Из переписки Владимира Набокова и Эдмонда Уилсона

Уэллфлит, Масс.

20 июля 1948

Дорогой Володя,

пишу рецензию на книгу воспоминаний свояченицы Толстого{171} и хочу перевести отрывки из толстовского дневника. Вот что он пишет про свою связь с крестьянкой до брака: «Уже не чувство оленя, а мужа к жене…», что я понял как «It is no longer the feeling of a rutting stag, but of a husband for a wife». Однако Чавчавадзе полагает, что олень несет здесь такую же смысловую нагрузку, как наше слово stag в словосочетаниях stag-line, a stag party,[140] то есть любовник без пары. Не мог бы ты прояснить ситуацию? Ни в одном словаре такого значения нет. Как поживаешь? Как идут дела в Итаке?

Всегда твой

ЭУ.

__________________________

957 Ист-стейт-стрит

Итака, Нью-Йорк

23 июля 1948

Дорогой Кролик,

да, в этом контексте олень попросту означает stag во время спаривания. Ничего общего с американским словосочетанием «stag dinner»[141] это слово в данном случае не имеет. Здесь может быть какая-то аллюзия с самками оленя, но, чтобы в этом убедиться, надо бы посмотреть текст.

Без тебя скучно. В этом году мне не до охоты на бабочек и не до тенниса. У нас очень уютный дом с прелестным садом. Перечел несколько русских книг. Горький-прозаик тянет самое большее на три с плюсом, но за воспоминания о Толстом заслуживает почти пять с минусом.

Шлем тебе с Еленой приветы. На здоровье не жалуюсь, зато всё вместе взятое навевает тоску.

Твой

В.

__________________________

957 Е Стейт-стрит

Итака

(до 10 сентября)

3 сентября 1948

Дорогой Кролик,

большое спасибо за две книги Бишопа,{172} которые ты мне прислал. Прочел их с интересом — в основном потому, что когда-то мы с ним приятельствовали.

Увлекся твоим Тэнглвудом,{173} но стоило мне дойти до музыкальной части, как бросил, точно за раскаленный кусок угля ухватился. Перечитал мемуары Горького (воспоминания о Толстом и т. д.) и, увы, нахожу, что это ничуть не лучше всей прочей его продукции. Впрочем, в молодости, помнится, кое-что из его воспоминаний о Толстом мне нравилось. В 1918 году я жил в доме (в Гаспре, в особняке графини Паниной в Крыму), где бывали Горький и Чехов (sic) y больного Толстого. Досконально изучил и проверил шеститомное (советское) издание Пушкина в «Academia» — некоторые переводы с французского там совершенно смехотворны. Обнаружил замечательное стихотворение Парни 1777 года «Epître aux Insurgents»[142] (американским). Вел оживленную переписку в отношении чудовищного перевода «Под знаком незаконнорожденных» (романа, который я выпустил пару лет назад, — прочти его как-нибудь) на немецкий язык. Мой медовый месяц с «Нью-Йоркером» все еще продолжается — послал им еще два отрывка [автобиографических. — А. Л.], написанных здесь. В одном из них я вспоминаю, как сочинял свое первое стихотворение (в 1914 году), — но не уверен, что Россу он [отрывок] понравится.{174} Дмитрий, благодаря своему тренеру из Корнелла, мастерски играет в теннис, а вот в шахматы — разве что сносно. Вера купила машину и очень быстро научилась водить. Я видел да не смог поймать очень редкую перелетную бабочку (L. bachmanni). На здоровье не жалуюсь. Мы сняли огромный, славно обставленный дом. <…> Гостям всегда рады. Тебе не попадалась книга некоего Хаймана,{175} который обвиняет нас с тобой в том, что я заимствую у тебя, а ты — у меня (отличный случай симбиоза)? Много лет назад я написал очень смешную вещь о человеке, в котором сочеталось увлечение марксизмом и фрейдизмом, теперь же вижу, что этим всерьез увлечены некоторые критики, которыми восхищается Хайман. Почему бы нам с тобой не создать научный прозаический перевод «Евгения Онегина» с подробными комментариями?

Как ты, как Елена? Вера шлет привет вам обоим. Ты не сочинил новых стихов «чарующего» «вольтерьянского» типа (в русском смысле)?

Твой В.

Интересно, «Даблдей» хотел бы издать том моих переводов («Три поэта» и несколько новых переводов)?

[На полях первой страницы]

В другой своей публикации{176} (в «Эксент», по-моему) он (Хайман) называет меня «царистом-либералом» — точно так же, как Молотов называет Зензинова и Вейнбаума{177} «белогвардейскими бандитами».

[На полях второй страницы]

Хотелось бы, чтобы кто-нибудь объяснил мне, почему за тридцать лет, с 1830-го по 1860 год, в России не родилось ни одного великого писателя. Как ты думаешь?

__________________________

Уэллфлит, Масс.

1 октября 1948

Дорогой Володя,

не вы ли с Верой говорили мне, что, на ваш взгляд, Фолкнер не заслуживает внимания? Только что прочел его «Свет в августе», книгу, мне кажется, совершенно замечательную; у меня есть лишний экземпляр — посылаю его тебе. Прочти обязательно.

По-моему, мы с тобой оба отличились в последнем «Нью-Йоркере».{178} Эта вещь удалась тебе, как никакая другая. Если ты еще не видел статью в «Атлантике» про музей Толстого{179} — посмотри. Она смешная, но меня ужасно расстроила. Одними только злодеяниями большевиков не объяснишь, отчего нация, которая произвела на свет Толстого, в дальнейшем способствовала деградации интеллектуальной жизни. <…>

__________________________

Владимир Набоков

Отделение русской литературы

Голдвин Смит Холл

Итака, Нью-Йорк

1 ноября 1948 г.[143]

Дорогой Братец Кролик,

твое письмо добиралось до меня больше недели (то, где ты говоришь, что порвал с издательством «Doubleday»), а я уже успел отправить тебе свою великолепную критику Фолкнера.

Мое желание иметь этот сборник с твоим материалом{180} объясняется отчасти тем, что в последнее время я много перевожу. Например, делаю новый перевод «Слова о полку Игореве». Я пошлю тебе черновой вариант — мне кажется, тебе должна понравиться эта замечательная поэма, написанная неизвестным автором в 1187 году.

Если не считать твоих экскурсов в экономически-социальное (есть в этом что-то извращенное, и огорчительнее всего то, что этим заражен ты), мне понравилась твоя вещь о Толстом.{181} Зато твой подход к Фолкнеру привел меня в ужас. Это невероятно, что ты можешь принимать его всерьез. Точнее, так: невероятно, что тебя могут увлечь его идеи (я уж не знаю — какие), ради которых ты готов не замечать, что он посредственный художник. Лет десять назад ты написал прелестный рассказ о своей семье, почти безукоризненный, и вдруг в конце все смазывающий социал-экономический пассаж. Пример обратный: чудесные главы о девушке-славянке в книге «Гекатово графство»{182} тем и хороши, что твое художественное восприятие совершенно поглотило и растворило соцэкономический подход. Уйми, уйми ты ее в себе (эту идейность), Бога ради.

Тут у меня с Уиксом вышел любопытный обмен посланиями, я отправлю тебе копии писем — получишь удовольствие <…>.

В мире есть считанные люди, и ты один из них, кого мне остро не хватает в разлуке. Я здоров, мои академические обязанности отнимают здесь меньше времени и более для меня приемлемы, чем в Уэлсли. Приезжали милейшие Уайты,{183} мы провели вместе чудный вечер у Бишопов{184} — тоже очень приятная пара. Скоро выйдет мой большой труд о бабочках{185} — я тебе пошлю экземпляр.

Как Елена{186} съездила в Европу? Нежный привет вам обоим от нас двоих.

Твой

В.

__________________________

Уэллфлит, Масс.

15 ноября 1948

Дорогой Володя.

<…>

(2) Ты в самом деле ответил мне на мое письмо о Фолкнере?{187} Последнее время некоторые наши письма куда-то деваются. Мне любопытно, прочел ты «Свет в августе» или нет. Разумеется, у него нет идеи (разве что в брошюре, приложенной к этой, последней, его книге); есть, собственно, только одно — интерес к драматизации жизни. Несмотря на его неряшливость, мне кажется, между вами есть немало общего. Меня он совершенно ошарашил — читаю его не отрываясь. Думаю, это самый замечательный современный американский прозаик.

(3) Никак не могу взять в толк, как это тебе удается, с одной стороны, изучать бабочек с точки зрения их естественной среды, а с другой — делать вид, что можно писать о человеческих существах, пренебрегая всеми общественными проблемами. Я пришел к выводу, что ты с молодости воспринял слишком близко к сердцу лозунг fin de siècle[144] «Искусство для искусства» и никак не можешь выкинуть его из головы. Скоро пришлю тебе свою книгу{188} — она, очень может быть, поможет тебе решить эти вопросы. <…>

(9) Обязательно пришли мне свой перевод «Игоря» [ «Слова о полку Игореве». — А. Л.]. Я только что получил тщательно подготовленный том «La Geste du Prince Igor»,[145] изданный в Нью-Йорке Ecole Libre de Hautes Etudes[146] под редакцией Якобсона и других.{189} Ты этот том видел? В него вошли переводы на разные языки, доказательства подлинности Слова, примечания и т. д.

(10) Когда приеду в Нью-Йорк, попробую что-нибудь предпринять по поводу нашего с тобой великого русского тома.

Привет Вере. И когда же ты вновь окажешься в наших краях?

Всегда твой

ЭУ.

__________________________

Отделение русской литературы

Голдвин Смит Холл

Итака, Нью-Йорк

21 ноября 1948 г.[147]

Это копия моего предыдущего письма, которое, по логике, следует считать первым.

Дорогой Братец Кролик,

я внимательно прочел книгу Фолкнера «Свет в августе», которую ты был так любезен послать мне, и она никоим образом не поколебала моего невысокого (мягко выражаясь) мнения о его творчестве в целом и, в частности, о других (бессчетных) книгах, написанных в том же духе. Я не люблю, когда на меня дышат перегаром романтизма, в котором чувствуются еще Марлинский и В. Гюго, — ты, конечно, помнишь у последнего это чудовищное соединение обнаженности с пышными преувеличениями — «l'homme regardait le gibet, le gibet regardait l'homme».[148] Фолкнеровский запоздалый романтизм и непереносимые библейские раскаты, его «обнаженность» (которая на самом деле никакая не обнаженность, а окостенелая банальность) и цветистый стиль кажутся мне такими вызывающими, что его популярность во Франции я могу объяснить только тем, что ее собственные популярные посредственности (Мальро в том числе) в последние годы достаточно сами поупражнялись в жанре l'homme marchait, la nuit etait sombre.[149] Книга, которую ты мне прислал, являет собой один из банальнейших и скучнейших примеров банального и скучного жанра. Сюжет и эти затянутые, «с двойным дном» разговоры действуют на меня как плохие фильмы или худшие из пьес и рассказов Леонида Андреева, с которым Фолкнер чем-то фатально схож. Я могу себе представить, что подобного рода вещи (белый сброд, лоснящиеся негры, свирепые ищейки из мелодрам типа «Хижины дяди Тома», захлебывающиеся от лая в тысячах книг, напоминающих стоячее болото) могут представлять интерес в социальном плане, но это не литература, точно так же как тысячи рассказов и романов о забитых крестьянах и лютых исправниках в России или о мистических хождениях в народ (1850–1880), хотя они имели общественный резонанс и подавали нравственный пример, не были литературой. Я просто не могу понять, как с твоими знаниями и вкусом тебя не корежит, например, от диалогов «положительных» персонажей Фолкнера (в особенности же от его чудовищной манеры все выделять курсивом). Неужели ты не видишь, что, несмотря на другие пейзажи и прочее, перед нами все тот же Жан Вальжан, крадущий подсвечники у доброго христианина? Злодей взят у Байрона. А этот псевдорелигиозный лад — с души воротит… та же обманчивая мгла, которая так портит вещи Мориака. Уж не пребывает ли la grace[150] и на Фолкнере? А может быть, ты просто меня разыгрываешь, настоятельно советуя мне прочесть Фолкнера или беспомощного Генри Джеймса или преподобного Элиота?

Меня очень вдохновляет наша будущая русская книга.{190} Нам следовало бы более детально обговорить состав.

Искренне твой

В.

Это было написано до того, как я получил твое письмо (с непонятным опозданием), в котором ты сообщал, что порвал с «Dayday»{191} и т. д.

__________________________

21 ноября 1948 г.[151]

Это мое новое письмо.

Дорогой Братец Кролик,

разумеется, я прочел «Свет в августе», и, разумеется, я написал тебе о моих впечатлениях (см. вложение).

Меня заинтересовало новое назначение мисс Мучник. Иногда я думаю, не потому ли Гарвард не расположен прибегнуть к моим услугам,{192} что я позволил себе выпады против того, что служит пропуском в академические круги (например, гётевский «Фауст»), в своем «Гоголе».

«Искусство для искусства» — ничего не значащая формула, пока не определено понятие «искусство». Дай мне свое определение, и тогда мы поговорим.

Я также хочу обратить твое внимание на то, что биологическая и социальная характерность не обладают таксономической ценностью per se.[152] Как систематик я всегда отдам предпочтение структурной характерности. Другими словами, могут существовать две популяции бабочек в совершенно различных природных условиях — первая, скажем, в пустыне Мексики, а вторая в болотах Канады — и тем не менее принадлежать к одному виду. Так же и в литературе: мне дела нет до того, пишет ли автор о Китае или о Египте, о той Джорджии или об этой;{193} меня интересует его книга как таковая. Признаки Китая или Джорджии имеют оттенок узкоспецифический. А ты бы хотел, чтобы я предпочел социальное морфологическому.

Том «La Geste» мне хорошо знаком — собственно, я пишу на него рецензию в «American Anthropologist». В целом это замечательный труд, работы же Цефтеля и Якобсона просто блистательны. В статье Вернадского есть душок квасного русского патриотизма. Английский перевод Кросса, хотя он доработан и исправлен Якобсоном по части смысла, из разряда бескрылых, и оттого многие образы искажены, либо утрачены.{194} Отчего бы тебе не написать об этой книге в «Нью-Йоркер»?

Поплавский — поэт-эмигрант, умерший в Париже молодым двадцать лет назад (от смертельной дозы героина).{195} У него был слабый, но не лишенный приятности голос, такое провинциальное бесхитростное очарование. Как еще одна грань эмигрантской литературы он может показаться небезынтересным будущим исследователям.

Нас огорчило известие о болезни Елены. Надеемся, она уже здорова.

Рад был узнать, что ты увлекся шахматами. Я надеюсь, ты скоро достигнешь того уровня, когда можно будет учинить тебе небольшой разгром.

Твой

В.

<…>

__________________________

Уэллфлит, Масс.

2 декабря 1948

Дорогой Володя,

надеюсь, тебе удастся уговорить «Нью-Йоркер» дать тебе написать про Слово. Мне рекомендовать им тебя бессмысленно — а вот ты смог бы убедить их сделать из этой публикации громкую историю. Сегодня днем позвоню Шону и подам ему эту мысль. Только не говори им, что книга написана в основном по-французски. Думаю, из-за нападок французов на подлинность Слова может получиться очень забавная история. Вместе с Романом Гринбергом я побывал однажды на заседании Ecole Libre, где обсуждались эти проблемы. Дискуссия получилась très mouvementé.[153] Тема литературная переросла в патриотическую. Вернадский{196} прочел доклад, в котором отметил, что французы сначала, во время нашествия Наполеона, уничтожили текст Слова, а теперь вдобавок хотят лишить русских чести быть создателями поэмы. Всякий раз как он доказывал, записывая слова на доске, что подлинность описанного в поэме древнего оружия или платья подтверждается последующими археологическими изысканиями, присутствующие в аудитории русские разражались аплодисментами. Ему оппонировал французский или бельгийский византолог с вкрадчивыми манерами и ухоженной бородой, который снисходительным тоном пытался доказать, что Слово — подделка. Его постоянно перебивал гневными выкриками Роман Якобсон. Кончилось тем, что мсье византолог сказал: «M. Jakobson, c'est un monstre».[154] В аудитории воцарилась гробовая тишина: все вспомнили про необычную внешность бедного Якобсона и испугались, что собрание может закончиться рукоприкладством. Однако докладчик продолжал: «Je veux dire qu'il est un monstre de science — il est philologue, sociologue, anthropologue»[155] и т. д. Это заседание проходило в те дни, когда русские оказывали Германии героическое сопротивление после позорного фиаско французов, и меня поразило, как русские умеют использовать события в литературном мире в качестве предлога для полемики на темы политические. Так и вижу, как ты провозглашаешь, качнувшись в противоположном направлении, под углом в сорок пять градусов, что литература с общественными институтами не имеет ничего общего. <…>

1949

4 января 1949 г.[156]

Дорогой Братец Кролик,

мне очень понравилась твоя книга{197} — не вся, правда. Мне кажется, лучше всего ты разбираешься в нюансах того или иного замысла, социологические же твои изыскания поверхностны и неточны. Вот краткий комментарий:

1. Стихи на вечеринках зазвучали отнюдь не в связи с установлением Советской власти; так было и в прежней России, в самых разных кругах.

2. Твоя ссылка на Китса в связи с «Онегиным» замечательна своей точностью; ты можешь гордиться: в своих лекционных заметках о Пушкине я цитирую этот же отрывок из «Кануна святой Агнессы».{198}

3. Твои замечания о Прайде столь же блистательны.{199}

4. Ты допустил ужасную ошибку при разборе дуэли между Онегиным и Ленским.{200} Интересно, с чего ты взял, что они сходились пятясь, затем поворачивались друг к другу лицом и стреляли, то есть вели себя как герои популярных фильмов или комиксов? Такого рода поединка в пушкинской России не существовало. Дуэль, описанная в «Онегине», является классической duel à volonté[157] в точном соответствии с французским Кодексом чести и происходит следующим образом. Будем исходить из того, что один человек «вызвал» (а не «призвал», как иногда неправильно выражаются) другого для выяснения отношений на «встречу» (английский термин, аналогичный французскому rencontre) — другими словами, картель (в Англии и Виргинии он назывался «вызов» или «послание») был отправлен и принят и все предварительные формальности выполнены. Секунданты отмеряют положенное число шагов. Так, перед дуэлью Онегина с Ленским было отмерено тридцать два шага. Сколько-то шагов требуется на то, чтобы дуэлянты могли сойтись и после этого их разделяло бы расстояние, скажем, в десять шагов (la barrier,[158] своего рода ничейная земля, вступить на которую ни один не имеет права).