Помоги проекту - поделись книгой:
8 Крейджи-сёркл
Кембридж 38, Масс.
Керкленд, 24–58
18 июля 1946
Дорогой Кролик,
«прихожу в себя» (от того, что было, по существу, нервным срывом) в Нью-Гэмпшире. Место чудовищное (шоссе, лавочники, bourgeois en goguette,[103] объявления вроде: «Нееврейская клиентура» — в одном из таких местечек я устроил скандал), но мы заплатили вперед и уехать до 18 августа все равно не можем. Из Нью-Гэмпшира на месяц отправимся в Уэллсли.
«Даблдей» еще не ответил. Не думаю, чтобы им пригодился мой роман, и, как только они пришлют обратно рукопись, я перешлю ее тебе, а второй экземпляр — «Холту».
Как всегда, очень хочу тебя видеть.
13 сентября 1946
Дорогой Кролик,
спасибо за твое милое письмецо. Я снова вполне здоров — здоровее некуда. Чуть не забыл: если тебя будут обвинять в сочинении аморальных книг, пожалуйста, сошлись на следующие издания:
«Интерлюдия на острове». «Ридерз Дайджест», сентябрь 1946, глава 25, с. 123.
«Там, где дуют сильные ветры». «Интернешнл дайджест», сентябрь 1946, глава 3, с. 95.
Вот где настоящая непристойность. Пусть твои адвокаты предъявят эти книги в суде. В «Интерлюдии» рассказывается про моряков, которые разглядывают в телескоп принимающих душ медсестер; весь смысл истории — в родинке на правой ягодице одной из девиц. «Сильные ветры» — в основном про то, как совокупляются эскимосы (см. с. 106–107), a их дети «воспроизводят действия родителей, которые хихикают, радуясь способностям своих отпрысков». На 108-й странице иллюстрация: двое малышей пытаются совокупляться, а их родители «хихикают». Подобные «дайджесты» с удовольствием читают во всех школах. Быть может, эти два примера тебе пригодятся.
Очень хочу тебя видеть. Я — в Музее с 9 до 12 утра в понедельник, среду и пятницу. Было бы замечательно, если б ты приехал во вторник, или в четверг, или в субботу.
Лафлин хочет переиздать моих «Трех поэтов», но заодно — обеспечить себе «гарантии» на пять лет. Я их ему предоставлю, если ты уверен, что нам не понадобится этот материал для нашей книги в «Даблдей» до 1951 года. Поскольку Лафлин вскоре собирается в Европу, не мог бы ты черкнуть мне по этому поводу пару строк?
Я написал в «Даблдей» (Бредбери), чтобы они поторопились: мой роман они читают с мая, должны были выучить его наизусть. Всей рукописи ты еще не видел, а мне очень хочется, чтобы ты ее прочел. На днях был в Нью-Йорке и видел Романа [Якобсона. —
Перечитываю Толстого и Достоевского. Последний — третьестепенный автор, и слава его для меня непостижима.
Между 13 и 30 сентября 1946
Дорогой Кролик,
вчера меня посетил Маккормик.{145} Романы о «диктаторах», сказал он, сегодня не востребованы. Читатель предпочитает «эскапистскую» литературу, а стало быть, мой роман «не ко времени». Тем не менее его интересовало, не хочу ли я подписать контракт, такой же, как у некоего Стоуна (определенная сумма в год, на которую писатель живет, пока пишет). Ты ведь знаешь, как я устал от тяжкого и неблагодарного преподавательского труда, а вернее, от неспособности совмещать преподавание с сочинительством. Поэтому я сказал, что принять такое предложение буду рад. Он спросил, сколько я получаю в Уэллсли (3000), и я ответил (3000). Поскольку расстаться с Уэллсли означает расстаться со всеми надеждами получить звание «ассоциативного» профессора и пр., сумма, которую я запрошу, будет, разумеется, несколько больше. Мы заговорили о возможном переиздании «Книги бабочек» Холланда, которую они в свое время выпустили (последнее издание 1931 года). Маккормик спросил, что я пишу или собираюсь писать, но я затруднился объяснить ему tout de go,[104] что собой представляет новый роман, который я задумал, и написал ему об этом только сегодня, да и то в общих чертах.
Повторюсь, очень буду рад, если дело с контрактом сложится, но ничуть не меньше мне хочется как можно скорее опубликовать мой роман про Круга. Как ты считаешь, из этого что-нибудь получится?
Еще одно. Тейт,{146} которому я показал рукопись в частном порядке (дав понять, что не передаю ее в его издательство «Холт»), шлет мне письма и телеграммы с просьбой приехать в Нью-Йорк (за его счет). Я ему отвечаю, что, пока «Даблдей» не даст ответ, ничего сделать не смогу.
Мы с Маккормиком договорились, что первого октября, во вторник, он увидится на совещании со «своими директорами», и тогда они примут решение с учетом того, что я их план одобряю.
Пожалуйста, напиши мне. Уверен, ты и на этот раз, как всегда, мне помог, но без твоего совета мне все равно не обойтись.
Очень хочется узнать поподробнее про твой «процесс». Материалом, который я тебе предложил, защита сможет воспользоваться? Все эти «дайджесты», «подмигивания», «подглядывания» и т. д. — вот кого надо судить! «Округ Гекаты», напротив, чист, как глыба льда в операционной.
8 Крейджи-сёркл
Кембридж 38, Масс.
Керкленд 24–58
1 октября 1946
Дорогой Кролик,
не знаю, где ты. Чем кончился нью-йоркский процесс? Я был в Нью-Йорке незадолго до тебя (свидетель — Тейт). Мой роман достанется тому, кто предложит большую цену, — «Холту».
Наконец-то я сравнил «Чумной город» Уилсона с
Будь добр, черкни мне записку.
«Холт» дает аванс 2000. «Даблдей» предлагает только 1000. В «Холте» книга понравилась, «Даблдей» остался к ней равнодушен.
Минден-инн
Минден, Невада
17 ноября 1946
Дорогой Володя,
ужасно был рад, когда узнал про твою книгу. А они готовы субсидировать тебя, пока ты пишешь следующую?
Я снял номер в маленькой, но отличной сельской гостинице, где веду тихую, деятельную и здоровую жизнь. Читаю ранние книги Мальро{147} и прихожу к выводу, что он, вероятно, крупнейший современный писатель. Тебе когда-нибудь приходилось читать «La Condition Humaine»?[105] Интересно было бы узнать твое мнение.
Я здесь женюсь, потом на несколько дней поеду в Сан-Франциско, а потом отправлюсь обратно на восток. Из Невады я уезжаю 10 декабря, а в Нью-Йорк приезжаю 18-го. Рождество и остаток зимы проведу в Уэллфлите. Очень надеюсь, что вы нас навестите. Женюсь я на девушке по имени Елена Торнтон{148} (в девичестве — Мамм), она дочь винодела, производителя шампанского. Ее мать русская, фамилия ее матери Струве. Она дружит с Ниной и Николаем, и ты, может быть, про нее от них слышал. Все складывается так замечательно, что боюсь, как бы не стряслось что-нибудь ужасное — землетрясение в Сан-Франциско, например.
Мое дело слушалось в начале ноября, и решение будет вынесено 27-го. Напиши мне сюда. Ужасно хочется дочитать твой роман до конца. Привет Вере.
Всегда твой
27 ноября 1946
Дорогой Кролик,
ужасно был рад твоему письму из Невады. Мы с Верой желаем тебе и твоей жене mnogo samovo luchezarnovo shchast'ia Надеемся в самом скором времени увидеть вас обоих.
Мой роман — его окончательное название «Под знаком незаконнорожденных» — отправлен в печать. Второй экземпляр рукописи более или менее расчленен (кое-что, думаю, будет опубликовано в журналах), поэтому я по-прежнему не могу прислать тебе роман целиком. Что-то мне подсказывает, что было бы лучше всего, если бы ты судил о романе только по его окончательной — если не по изданной, то хотя бы по корректурной — версии, тем более что первые главы я существенно изменил. Так что можешь считать, что романа ты еще не видел. Хочу, чтобы он попал к тебе целиком и стал настоящим сюрпризом — своего рода свадебным подарком.
Et maintenant — en garde.[106] Отказываюсь понимать, отчего тебе нравятся книги Мальро. Или это шутка? Или литературный вкус — вещь столь субъективная, что два разумных человека расходятся по столь ничтожному поводу? Твой Мальро — самый обыкновенный третьеразрядный писатель (но хороший, добрый, очень приличный человек). J'ai dressé[107] небольшой список вопросов (относительно «La Condition Humaine»), на которые жду от тебя ответа.
1. Что это за прелюбопытные couvertures, в которые enveloppés femmes, enfants et vieillards?[108] Боже, что за сочетание! Сочетание, повторяющееся в десятитысячный раз! И где, чёрт возьми, автор видел, чтобы чихали на морозе?
2. Что прикажешь понимать под grand silence de la nuit chinoise (попробуй заменить: de la nuit américaine, de la nuit belge[109] и т. д., и посмотри, что получится, и, пожалуйста, не забудь, что Китай состоит из огромного числа биотически разных областей). С детства помню поразившую меня надпись золотыми буквами: Compagnie Internationale des Wagons-Lits et des Grands Express Européens. Так вот творчество Мальро принадлежит к Compagnie Internationale des Grands Clichés.[110]
3. Разве сверчки (проклятый Богом сверчок — приевшаяся примета местного колорита), éveillé[111] из-за прихода одного из действующих лиц (с. 20), а также комары (с. 348), могут появиться ранней весной в Шанхае? Очень сомневаюсь.
4. Ты никогда не замечал, как плохие писатели силятся придать индивидуальность своим (безнадежно аморфным) персонажам, наделяя их каким-нибудь речевым трюком (подобно тому, как Голсуорси, или Хью Уолпол,{149} или какой-нибудь еще английский
5. Какого рожна дал он своему русскому bonhomme[113] фамилию, кончающуюся на «в» и производную — чего он, разумеется, не знал (я называю это la vengeance du Verbe)[114] — от старого русского слова «кат», которое означает «палач»? Быть может, он позаимствовал «Schatow» из немецкого перевода (или из французского перевода, воспользовавшегося немецкой транслитерацией) романа Достоевского и заменил первые согласные на «к» от Каляева.{150} La vengeance pure du Verbe bafouillé.[115]
6. Что следует понимать (с расовой, политической, визуальной, любой другой точки зрения) под Russe du Caucase[116] (с. 101), каковой является чрезвычайно несносная любовница французского капиталиста-индивидуалиста, почерпнутого у Лоти и Декобра? И как тебе нравится «beau visage d'Américain un peu (скажем, процента на три) Sioux»?[117]
7. Фраза «quand j'étais encore socialiste-révolutionnaire»,[118] оброненная между делом коммунистом Катовым (как сказала бы лягушка: когда я была еще головастиком), разумеется, напрочь лишена смысла и филогенетически, и онтогенетически, но, вероятно, понадобилась, чтобы попытаться объяснить его склонность к террористической деятельности.
8. Неужели ты и в самом деле отказываешься признать, что «La Condition Humaine» (равно как и его же «Temps du Mépris»)[119] — это сплошное нагромождение штампов? Проанализируй тривиальность таких предложений, как «jamais il n'eut cru» и т. д. (с. 202) или «il fallait revenir parmi les hommes»[120] и бессчетное число прочих пошлостей (веера однотипных, невнятных пошлостей в современном стиле вроде simplicité héroïque — qu'il mourut.)[121]
9. A chevo stoiat odni eti zagolovki: Minuit, Trois Heures du Matin[122] и т. д.!
10. Ты читал Пильняка, Лидина, Всеволода Иванова и других потомков Савинкова и Андреева, то есть писателей первого советского десятилетия, которые любили переносить действие в Китай и делали это куда лучше?
11. Ты не пробовал расспросить культурного китайца о чудовищных ошибках в «La Condition Humaine»? Конечно же, хуже всего — (ложный) упор на (точный) местный колорит. Умирающий англичанин вспоминает меловые скалы Дувра. Верно, он может про них вспомнить, но станет ли?
Вот к чему сводится моя позиция. Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что значимо в литературе только одно: (более или менее иррациональное) shamanstvo книги; хороший писатель — это в первую очередь шаман, волшебник.
При этом не следует вытаскивать из рукава одни и те же вещи, как это делает Мальро.
Krepko zhmu tvoiu ruku, drug moi.
Tvoi
Минден-инн
Минден, Невада
1 декабря 1946
Дорогой Володя,
я знал, что ты останешься недоволен, но Мальро мне действительно нравится. Некоторые твои оценки «La Condition Humaine» кажутся мне несправедливыми, прочие — малозначительными. Что до колдовства, то Мальро околдовал меня с тех самых пор, как я прочел «Les Conquérants»[123] (хотя к «Les Temps du Mépris» я равнодушен). «La Condition Humaine» представляется мне романом, который очень точно выразил боль и чувства своего времени; первый же выпуск «La Lutte avec l'Ange»,[124] роман, написанный во время войны, — произведение еще более примечательное. (Должен признать, что чувства юмора у него нет: в «La Voie Royale»,[125] хотя книга эта увлекательна, имеются непроизвольно смешные места.) Мальро, вне всяких сомнений, — единственный по-настоящему значительный писатель, появившийся во Франции со времен Пруста. Неточности, штампы и шероховатости сами по себе творчества писателя не обесценивают. Кроме того, мы с тобой полностью расходимся не только относительно Мальро, но также относительно Достоевского, греческого театра, Ленина, Фрейда и еще очень многого, в чем, уверен, никогда не сойдемся. А потому не лучше ли заняться более продуктивной дискуссией, касающейся Пушкина, Флобера, Пруста, Джойса и др.? Кстати, твоя любовь к «Южному ветру»{151} — отличный, с моей точки зрения, пример того, как человек, разбирающийся в литературе, жертвует своим вкусом в угоду ядовитому юмору, который вовсе не обязательно является показателем первоклассного дарования.
Знаешь ли ты Силоне?{152} Я и его тоже здесь читаю — то, что не читал раньше. Он и Мальро принадлежат, мне кажется, к политико-социально-моральной, полумарксистской литературной школе, наиболее крупной со времен аналитического психологического романа. Впрочем, взгляды у них диаметрально противоположные. Силоне тебе должен понравиться больше — хотя писатель он менее значительный, чем Мальро.
Очень хочется поскорей увидеть твою книгу. Пусть отправят мне корректуру. «Воспоминания об округе Геката» были осуждены двумя голосами против одного. «Даблдей» собирается подать апелляцию. Инакомыслящий судья написал очень разумный вердикт; остальные двое — что довольно необычно — проголосовали «виновен» без объяснения причин. Все это крайне неприятно, да и накладно.
Жизнь я веду тихую, довольно приятную и искупительную. Места здесь своеобразные и пустынные — не столько романтические, сколько доисторические; кажется, будто кругом бродят привидения. На днях выиграл в рулетку кое-какие деньги, но потом все спустил. Впрочем, азартные игры — слабость великих русских писателей, мне недоступная. Как колдун-любитель я более или менее понимаю, как следует вращать рулетку и как играть в кости и в vingt-et-un[126] (Блэк-Джек), чтобы не остаться в накладе. Хорошенькие девицы в здешних игорных домах здорово поднаторели в этом искусстве — не успеваешь следить за их пальчиками; такая сноровка требует многомесячной подготовки. Специально хожу смотреть, как они работают.
Очень уже хочется вернуться в Уэллфлит; надеюсь, вы нас навестите. <…>
Всегда твой
1947
№ 25 Уэст 43-я стрит
9 января 1947
Дорогой Владимир,
Рождество мы провели на Кейпе [на Кейп-Код. —
На днях, на русской рождественской вечеринке, я познакомился с твоим кембриджским соседом по комнате К.,{154} жена у него, насколько я знаю, испанка. Он сказал, что хотел бы с тобой встретиться. Я попытался выспросить его про твою жизнь в Кембридже, но он сказал лишь, что ты был чудной малый и поразил его сочинением английских стихов.
Насчет Генри Джеймса. Он может, как утверждает Эзра Паунд, не произвести вообще никакого впечатления, если начать с его худших вещей. Зато если прочел все самое лучшее и понял, как развивалось его литературное дарование, почти все, что он написал, становится интересным. Почти все его длинные романы быстро устаревают, а вот вещи покороче более удачны. Обязательно прочти том, куда вошли «Что знала Мейзи», «В кафе» и «Ученик». Эти повести — мои любимые.
Аллен Тейт в восторге от твоего романа. Очень хочу прочесть его в корректуре. Но зачем, скажи на милость, было подписывать с ними контракт, в котором не оговаривается аванс на твою следующую книгу? Этого никогда нельзя делать.
Всегда твой
25 января 1947
Дорогой Кролик,
nakonetz-to посылаю тебе свой роман. «Авторский экземпляр» уже отправлен в типографию. Из него я перенес только основную правку. Поэтому пусть тебя не смущают отсутствие запятых перед придаточными предложениями и прочие мелочи. Если же тебе попадутся вещи и в самом деле вопиющие, пожалуйста, prishcholkni ikh. Хотя первые главы ты уже видел, начни, если можно, читать сначала: кое-что я изменил к лучшему и, кстати, поместил в текст великолепную луну. Нечего и говорить, что твое мнение о «Незаконнорожденных»… no, vprochem, ty vsio znaesh sam. Надеюсь, что вскоре мы с тобой полностью перейдем на русский язык.
Поделиться книгой: