Мы сомневались, какой статус присвоить надписи khaire kaipie, вовсе не из-за желания усложнить картину, а потому что в вазописи встречаются оба решения – речь, включенная в изображение, и собственно «речь сосуда». Второй прием, обращение сосуда к пирующему, встречается даже чаще [43][136]· Под зооморфной сценой, где два льва терзают быка, что в эпосе, согласно архаическому коду, означает доблесть героя, можно прочитать: khaire kai piei tende, «веселись и пей меня[137]». Указательное местоимение tende стоит в первом лице и обозначает сосуд, от лица которого и высказывается это приветствие. Глаголы стоят во втором лице повелительного наклонения и обращены к пирующему. Эти лингвистические признаки обуславливают ситуацию высказывания, которая ставит пирующего и его сосуд в положение собеседников.[138]
45. Чернофигурная чаша; ок. 550 г.
46. Чаша с кромкой; ок. 550 г.
Такие формулы нередко встречаются на чашах так называемых малых мастеров второй половины VI века. Это весьма изящные чаши, их верхняя кромка отделена от тулова чаши черной линией [45].[139]· В верхнем регистре орнамент сведен к минимуму: животное или пара животных, какой-нибудь персонаж или даже просто бюст. В нижнем регистре – надпись в одну строчку, с равными промежутками между буквами, приветствующая симпосиаста или называющая гончара. Надпись явно имеет орнаментальное значение и функционирует как украшение; вплоть до того, что в некоторых случаях надпись вообще является практически единственным изобразительным элементом, как, например, на этой чаше [40][140]» где написано su khaire kai piei, «ты, веселись и пей». Обращение к пирующему подчеркнуто местоимением в начале фразы, su, «ты»; никакого изображения, достаточно одной надписи.
Варианты подобных надписей интересны своим разнообразием. В них всегда встречается глагол khaire, который мы переводим как «веселись», но это еще и самая распространенная формула приветствия. Она вполне уместна на симпосии, участники которого стремятся получить удовольствие и наслаждение; этот термин использует поэт Феогнид, чтобы высказать радостное отношение к происходящему:
Любо мне пить беззаботно (khairo d'eupinon) и петь свои песни под флейту,Любо мне также держать звучную лиру в руках.[141]Выражение Феогнида встречается почти слово в слово на одной чаше, где написано [47 a]:[142] khaire kaipiei eu, «веселись и пей вволю». Примечательно употребление наречия eu; французские выражения «bien boire» (пить в меру) и «boire bien» (пить вволю) не являются синонимами; греческое выражение подразумевает оба эти значения, а приглашение выпить содержит моральный оттенок, который нельзя не отметить: пить в меру, не злоупотребляя. Вспомним приготовления к пиру у Ксенофана и наставления Диониса в комедии Эвбула.[143]
47. Надписи на чашах малых мастеров, вторая половина V века.
48. Сианская чаша; ок. 550 г.
В других случаях выделяется адресат, su [47 b, с], или отправитель сообщения – чаша, которая говорит от первого лица, те [47 d]. На некоторых сосудах художники комбинировали разные типы надписей: подпись гончара Фрина, за которой следует приветствие [47 е] или же предложение выпить и эротический возглас [47 f].[144]· Слово kalos в одном случае даже употребляется в отношении сосуда, который присваивает себе этот эпитет [47 g] · kalon eimipoterion, «я красивый сосуд[145]». На другой, единственной в своем роде чаше, написано только одно прилагательное komatös, которое можно понять как указание на контекст использования этого сосуда, «праздничный сосуд», или, скорее, как эпитет Аполлона, редкий, но все же встречающийся, – Аполлон Комей [47 h].[146]
Игровой диалог между сосудом и пирующим помещает предмет в определенную обстановку и заставляет его функционировать в соответствующем контексте, то есть в контексте симпосия. Бывает так, что художник решает поместить себя в другой контекст, связав себя с моментом, предшествующим началу истории сосуда. На чаше, увенчанной плющом [48],[147] мы читаем khaire kai prio men, «здравствуй и купи меня» – и оказываемся в роли покупателей в гончарной лавочке; но орнамент чаши, венок из плюща, уже намекает на контекст ее употребления в будущем.
49– Фрагмент краснофигурного кратера; т. н. художник Клеофрада; ок. 500 г.
Лингвистические возможности такого рода надписей разнообразны и многочисленны; художники сумели использовать все богатство этих возможностей, положив начало длинной традиции говорящих сосудов. Приведем в конце замечательный пример этой графической изысканности – графической в обоих смыслах греческого глагола graphein, означающего одновременно и «писать», и «рисовать». На фрагменте одного кратера [49][148] рядом с персонажем, играющим на флейте, был изображен пирующий, от которого осталась лишь протянутая чаша. А на ней буквы: (kh)aire, «веселись». Обращение чаши к тому, кто из нее пьет, переадресуется, становясь обращением самого кратера, на котором и изображена эта чаша, к реальным симпосиастам. Вставное изображение, как будто бы возведенное в квадрат, функционирует одновременно и в художественном пространстве, на поверхности сосуда, и в пиршественном пространстве, сосредоточенном вокруг кратера, – неким подобием маленького спектакля, существующего как в визуальной, так и в вербальной сфере.
Игры с вином
Игровое воображение греков отнюдь не сводится к тем проявлениям, которые мы только что проследили. Помимо говорящих сосудов, которые вступают в диалог с симпосиастами, игр с пластической формой и росписью, сюрпризов, которые таятся внутри сосудов, существует еще целый ряд игр, которые ведутся не ко объектах, а с объектами. И действительно, на симпосии винная утварь может использоваться не по прямому назначению, а для выполнения разнообразных упражнений на ловкость и равновесие.
Игры с бурдюком
Бурдюк, askos, изготавливается из мягкой кожи, из вывернутой наизнанку овечьей шкуры, текстура которой иногда сохраняет следы окрашивания [25]. · В «Киклопе» Еврипида бурдюк – это чудесное вместилище для вина, с помощью которого Одиссей перехитрит своего противника. Киклопу, чудовищу-людоеду, который пожирает спутников Одиссея и знать не знает о культуре вина и дарах Диониса, известны только кратеры для молока. Одиссей, задумав ослепить Киклопа, впервые дает ему попробовать вина, но не говорит, как его надо пить; и вот опьяневший и повеселевший Киклоп открывает для себя Бахуса:
КИКЛОП:
Тра-ла-ла да тарам-барам,Что за пиво,[149] что за варка…Мой живот, ей-ей, товаром…Полон доверху, как барка.Эх ты, травка моя, травка,Хорошо на травке спится,Я ж кутить иду к киклопам…Эй, почтенный… дай напиться… […]ОДИССЕЙ:
Послушай нас, Киклоп, ведь этот Вакх,Которым я поил тебя, нам близок.К.:
Постой… А Вакх какой же будет бог?О.:
Сильнее нет для наших наслаждений.К.:
Да, отрыгнуть его… и то добро.О.:
Такой уж бог, что никому не вреден.К.:
Забавно: бог, а сам живет в мешке!О.:
Куда ни сунь его, на все согласен.К.:
А все ж богам не место в кожах жить!О.:
Вот как… А сам? Тебе неловко в коже?…К.:
Черт с ним, с мешком… Нам было бы винцо![150]В контексте этой шутки Дионис обретает форму; бурдюк становится кожей бога, в честь которого на второй день Дионисий отмечают праздник Асколий: как говорят античные комментаторы, во время него было принято прыгать на бурдюк, поджав одну ногу.[151] Глагол askoliazo имеет две различные этимологии: если связывать его со словом skele (нога), он означает «хромать», «ходить на одной ноге» – этой интерпретации придерживаются сегодня; но уже начиная с античности этот глагол сближали со словом askos (бурдюк), и эта народная этимология, вероятно, привела к тому, что с бурдюком стали играть: смысл игры состоит в том, чтобы удержаться на этом кожаном, круглом как шар предмете, вдобавок еще и скользком, потому что его смазывали жиром – и задача усложнялась вдвойне.[152]
50. Краснофигурная чаша; т. н. художник Евергида; ок. 510 г.
51. Краснофигурная чаша; т. н. художник Шёрлеера; ок. 510 г.
52. Краснофигурная чаша; т. н. художник Эпелия; ок. 510 г.
Упражнения такого рода представлены на ряде сосудов. На медальоне одной чаши, сохранившейся во фрагментах [50],[153] юноша сидит на корточках на бурдюке внушительных размеров и пытается на нем удержаться. Иногда на бурдюке сидят верхом, как, например, этот эфеб [51 а],[154] который использует рог для вина как охотничий рожок; это пародия на призыв к вступлению в бой, где вместилище для несмешанного вина – бурдюк – используется всадником, дающим сигнал к сбору, в качестве верхового животного; в этом изображении пародируется настоящий воин, расположенный на оборотной стороне чаши: он снаряжен щитом и трубит в настоящую трубу [51 b]. Эти два изображения, соседствующие на внешней стороне одной и той же чаши, – характерный пример той игры смыслами, которая всегда возможна между внешним миром и миром симпосия.
53. Краснофигурный канфар; т. н. художник Бригоса; ок. 480 г.
54–55. Краснофигурная чаша; ок. 500 г.
На другой чаше [52][155] показаны еще более сложные упражнения. Восьмеро юношей, почти все украшенные гирляндами, перекинутыми через грудь, резвятся, разделившись на две группы по четыре человека. Слева на земле лежит эфеб, а на нем стоят двое его товарищей, один опирается на его правое колено, а другой на правый локоть и на голову; эти двое эфебов находятся один напротив другого, и каждый всем корпусом отклонился назад – таким образом они составляют не человеческую пирамиду, а некое сооружение из балансирующих и напряженных тел, к которому приближается – чтобы тоже стать частью этого строения? – четвертый эфеб. Справа двое других суетятся вокруг примитивной по своей конструкции тележки, которую тащит третий эфеб. На тележке везут бурдюк, привязав его веревками к дышлу, а на бурдюке пытается удержаться четвертый эфеб, но не оседлав его, а свободно на нем балансируя. В обоих случаях эти буйные игры требуют от участников одновременно и силы, и ловкости; в целом это изображение демонстрирует коллективную эфебическую отвагу в рамках комоса, который продолжается на обратной стороне сосуда, вокруг стоящего на земле кратера.
В любом случае из этих нескольких примеров со всей очевидностью следует, что речь здесь идет об упражнениях на ловкость и умение держать равновесие. В этой игре с бурдюком – askoliasmos’e – происходит что-то вроде замещения; теперь не вино ударяет в голову и валит пирующего с ног, эту функцию выполняет вместилище для вина. Вся ловкость теперь направлена на то, чтобы приноровиться к подвижной, округлой и скользкой поверхности, сохранить собственное равновесие – asphaleia – и не упасть. В этом упражнении задействуется основное свойство бога, в честь которого оно исполняется. Ведь Дионис – это тот, кто выпрямляет, orthos, как указывает Филохор:
Филохор пишет [FHG.I.387], что первым разбавил вино водой афинский царь Амфиктион, переняв это искусство от самого Диониса. И когда, начав пить разведенное вино, люди выпрямились, – потому что прежде, удрученные несмешанным питьем, они ходили сгорбившись, – то в святилище Гор, которые взращивают плоды виноградной лозы, они воздвигли жертвенник Дионису Прямому (orthos).[156]
Дионис еще и тот, кто заставляет спотыкаться, кто мешает идти прямо, держаться на ногах, тот, кто ударяет в ноги, Дионис Сфалеот, или Подсекатель, Сфалт.[157] Игра askoliasmos, в которую с таким азартом вовлечены пирующие юноши, является знаком почитания Диониса, хозяина как чистого, так и смешанного вина, управляющего также и равновесием, и устойчивостью, и падением.
Умело обращаются с бурдюками и сатиры; пожалуй, среди свойственных им аксессуаров askos – один из самых любимых. Он может заменить подушку, на которой отдыхает пирующий, как на изображении [53],[158] где сатир помещен между двух бурдюков – один подвешен за горлышко, а другой служит подушкой; сатир поет и играет на кроталах и вот-вот пустится в пляс.
56. Краснофигурная чаша; прото-панэтийская группа; ок. 490.
57 ab.· Краснофигурная чаша; кружок т. п. художника Никосфена; ок. 510 г.
58. Краснофигурный алабатр; т. н. художник Берлин-2268; ок. 500 г.
Группа сатиров [54][159] жонглирует бурдюками, которые кажутся такими легкими, словно они наполнены воздухом. В греческой пословице про того, кто боится пустяков, говорят «испугался askos’а».[160] А еще сатиры используют бурдюки в качестве поплавков, отправляясь на них в путешествие по волнам и по морю, богатому рыбой, – качка этому своеобразному морскому комосу обеспечена по определению [55][161]·
А вот сатир на суше: он сидит верхом на бурдюке [56][162] и пытается просунуть канфар у себя под рукой, не опрокинув его при этом. Необходимость поддерживать двойное равновесие, усидеть на бурдюке и удержать сосуд в руке во много раз усложняет выполнение этого трюка – сатиры всегда на голову выше остальных.
На другой чаше [57 а][163] двое сатиров едут верхом на бурдюках, вслед за сатиром, несущим кратер, а с обратной стороны [57 b] женщина, облаченная в шкуру пантеры, менада, трубит в трубу, давая сигнал двум рвущим с места колесницам. Любопытно, что запряжены колесницы не лошадьми, в упряжке все те же самые менады, которыми правят сатиры; боевая труба созывает… пирующих: присутствующие в изобразительном поле аксессуары – бурдюк, корзина с едой, мертвый заяц – возвращают нас в обстановку симпосия. В этом рисунке сплетаются война и пирушка, и сатиры превращаются в воинов вина. Просто праздник, а не война! Сходным образом другой сатир [58][164] помещен между двумя этими сферами; он потрясает бурдюком, а у его ног мы видим винную амфору; но в то же время он снаряжен щитом в форме полумесяца, украшенным оберегом в виде глаза; такие щиты носят легковооруженные воины, пелтасты, устроители засад.[165] Когда сатиры отправляются на войну, тоже проливается кровь – удивительно похожая на вино.
59. Краснофигурная чаша; Эпиктет; ок. 510 г.
Балансирующие сосуды
Проявить свою ловкость пирующие могут не только в играх с бурдюком. Изображения на целой серии сосудов знакомят нас с разнообразными упражнениями, бесконечно вариативными и задействующими все части человеческого тела. Так, на чаше Эпиктета [59][166] пирующий сидит на земле, развернувшись корпусом к зрителю, в позе, которую едва ли можно назвать изящной. На вытянутой левой руке, в локтевом изгибе стоит чаша: сама по себе, без поддержки. В правой руке он держит кувшин: не собирается ли он налить из него вино в чашу? С уверенностью мы этого сказать не можем; однако вполне очевидно, что смысл этого упражнения состоит в том, чтобы преодолеть силу тяжести и манипулировать сосудами не так, как «положено»: не касаясь их пальцами, не держа их за ручки.
На другой чаше показан еще один трюк [60]:[167] на этот раз в нем задействована левая нога и стопа пирующего, на голени у него висит одежда, а на стопе балансирует остроконечная амфора. Устойчивость здесь обеспечивается тем, что пирующий присел на правую ногу и поддерживает равновесие с помощью рук. Привычные жесты и позы забыты, а тело начинает вести себя совершенно новым, неожиданным способом; и снова норма предана забвению.
60. Краснофигурная чаша; Скиф; ок. 520 г.
