческий мозг.

— Всё нормально? — полюбопытствовал мозг, когда я подключил к порту капсулу с разведёнными в физрастворе ассемблерами.

— Не сразу Москва строилась, — хмыкнул я, обращаясь к микро-динамикам.

Годами мы бились над преобразованием импульсов искусственного мозга в речь. И победили — неокортекс заговорил. Проша оказался крайне болтлив. К счастью, говорил он, преимущественно, по делу. Вот только мы, простые смертные, были не в силах переварить тот объём информации, который в доли секунд обрабатывало наше творение. Откровения неокортекса записывали на носители и вникали в них всем миром с чувством, с толком, с расстановкой.

Скоро из Центра поступило распоряжение испробовать премудрость взращенного интеллекта на руководящей должности. Прошу назначили мэром. Разумеется, о замысловатом происхождении нового городского головы знали лишь посвящённые. Мэрство неокортекса стало беспрецедентным экспериментом.

Отключить некоторые центры рукотворного мозга решили на государственном уровне почти сразу — больно уж накладно обеспечивать неокортекс электроэнергией. Каждый нейрон по функциональности и энергозатратности был сравним с мощным компьютером, а в неокортексе их насчитывались миллионы. Тогда-то Проша и лишился возможности абстрактно мыслить. Мы не очень роптали. Современный человек использует мозг на каких-то пять процентов. Прохор и так перещеголял любого из нас в разы. Всякую получаемую информацию обрабатывал в тысячные доли секунды и тут же выдавал оптимальные решения. Всё на благо родного района! Каюсь, забегали к Проше и мы, учёные всех мастей. Между делом наш умник сводил результаты сложнейших наблюдений и делал сверхточные заключения. А интуиция, фантазии… Да, что фантазии — не каждый живой-то мозг способен воспарить над прагматикой.

Центр следил за успехами Проши с одержимостью исключительной. Успехи, кстати, того стоили. За время Прошиного руководства экспериментальный городишко, где и жителей-то всего ничего, превратился в тот самый город-сад. С федеральных дотаций мы слезли и даже стали отчислять в казну весомые суммы.

По миру поползли слухи о чудо-мэре. Кто-то болтал об инопланетном разуме. Кто-то склонялся к мысли, что под псевдонимом Прохор Прохорович кроется целый штат высоколобых гениев. Кое-где заговорили об оружии последнего поколения — интеллектуальная бомба, призванная уничтожать противника с экономического тыла. Разговоры эти очень не нравились Центру. Прошу пришлось спрятать под великолепную голограмму седовласого господина. Никакой бомбы — человек, как человек. Разве что умён чрезвычайно. Как и подобает руководящему звену в нашей прекрасной стране. Версия получилась красивой, патриотической, но люди зашептались опять. Таинственный мэр показал, наконец, лик, однако, никто не видел его вне стен кабинета. Народу и вражеским голосам это казалось подозрительным.

В Центре снова заволновались. Тем более, что взгляды из-за рубежа становились всё пристальней. Нашему НИИ дали задание во что бы то ни стало найти способ вывести мэра-затворника в народ. С тех пор мы бились над проблемой, как бы минимизировать процессоры, обслуживающие искусственный интеллект. Проникся идеей и сам неокортекс. Он, как любой мозг, имел свои idee fix. Проша болел живописью. Эмоций, замешанных сугубо на аналитике, ему не хватало.

В кабинет вошла Истра. Внесла кофе. Я зыркнул на датчики за щитом. Так и есть — крупные отделы коры, отвечающие за оценочные суждения, блокировались. Это происходило всякий раз, когда видео-анализаторы отправляли в неокортекс информацию о появлении моей жены. Проще говоря, негодяй был влюблён. Стоило появиться объекту обожания, недоукомплектованный Ромео терял львиную долю своей премудрости. На какие-то факты даже закрывал зрительные анализаторы. Всё как у людей. Конечно, это касалось только поступков и речей Истры, однако… Смешно, но меня это раздражало. Проша любил Истру непостижимой для меня прагматической любовью. Как такое возможно я не понимал, оттого бесился ещё сильней.

— Как дела? — поинтересовалась она, ставя перед нами с Анатолием чашки.

— Опыляем, — прошипел я.

— Истрочка, — донеслось из динамиков — будьте любезны, и мне кофейку. — Истра поднялась и проследовала к пульту. Ввела вкусовые и температурные параметры, добавила обонятельные. Включила сигнал воздействия на центры удовольствия. — Отличный кофе, — сладко протянул Прохор.

От этого елейного, полного неги баритона мне захотелось размозжить результат своих многолетних трудов каким-нибудь тяжёлым предметом.

— Пятнадцать процентов функций неокортекса переведено на нанообслуживание, — отрапортовал уставившийся в датчики Анатолий. — Частично электропитание отключено.

Скоро наш умник начнёт разгуливать, где ему заблагорассудится. Например, вокруг моей жены…

— Центр на линии, — Истра направилась к выходу. — Толя, скинь мне данные.

Анатолий, не отрывая глаз от шкалы, кивнул.

— Шестнадцать процентов, — крикнул он вслед закрывающейся двери.

Привезённый из института сверхмощный наноскоп демонстрировал — ассемблеры распределяются по недрам неокортекса равномерно. Нейроны функционируют слаженно. За Прохора можно было не волноваться. Да и чего за него волноваться! Обычная нанопрививка. Любой младенец подвергается такому «опылению», гарантирующему здоровое функционирование организма. С Прошей мы сейчас проделывали, по сути, то же — внедряли в его ткани прилежные наночастички. Хорошо, что я не послушал коллег и не поволок Прошу в лабораторию. Интересно, как они представляли себе депортацию десятков тонн аппаратуры, к которой прикован мозг? Перегородить все магнитрассы и пустить по ним товарный состав? А на возмущение горожан отвечать — это наша лягушонка в коробчонке… то есть, мэр в лабораторию едет. Чушь!

Поздно вечером, оставив преображённого Прохора на попечение коллег, мы с Истрой отправились домой.

— Думаешь, завтра он может уже приступить к работе? — сомневалась жена. Снова в её голосе звенела тревога.

— Может! — отрезал я. Потом, взяв себя в руки, прибавил: — Но с недельку пусть адаптируется. Понаблюдаем.

На следующий день Проша увлечённо живописал в своём воображении какие-то сюрреалистические этюды. Они отображались на мониторах, распечатывались и, когда я явился с визитом, затопили уже весь кабинет. Мэр вдохновенно творил, эксплуатируя на максимальных оборотах полученные возможности — воображение и творческий потенциал.

На второй день он вышел на пленер. С удовольствием переносил на монитор бездонную бирюзу небес и пахнущие хвоёй липовые аллеи. Коробку с мозгом выгуливала моя группа почти в полном составе. Невдалеке самозабвенно изображал творческую активность голографический Прохор Прохорович — кружил у мольберта, грыз кисти и восхищённо таращился в пространство. Со стороны всё выглядело вполне убедительно — мэр-живописец, а метрах в двадцати сгрудившаяся плотным кольцом свита. Но сопровождающие лица зевак не интересовали. Публика топталась на почтительном расстоянии. Да, собственно, могло ли быть иначе — охрана к погружённому в творческий экстаз чиновнику не подпускала на пушечный выстрел.

А на третий день все входы и выходы в Думе оказались блокированы. Об этом, заикаясь, сообщила мне Истра, как обычно отправившаяся утром на свой наблюдательный пост у дверей кабинета нашего детища.

— Слава, он ни с кем не разговаривает! — испуганно шептала она в видеофон. Карие глаза, казалось, залили пол-лица, чернота в радужках сгустилась, утопив зрачки.

— Как он мог запереть двери, он же… он же… голограмма! — растерялся я. — Ему кто-то явно помог! Некто из плоти и крови! Надо вычислить, кто! Страшно подумать, что на уме у этого человека. В его руках искусственный сверхмощный интеллект! Только представь, во что это может вылиться.