Странница в ночи

— Кто вы? — спросила она, резко повернувшись к нему, и в этот момент что-то произошло. Резкая боль заставила ее закричать. Согнуться.

Она упала на пол, ничего не видя перед собой, кроме черного облака, все больше и больше поглощающего ее сознание.

* * *

Я набрала номер Нины Шлендорф-Потыриной и была приятно удивлена.

Низкий голос после того, как я представилась, сказал:

— Ах, да. Сашенька Данич. Мне сказал Юрий Аристархович, что вы будете звонить, вот только зачем вам это, я не поняла.

— Видите ли, я пишу книгу о старых преподавателях нашего университета, — не моргнув, соврала я. — Меня интересует их судьба, творчество… Ведь, насколько я знаю, ваш отец был одним из лучших в плеяде деятелей филологии?

Ой, мамочки! Ну и перл у меня получился!

— Ну хорошо. Давайте встретимся. Постараюсь вам помочь чем смогу. Тем более, как я поняла из заверений Юрия Аристарховича, вы — не типичный представитель этого поколения, помешанного на деньгах и сексе…

Я призадумалась и решила, что здесь я не совру — ни на деньгах, ни на сексе я действительно пока еще не помешалась. Может, потом они и произведут на меня такое негативное воздействие, но сейчас, по счастью, я произвожу положительное впечатление. Впрочем — не считая моей порочной страсти к тайнам, загадкам, старофранцузскому языку и Франсуа Вийону. Этого тоже достаточно, чтобы общественное мнение посчитало меня не вполне нормальной.

Положив трубку, я задумчиво посмотрела на Ларикова и ни с того ни с сего брякнула:

— А еще мне почему-то не нравится Виктор Сергеевич.

Заинтересовав Ларчика подобной инсинуацией, я встала и пошла к выходу.

— Почему он тебе не нравится? — закричал мне вдогонку мой озадаченный шеф. — Ты объяснить не хочешь?

— Не могу, — честно призналась я. — То есть сначала он мне нравился, а теперь что-то произошло в моей душе, и его образ начал вызывать неприятные ощущения. И с чем это связано, я пока еще не пойму. Что-то в его поведении меня напрягло, а вот что, не могу вспомнить.

В это время в дверь позвонили. Я открыла. На пороге как раз стоял Виктор Сергеевич и обаятельно улыбался.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — буркнула я. — Похоже, вы станете богатым. А сейчас простите, я ужасно спешу…

Оставив Виктора Сергеевича в приятном предвкушении богатства и абсолютном неведении, откуда оно должно на него свалиться, я отчалила и в быстром темпе понеслась по улице, туда, где останавливался трамвай, призванный отвезти меня к дому Нины Ивановны Потыриной-Шлендорф.

* * *

Оля Синицина опаздывала. Как всегда. Она уже предчувствовала, какую проповедь сейчас услышит от вредины Тани.

— Уф! — выдохнула она, влетая в вестибюль. Столкнувшись с каким-то дяденькой, она привычно, не поднимая глаз, пробормотала:

— Простите…

— Смотреть надо, — грубо ответил ей мужчина. Она была готова поклясться, что уже налетала на него, и точно так же он ей ответил и в тот раз.

Подняв глаза, она удивилась еще больше. Потому что он поспешно отвернулся и, оттолкнув Ольгу, помчался к стоявшей неподалеку машине. Оля в машинах не разбиралась, зато у нее была исключительная память на номера. «Два-семь-три-пять Тар». Она почему-то повторила эти цифры, провожая взглядом этого странного дядьку, поспешно влезшего в машину и рванувшего с места с такой скоростью, как будто он собирался обставить Шумахера на гонках и решил немного потренироваться перед этим.

Пожав плечами, любопытная Оля поднялась на свой этаж и остолбенела.

Прямо перед дверью в класс лежала Татьяна Витальевна.

— Вам плохо? — спросила Оля, чувствуя, как в душе поднимается отвратительное чувство паники.

Татьяна ничего ей не ответила, смотря прямо на Олю жуткими, пустыми глазами.

— Татьяна Витальевна, — тихо повторила Оля, делая шаг в ее сторону. — Вам плохо?

Она очень осторожно подошла еще ближе, нагнулась и дотронулась до руки Татьяны. Рука безжизненно упала, а пальцы Оли мгновенно окрасились чем-то красным и липким.

— О господи, — выдохнула Оля. — Кровь… Кровь…

Оля почувствовала, что все перед ней закружилось, ее начало тошнить, и она заорала:

— Мамочки!

Потому что Татьяна Витальевна была мертва и, что еще хуже, убита. И Оле было так страшно, что она кричала до тех пор, пока из класса не высыпали ничего не понимающие будущие «топ-модели».

Только тогда Оля позволила себе расслабиться и хлопнулась в обморок, еще различая крики:

— Позвоните в «Скорую»! Вызовите милицию!

— Два-семь-три-пять, — пробормотала Оля, но ее никто не слышал.

* * *

Я в это время шла в совершенно безмятежном состоянии, не помышляя ни об убийствах, ни об опасностях, спокойно рассматривая вывески с иностранными буковками, которыми отчего-то пестрели теперь наши родные улочки.

Самым гадким в этой истории было отсутствие подозреваемого: тут были неприятные типы, но никакого видимого повода совершать нападение на меня в «офисе», покушение на молодого Баринова и убийство старушки у них не было. И еще Виктор Сергеевич, который вдруг ни с того ни с сего перестал мне нравиться. И не нравился мне все сильнее и сильнее.

Можно было подозревать самого Володю, который при нашей коротенькой встрече показался мне абсолютным тюфяком, совершенно не заслуживающим этакого расположения судьбы, но это тоже не повод, чтобы уличить его в совершении всех вышеназванных злодеяний.

Разве что они напали на меня вдвоем с Виктором Сергеевичем.

Надели маски и решили так глупо развлечься.

Подойдя к подъезду, на двери которого виднелось плохо стертое свидетельство огромной любви здешних тинейджеров к группе «Мумий-тролль», я остановилась, и любой нормальный человек принял бы меня со стороны за полную идиотку, потрясенную этой надписью.

Дело в том, что меня только что пронзила одна небезынтересная мысль, от которой меня бросило сначала в жар, а потом в холод.

Мысль эта была напрямую связана с Виктором Сергеевичем.

А именно — сейчас мне показалось, что он прекрасно знал, что я в ванной, поэтому и не открыл дверь. И вообще — с чего бы ему было расхаживать на цыпочках?

Не искал ли он эту чертову розовую папку сам, а если искал, то зачем?

Твердо решив высказать все свои подозрения Ларчику, как только вернусь, я открыла дверь и вошла в темный подъезд. Поднявшись на два марша, остановилась.

Меня явно ждали — дверь с табличкой «Потырин Иван Евграфович» с изысканными виньетками была приоткрыта.

— Нина Ивановна? — тихо позвала я, пройдя в темный коридор, пропитанный специфическим запахом старых квартир.

Ответом мне было молчание. Я почувствовала «дыхание опасности на своем обветренном лице», во всяком случае, мне стало как-то очень не по себе.

Пройдя по узкому коридору, я обнаружила за одной из дверей маленький луч света. Решив, что мне надо двигаться именно в этом направлении, я пошла туда.

Надо сказать, Нина Ивановна жила оченно неплохо, во всяком случае, квартира была огромной. Я даже устала идти по этому нескончаемому коридору. И зачем он ей, одной, такой длиннющий?

Наконец я открыла дверь и остановилась на пороге. Самые мерзкие предчувствия начали роиться в моей голове.

Нина Ивановна — если это была она — сидела в кресле, запрокинув голову и широко открыв рот.

Я отступила на несколько шагов назад. Мне показалось, что она мертва.

На меня нашло какое-то жуткое оцепенение. Поэтому я как зачарованная смотрела на ее лошадиное лицо с огромными передними зубами, и отчего-то мне было так ее жалко из-за этого уродства, что я была готова зарыдать от такой несправедливости.

В этот момент она обманула мои ожидания. Потому что из ее груди вдруг раздался всхрап, от которого я подпрыгнула, она дернулась и, открыв глаза, уставилась на меня.

— Вы — Саша Данич, — констатировала она радостно давно известный мне факт. Хорошо, что я сообразила оставить открытой дверь. Как знала, что засну.

Я могла бы поспорить с ней относительно дурной привычки оставлять настежь дверь, если решила вздремнуть. Но, глядя на упрямо сжатые губы сей дамы, поняла, что спорить с ней абсолютно бесполезно — Нина Ивановна явно не относилась к категории людей, которых можно было переубедить в чем-либо.

— Ну-с, так с чего начнем? — осведомилась она у меня, разливая чай. — Надеюсь, вы станете писать не о моем отце.

При этих словах она задрала голову и оглушительно захохотала, обнажая свои крупные зубы. Почему ее так развеселило упоминание о Иване Евграфовиче, не знаю. Я заинтересовалась этим фактом, хотя и не показала виду.

— Простите? — спросила я ангельским голосом. — Вы, наверное, считаете, что про вашего папу и так было написано очень много и я с этим не справлюсь?

— Да нет, — махнула она рукой. — Просто я поражаюсь, какие вы все наивные… Не был мой отец никогда большим специалистом по мертвым языкам. Тщеславным — да. Но о мертвых либо хорошее, либо ничего. Правда, меня эта поговорка всю жизнь бесила своим безграничным лицемерием!

Она так грохнула по столу чашкой в сердцах, что я вздрогнула, испуганно уставившись на ни в чем не повинный фаянс. Слава богу, чашечка устояла перед гневом своей владелицы.

— Так что давайте договоримся, что вас интересует — правда или ложь?

— Правда.

— Что ж… Так вот вам правда — я любила своего отца, потому что он был жертвой никчемной присказки — что ничто непременно должно стать чем-то. Иначе — плохо дело. Вот он и вылазил из кожи, чтобы стать этим «чем-то». Моя мать тоже стала жертвой этого глупого стремления. Она-то была профессорской дочкой. Тогда состоялся первый акт купли-продажи. Поскольку за моего папу она вышла, чтобы спасти своего отца от неминуемой гибели. И всю жизнь страдала от него, точно так же, как потом страдала я. Нет, он не был совсем плохим человеком. Просто система моральных ценностей у него была, как у большинства, немного деформированной. Он — как бы это выразиться? Умел оправдывать себя в своих же собственных глазах.

Она прервалась и, заметив мои удивленные глаза, рассмеялась:

— Вы, наверное, удивлены? Я не произношу панегириков в его честь… Хорошо, раскрою вам тайну…Вы были влюблены в детстве?

Я кивнула.

— Значит, неплохо помните, как это бывает. Он кажется тебе совершенным. Красивый, благородный, умный — и какая беда, что на сорок лет тебя старше? Семилетние барышни не обращают внимания на это. Когда он приходил к нам, я забиралась к нему на колени и, не скрывая восторга, млела от счастья, пользуясь привилегиями своего нежного возраста…

— Как его звали? — тихо спросила я, уже предчувствуя ответ.

Она покачала головой.

— Об этом потом. Сейчас я вам объясню, почему я так противоречиво отношусь к своему отцу. Только это не для печати, хорошо?

— Вы можете это не рассказывать, — поспешила я. — Не все тайны можно и нужно раскрывать.

— Саша, я ведь одинока. Только Бог да я. Как вы думаете, кому, кроме вас, интересны бредни семидесятилетней старухи? Да еще о своей младенческой любви… Я всю жизнь была дочерью Потырина, не смея даже отказаться от этой фамилии. Разговаривать сама с собой? А потом тебя упрячут в психушку, потому что даже вот эта паршивая квартира кому-то нужна — чтобы сделать евроремонт, и… Ладно, не будем об этом. У вас хорошая мордашка — располагающая к откровенности, я бы сказала. И я очень рада, что эту книгу собираетесь писать именно вы, потому что я устала от юных приспособленцев, не смеющих возразить, или — наоборот, от людей, делающих себе состояние на чернухе. Ни тем, ни другим я не скажу больше ни слова…

Она махнула рукой.

Потом некоторое время помолчала и вдруг выдала фразу, заставившую меня напрячься.

— Саша, вы когда-нибудь слышали о Михаиле Баринове?

Глава 6

Оля уже устала. Сначала она как заведенная отвечала на вопросы одного следователя, потом явился другой, и все началось заново. От всех этих треволнений в ее голове случилась полная неразбериха, и она уже не могла вспомнить этот номер машины, то ли три-семь-пять, то ли наоборот. Ее уже начинало тошнить от вопросов: как это произошло и не видела ли Оля еще кого-то.

Так что когда ее вызвали с урока, она чертыхнулась, увидев перед собой спину нового «любопытного». Надо же — какая эта Татьяна Витальевна была знаменитая, сколько народу ею интересуется!

Новый показался Оле знакомым, во всяком случае, ей так показалось. Вроде бы где-то она эту физиономию уже видела. Впрочем, в такой день, как сегодня, ничего удивительного. Сначала труп, потом куча дядек с вопросами. Они кого хочешь сведут с ума, не то что Олю.

И откуда она знает, почему не было слышно выстрелов? С глушителем был пистолет, наверное…

Они, кстати, тоже потом так решили. И этот дядька уж совсем был Оле непонятен.

— Я же все-все сказала… — недовольно пробормотала Оля.

— Но ведь не мне. Я частный детектив.

Он обаятельно улыбнулся, и Оле опять показалось, что лицо у него определенно знакомое. Видела она его уже однажды!

Он протянул ей какую-то ксиву, которую Оля просмотрела без особого интереса, только выяснила, что его зовут Виктор Сергеевич Воронов, и так как она никогда подобного имени раньше не слыхала, она решила, что просто у него типичное лицо. И стала вспоминать, на какого же артиста он так похож.

— Знаете, — вздохнула Оля, — я не могу назвать это самым приятным воспоминанием моей жизни. У меня от этих ваших «экскурсий в прошлое», если честно, тошнота начинается.

— Понимаю, — усмехнулся он. — Но давайте все-таки еще чуть-чуть помучаемся. Потому как очень важно найти убийцу… Вы ведь хотите, чтобы убийцу Татьяны Витальевны нашли?

Оле, безусловно, этого хотелось. Хотя бы потому, что она оказалась вроде как невольным свидетелем, а из книжек и фильмов Оля вынесла бесценную информацию, что сразу после запланированной жертвы убивают как раз свидетеля. Причем вначале этого бедолагу выслеживают, караулят. А Оля не собиралась пока расставаться с юдолью земной, пусть даже и полной страданий, и поспешно согласилась:

— Ладно. Только вы в этой очереди последний. Скажите, чтобы после вас не занимали.

Он рассмеялся.

— Хорошо, так и сделаем. Вы упоминали человека, который грубо вас толкнул и потом уехал на машине.

— Собственно, толкнула его я, а он просто грубо мне ответил. И вообще он ужасно спешил. А номер машины я сейчас не помню — у меня в голове полная каша. Может, попозже все придет в порядок.

— А как он выглядел?

— Противный, — выдала Оля. — Совершенно мерзкий тип. Лицо у него было квадратным и майка дурацкая с «Титаником». Как у малолетки…