Вино в потоке образов

27. Краснофигурная ойнохоя; т. н. Эретрийский художник; ок. 420 г.

Изображение на кратере, роспись которого приписывается т. н. художнику Клеофрада, примечательным образом подчеркивает параллелизм двух божественных сил.[93] На одной стороне изображен Гефест верхом на муле, которого ведет сатир; позади Гефеста – сатир, играющий на кифаре. На обратной стороне шествует Дионис, он держит в руках канфар и виноградную лозу; впереди него идет сатир-флейтист, позади – музыкант с барбитоном, подобием продолговатой лиры.

Разнообразие музыкальных инструментов, как представляется, свидетельствует о богатом звуковом сопровождении этого комоса, удивительном смешении жанров, равносильно которому лишь многообразие посуды, которую несут сатиры, изображенные рядом с ручками. С одной стороны идут трое сатиров [28 а]; тот, что слева, несет амфору, увитую плющом, а тот, что справа, – огромный волютный кратер; его лицо изображено анфас и представляет собой маску, обращенную к зрителю, которому он будто бы приветственно машет рукой, приглашая присоединиться к шествию.[94] Два сосуда – амфора и кратер – дополняют друг друга; кратер является здесь символом симпосиастического застольного товарищества, в котором растаяла обида Гефеста. Между этими двумя сатирами, несущими вино, идет третий, в руках у которого два инструмента, представляющих собой нечто вроде молотов, кузнечных орудий Гефеста. Сам Гефест несет топор. Таким образом представлена профессиональная деятельность бога, который обрабатывает размягченный огнем металл и изобретает самые разнообразные волшебные предметы, такие, например, как трон Геры. Поместив рядом две системы предметов – ремесленных инструментов и пиршественной посуды, – художник сопоставляет две технологии: одну, связанную с обработкой железа, и другую, связанную с вином. Вино часто уподобляется огню;[95] таким образом художник противопоставляет два искусства, а через них и две формы хитроумия, metis'a,[96] свойственного Гефесту, который провел Геру, и Дионису, который взял верх над Гефестом.

Этот анализ подтверждается расположением четверых сатиров, нарисованных со стороны другой ручки [28 b]. Изображение фрагментарно, но четко видно, что двое центральных сатиров танцуют, а по обе стороны от них расположены еще двое сатиров. Тот, что слева, несет бурдюк с неразбавленным вином, а тот, что справа, взвалил на себя огромные кожаные кузнечные мехи, трубка их свисает вертикально вдоль его бедра, и можно догадаться, что их деревянная рукоять находится на уровне колена следующего за ним сатира. И снова перекликаются темы симпосия и кузнечного ремесла – теперь уже через аналогию двух кожаных предметов, типологически близких и похожих внешне, которые, более того, по-гречески можно назвать одним и тем же словом, askos.[97] Также и трубка мехов, и флейта, на которой играет сатир, – обе называются авлос,[98] что еще больше сближает эти различные сферы: металлургию, музыку и винопитие.

28a. Краснофигурный кратер, т. н. художник Клеофрада, ок. 500 г.

28b. Краснофигурный кратер; т. н. художник Клеофрада; ок. 500 г.

Играя с набором предметов, художник сумел сделать так, что веселый танец сатиров стал образцовым доказательством Дионисова всемогущества. Сброшенный с Олимпа Гефест не мог быть исключен из мира богов навсегда, и его возвращение происходит через участие в комосе, которым предводительствует Дионис. Гефест пил, не зная меры, вот и попался в сети Диониса. Кстати, кратер в этой процессии напоминает о значимости товарищеского застолья, даже в мире богов.[99]

Кратер – материальный знак меры; он позволяет дозировать крепость и количество выпиваемого вина; сам Дионис говорит об этом в утраченной комедии Эвбула:

Три чаши я дарую благомыслящимВ моем застолье: первой чашей чествуемЗдоровье, а второю – наши радостиЛюбовные, а третьей – благодатный сон.Домой уходит умный после этого.Четвертая нахальству посвящается,Истошным воплям – пятая, шестая же —Разгулу пьяному, седьмая – синякам,Восьмая чаша – прибежавшим стражникам,Девятая – разлитью желчи мрачному,Десятая – безумью, с ног валящему.В сосуде малом скрыта мощь великая,Что с легкостью подножки ставит пьяницам.[100]

Но функции кратера еще шире. Будучи символом смешения и распределения вина среди пирующих, кратер является фокусной точкой пространства, олицетворяя все свойства центра, meson’a.[101] Одновременно фиксированный и неподвижный, маркирующий тесную связь между комосом и симпосием, двумя модусами товарищеского застолья, кратер позволяет конструировать разнообразные художественные пространства. Общий для всех пирующих сосуд, точка отсчета, с которой начинается циркуляция вина среди пирующих, он помещен в центре, среди компании равных друг другу симпосиастов.

29. Сигейская надпись; ок. 550–540 гг.

Таким образом, кратер становится привилегированным, престижным предметом, который сам по себе маркирует все, что в греческой культуре входит в представление о симпосии. Этот предмет роскоши, который часто делают из драгоценных металлов – из бронзы, серебра или золота,[102] встречается среди agalmata, приношений, особо приятных богам.[103] Приведем под конец еще один пример: речь идет о кратере, упомянутом в Сигейской надписи в Малой Азии.[104] Она датируется серединой VI века до нашей эры и выполнена в архаичной манере, бустрофедоном, «бычьим ходом», то есть возвратно-поступательно, слева направо, потом справа налево, на манер проведения борозды. Текст повторяется дважды, сначала на ионийском, потом на аттическом диалекте, с несколькими расхождениями. В нем говорится, что некто Фанодик принес в дар кратер вместе с подставкой и цедилкой. Это образцовое пожертвование при посвящении в гражданский статус, проходящем в пританее, то есть в общественном зале города, месте, где проходят публичные пиры, одновременно маркирует связь между посвящаемым и его согражданами и их равноправие при распределении вина.[105] Симпосий часто берет на себя функции политического пространства, метафорой которого и является. Об этом напоминает Мнесифил Афинский, товарищ и приверженец Солона, в «Пире семи мудрецов»:

Я так полагаю, Периандр, – сказал он, – что речь на пиру, как вино, должна распределяться не по богатству или знатности, а поровну меж всеми и быть общей, как при народовластии.[106]

Манипуляции

«Человек разумный идет на пир не с тем, чтобы до краев наполнить себя, как пустой сосуд, а с тем, чтобы и пошутить, и посерьезничать, и поговорить, и послушать, что у кого кстати придет на язык, лишь бы это было и другим приятно».

Так говорит Фалес в «Пире семи мудрецов».[107] Пирующие – не просто вместилища для вина; на симпосии не довольствуются одной лишь выпивкой, а сосуды не являются исключительно утилитарными предметами. Смешение вина и воды сопровождается смешением всевозможных удовольствий, приятных для зрения, обоняния, слуха. Симпосию свойственны разнообразие и общая атмосфера игры – игры на ловкость и умение держать равновесие, игры на смекалку и на память, словесные шутки, отнюдь не являющиеся монополией шутов, таких как Филипп в «Пире» Ксенофонта, или комических поэтов, как Аристофан у Платона.[108] На симпосии много играют, свободно переходя от одной затеи к другой. Симпосии можно было бы назвать местом реализации метафор и иллюзий, как поэтических, так и визуальных. Немалое число игр имеет в качестве отправной точки вино – оно перестает быть только напитком, а также сосуды – они становятся игрушками или телами, которыми манипулируют и которые, в свою очередь, могут манипулировать пирующими.

Греческие гончары работают в мастерских вместе с мастерами по терракоте; гончарное ремесло и мелкая пластика соседствуют очень тесно; иногда эти жанры объединяются и дают в результате «фигурные сосуды», которые имеют очень древнюю традицию.[109] Искусство ремесленников позволяет создавать сложные объекты, чье назначение не сводится к функции обычной винной чаши: это скульптурки, хрупкие и часто плохо сохранившиеся.

30. Коринфский фигурный сосуд; ок. 580 г.

Бывают сосуды с сюрпризами. Таков сосуд, изготовленный в Коринфе [30].[110] Он представляет собой сидящего пузатого человечка, который держит кратер. На спину толстяка накинута шкура пантеры; некоторые считают, что это сатир, но в чертах у него нет ничего гротескного или животного. Единственное, что выходит за рамки нормы, это его полнота. Необычна его поза: он сидит, протянув руки к сосуду, декорированному фризом с изображением всадников, – и как будто собирается выпить его содержимое. Эта композиция наводит на мысль о персонаже, которому не терпится утолить жажду и при этом не очень-то хочется делиться с другими, как это принято на симпосии. На дне кратера расположено отверстие, которое соединяет его с основанием, выполненным в форме круглого полого диска; фигурка тоже пустотелая и также соединена с основанием, так что кратер и туловище толстяка сообщаются между собой; если заполнить кратер жидкостью, то заполнится также и брюшко статуэтки [31]. В спине и на макушке у сидящего человечка две маленькие дырочки, через которые выходит воздух, когда жидкость заполняет туловище. Если наклонить этот фигурный сосуд назад, то все содержимое кратера перельется в туловище толстяка; теперь, если заткнуть отверстия, то доступ воздуха прекратится и жидкость останется запертой в полости, а кратер будет пустым. Если вынуть затычки из отверстий, жидкость под напором воздуха снова наполнит кратер, но будет казаться, что кратер заполняется сам по себе, автоматически. Этот забавный фокус, основанный на законах физики, делает сосуд динамичным. Он напоминает о чудесах Диониса, винных источниках или волшебных кратерах, подобных элидским, которые Павсаний описывает с некоторым скептицизмом:

Из всех богов больше всего элейцы чтут Диониса; они говорят, что бог даже посещает их праздник Фийи. Место, где они справляют этот праздник, который они называют Фийями, отстоит от города приблизительно стадиев на восемь. Сюда жрецами приносятся и ставятся в [определенном] здании пустые чаши, числом три, в присутствии горожан и случайно находящихся в городе иностранцев. На двери этого здания накладывают печати жрецы и кому угодно из присутствующих. На следующий день они имеют право осмотреть и признать свои печати, и после этого, когда они войдут в помещение, они находят эти чаши полными вина. Правильность этого рассказа под клятвою подтверждают самые уважаемые из элейцев, а с ними и иностранцы, так как сам я был здесь не во время этого праздника. Равным образом и жители острова Андроса говорят, что и у них раз в каждые два года в праздник Диониса само собой течет вино из храма Диониса. Если надо верить этим утверждениям эллинов, но надо бы принять за истину и рассказы, которые сообщают эфиопы, живущие за Сиеной, о «столе солнца».[111]

С каким бы недоверием Павсаний ни относился ко всему вышеизложенному, но разве можно всерьез усомниться в том, что Дионис приложил к этому свою руку!

31. Коринфский фигурный сосуд: в разрезе.

32. Чернофигурная клепсидра; ок. 500 г.

На примере других сосудов можно увидеть, как умело гончары применяли некоторые элементарные физические законы, связанные с вакуумом и давлением. Во фрагменте стихотворения Эмпедокла, философа V века, дыхание сравнивается с движением воздуха и воды в клепсидре, которой манипулирует девочка:[112] речь идет о закрытом сосуде, в днище которого проделан ряд отверстий; ручка сосуда располагается сверху и представляет собой полую дугообразную трубку с маленькой дырочкой наверху, которую можно заткнуть большим пальцем [32].[113] Если оставить отверстие открытым, то сосуд, погруженный в жидкость, наполнится, а воздух из него уйдет. Теперь, если заткнуть отверстие, то жидкость можно переносить – не опасаясь, что она протечет через решетчатое дно до тех пор, пока отверстие в ручке закрыто. Таким образом, совершив простое движение пальцем, можно выпустить жидкость из сосуда. Сосуд представляет собой что-то вроде лейки, и его использование, по всей вероятности, не связано с употреблением вина, зато хорошо демонстрирует, как изобретательно аттические ремесленники применяли законы гидравлики.

33· Чернофигурная закрытая чаша; ок. 510 г.

34. Чернофигурпая амфора-псиктер; внешний вид и разрез; ок. 530 г.

Их мастерство проявило себя и в изобретении других типов симпосиатических сосудов. Прежде всего мы имеем в виду закрытые чаши; у этих сосудов есть неснимающаяся крышка, закрывающая чашу почти полностью и оставляющая только небольшую луночку, через которую можно пить. Крышка может быть украшена различными сценами, расположенными по кругу или в медальоне. Так, вокруг горгонейона мы видим нескольких атлетов, сопровождаемых флейтистом, которые направляются к человеку, увенчивающему победителя [33а].[114]· Налить в такой сосуд вина обычным способом, сверху, невозможно; на самом деле у этой чаши полая ножка, которая проходит внутри, поднимаясь до самой крышки [33b]. Если опустить эту чашу в кратер, она заполнится вином через ножку; если вынуть ее оттуда и поставить горизонтально, то опорожнить ее можно будет только одним способом – выпив вино через лунку. Нельзя ни узнать, что в нее налито, ни расплескать налитое, если пить на ходу. Так что горло у комаста точно не пересохнет.

Есть сосуды с полыми ножками, которые можно заполнить небольшим количеством жидкости; и снова отверстие позволяет контролировать жидкость внутри этих резервуаров с сюрпризами: передавая чашу, открываешь отверстие, и жидкость проливается на соседа. Кружка «напейся – не облейся» вовсе не современное изобретение![115] Иногда в полой ножке оставляют несколько керамических шариков, и если чашу потрясти, она зазвучит как погремушка;[116] винная чаша становится музыкальной.

Наконец, гончары оттачивают свое мастерство, изготавливая сосуды с двойными стенками, которые позволяют сохранять вино прохладным. Так, одна амфора сделана из двух вставленных один в другой резервуаров; у сосуда два горлышка, одно на плече, другое рядом с ножкой: такое устройство позволяет опорожнять внешний резервуар, к которому нет доступа через верхнее отверстие. Во внутренней части сосуда вино можно сохранить прохладным, если заполнить внешнюю часть ледяной водой. Такая амфора-холодильник (псиктер) свидетельствует о том, какой утонченности к этому времени, ко второй половине VI века, достигла культура аттического симпосия.[117]

Виртуозность гончаров проявляется и в совсем ином направлении. Они создают не только сосуды с двойным дном или с сюрпризами, но также сосуды в виде животных или различных персонажей. Вот, например, сатир, скрючившись, сидит на винной амфоре и держится за ручки, будто боится свалиться с верхового животного [35]» его поза напоминает позу сатира, едущего верхом на птице-фаллосе [26]. На спине у сатира находится горлышко питьевого сосуда, на котором представлена мифологическая сцена. Гермес, изображенный рядом с пальмой, присутствует при сцене борьбы Геракла и Аполлона за дельфийский треножник.[118] Не знаю, стоит ли причислять этот сосуд или статуэтку к смешанным изделиям подобного типа. Амфора, на которой сидит сатир, перестает быть сосудом, теперь это средство передвижения, а сама статуэтка становится подставкой для сосуда: пирующий с удивлением открывает двойную функцию подобного предмета, который одновременно является и сосудом с вертикальной ручкой, и статуэткой, изображающей комичную сценку о том, какое применение сосудам находят сатиры.[119]

35. Фигурный сосуд, ок. 510 г.

36 Фигурный сосуд, в манере Евфимида, ок 510 г.

А вот еще одна статуэтка, к сожалению, сохранившаяся лишь во фрагментах [36].[120] По всей видимости, она представляла собой осла с вьюком, закрепленным на спине с помощью двух широких подпруг. Этот вьюк в действительности является горлышком винного сосуда; часть украшавшего его изображения сохранилась: симпосиаст, присевший человек, ноги персонажей и ноги барана. В ногах у осла, на пластинке, соединяющей ноги животного, присел пирующий, поднимающий винный сосуд. Осел, дионисийское животное par excellence, включается в удивительную визуально-изобразительную игру: вьюк становится функциональным предметом, винным сосудом; орнаментальная фигура в ногах у осла отсылает к комосу с его динамикой. Через ряд метафорических сдвигов (вьюк – сосуд, статуэтка – саморепрезентация пирующего), достигается характерный для изделий такого типа эффект иллюзии и смысловой двойственности. Эстетическая составляющая (имитация реальности) и функциональная составляющая (подставка для винного сосуда) слиты здесь воедино.

Можно было бы без особых натяжек сопоставить эти наблюдения со знаменитым панегириком Сократу, произнесенным Алкивиадом в «Пире» Платона:

Хвалить же, друзья мои, Сократа я попытаюсь путем сравнений. Он, верно, подумает, что я хочу посмеяться над ним, но к сравнениям я намерен прибегать ради истины, а совсем не для смеха.

Более всего, по-моему, он похож на тех силенов, какие бывают в мастерских ваятелей и которых художники изображают с какой-нибудь дудкой или флейтой в руках. Если раскрыть такого силена, то внутри у него оказываются изваяния богов.[121]

Предмет, о котором говорит Алкивиад, представляющий собой что-то вроде ящика в виде Силена, не вполне идентичен тем, которыми мы сегодня располагаем, но он из той же категории ремесленных скульптурок и так же, как и они, обладает смысловой двойственностью, создает иллюзию, является не тем, чем кажется, и внешний вид его обманчив. Сократическая иллюзия приводит к философской истине. Наши фигурные сосуды скромнее: с виду скульптурные части этих маленьких сосудов представляют собой выразительные сценки, а истина – скрыта в вине, которое они содержат внутри.[122]

37.· Чернофигурная чаша; в манере т. н. художника Лисиппида; ок. 520 г.

38. Краснофигурная чаша; ок. 510 г.

Менее изощренным образом гончары также обыгрывают другое свойство посуды, придавая сосудам форму тел. Так же как в нашем словаре есть анатомические термины, применяемые к посуде – мы говорим «горлышко», «брюшко», «плечо», «ножка», «носик» сосуда, – в греческом существуют «ушки» (ota) как обозначение ручек, «голова» сосуда (kephale), «лицо» (prosopon) и «губы» (cheile); фиалы для возлияний имеют «пупок» (omphalos).[123] Эти анатомические параллели подчас получают предметное воплощение – и вербальная метафора реализуется. Так, нам известно несколько примеров сосудов в форме стопы или фаллоса;[124] в других случаях ножка чаши может быть заменена на фаллос [37].[125]· Обходиться с подобным объектом как с простой чашей становится нелегко; возникающая анатомическая иллюзия превалирует над утилитарной функцией сосуда, и пирующий, поднося его ко рту, демонстративно включается в эротическую игру. А так как лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, то для подтверждения нашего анализа будет достаточно обратиться к изображению на чаше [38],[126] где подобным сосудом манипулирует обнаженная женщина в позе пирующей.

Таким образом, игра с метафорами ведется на всех возможных уровнях; так же как тело становится сосудом, сосуд превращается в тело. Подобие между симпосиастом и сосудом разрабатывается и в другом направлении. Обратите внимание на то, что сосуд, снабженный фаллосом [37]» декорируется глазами, между которыми располагается маска сатира с остроконечными ушами [25]· Фронтальное изображение лица сатира нередко встречается в вазописи [26] и производит – если пирующий останавливает на нем свой взгляд – гипнотический эффект, который является одной из примет дионисийского мира.[127] В данном случае этот эффект удваивается из-за присутствия пары глаз, обрамляющих лицо сатира, которые превращают наружную сторону чаши в маску, покрывающую лицо симпосиаста. Таким образом, чаша есть одновременно и сосуд, и защита от дурного глаза.

39· Краснофигурный канфар, ок. 440 г.·

40. Канфар с росписью по белому фону; ок. 480 г.

Однако творческое использование анатомических «возможностей» пиршественной посуды на этом не заканчивается. Существует значительное количество фигурных сосудов в форме головы человека или животного. Лев, орел, олень, кабан, собака, осел – дикие и домашние животные, весь спектр привычной грекам фауны задействован в «животной серии».[128] В отношении человека выбор представляется значимым: мы не обнаружим ни единого индивидуального портрета, но одни лишь жанровые типажи; не встретятся нам, за исключением Диониса и Геракла, и божественные персонажи; изображаются исключительно женщины, чернокожие (как мужчины, так и женщины), азиаты, сатиры. Чаще всего сосуды выполнены в форме одной головы [39][129] или двух, сцепленных между собой затылками и контрастирующих, как, например, пара [40],[130] состоящая из черной и белой женщин. Единственный, кто не представлен в этой системе, – «правильный» белый мужчина; судя по «антропологии» пластических сосудов, мы имеем дело со стремлением определить – от противного – пирующего грека и противопоставить его всем прочим, кем он сам не является. Как мы уже заметили, практика винопития дает, помимо прочего, опыт инаковости; данная серия сосудов, как представляется, подтверждает эту точку зрения и еще раз «проговаривает», на свой собственный манер, высказывание, которое приписывается философу Фалесу:

…будто бы он утверждал, что за три вещи благодарен судьбе: во-первых, что он человек, а не животное; во-вторых, что он мужчина, а не женщина; в-третьих, что он эллин, а не варвар.[131]

41. Краснофигурная чаша; Ольт; ок. 510 г.

42. Чернофигурная ойнохоя; т. н. художник Талеида; ок. 550 г.

Типично греческая антропология, идущая путем последовательных исключений.[132] На симпосии она проявляется через пиршественную посуду: встреча пирующего с сосудом рождает смыслы.

Игровое взаимодействие между пирующим и сосудом также может строиться на диалоге, который становится возможным благодаря обычаю надписывать сосуды. Нам уже представился случай прокомментировать некоторые надписи, сопровождающие фигуративные изображения. Иногда они не связаны с контекстом, как, например, приветственные возгласы типа kalos или подписи художников, но чаще всего они состоят в непосредственной связи с персонажами, называя или дополняя их. Бывает, что они также передают реплики изображенных персонажей[133] [19, 21, 25, 9, 18, 27, 25].

Две обнаженные женщины полулежат, откинувшись на подушки [41].[134] Одна играет на флейте, а другая, та, что справа, держит нечто вроде стакана и протягивает своей подруге чашу. Мы читаем надпись, вписанную в поле изображения справа налево, по направлению жеста пирующей: pine kai su, «выпей и ты». Надпись поясняет динамику изображения: передача чаши сопровождается предложением выпить; вино ходит по кругу, как то и должно, а вместе с ним и речь.

Подобное предложение снова встречается на чернофигурном сосуде [42].[135] На нем изображены двое сидящих персонажей: слева флейтист, напротив него мужчина в венке из плюща, в руках у которого большой кратер. Как следует из наклонной подписи, его зовут Dionsios, «Дионисий»; это не бог, это человек, чье имя образовано от имени бога. Вертикально по краям изображения идут две надписи: слева начало подписи taleßdes epoiesen), «Талеид сделал меня», а справа эротическое восклицание neokleides halos, «Неоклид красив». Между лицами справа налево читаем: khaire kai pie, «веселись и пей».

44. Чернофигурная чаша; ок. 550 г.

43. Чернофигурная чаша; гончар Никосфен; ок. 530 г.

Надпись можно понять двояко, в зависимости от того, в какой интерпретационный контекст ее поместить; это может быть, как в предыдущем примере, передача слов пирующего, с которыми он обращается к флейтисту, и тогда фраза прочитывается в контексте представленной сцены. Или же, если эта надпись не дополняет изображение, а просто располагается на сосуде как таковом, речь будет идти о жанровой надписи, типа подписи или приветственного возгласа; в этом случае надпись не внутрииконическая, она обращена от сосуда к пирующему. Расположение и ориентация надписи от одного лица к другому заставляет думать, что это передача диалога. Однако художник хорошо сознает, что сосуд является не только полем для текста, но и носителем изображения: на сосуде, который держит пирующий, читаем начало надписи kalias ka(los), «Калий красавец». Мы видим, как на этом сосуде сосуществуют надпись маргинальная, выключенная из изображенной сцены, neokleides kalos, и надпись того же типа, kalias kalos, включенная в сцену. Изображение и надпись сочетаются на этом сосуде весьма изощренным образом, и переходы от одного плана к другому сделаны очень искусно.