Король-Лебедь

Отто доставили в замок, где его тут же осмотрел придворный лекарь. К удивлению секретаря, он сообщил, что Его высочество, должно быть, перебрал лишнего. При этом он намекнул на то, что нет ничего удивительного в том, что принц немножко набрался, так как, должно быть, они с королем помирились и выпили мировую.

Как ни пытался несчастный фон Блюм объяснять и доказывать, что от принца почти не пахло спиртным, то есть многим меньше обычного, доктор только рукой махнул, прописав Его высочеству как следует выспаться.

Отто проспал десять часов кряду, а когда проснулся, сразу же велел отвезти его в Мюнхен. С того дня он был поглощен идеей поиска тайного грота Венеры, через который можно попасть в мир, прекраснее которого нет на всем белом свете.

Под любыми предлогами он отказывался встречаться с братом, так как боялся, что тот прослышит о его поисках и начнет чинить препятствия.

Когда ему казалось, что он начинал нащупывать след таинственного входа в иной мир, Его высочество устраивал пир, приглашая всех своих друзей на прощальную, как он это называл, вечеринку.

Когда план проваливался и принц вновь оказывался в тупике, он вспоминал как–то рассказанную Людвигом историю о короле Ричарде Львиное Сердце, который шел к Монсегюру, но в последний момент волшебная крепость, в которой хранился Грааль, обернулась для несчастного и его рыцарей пленом в замке Дюрштайн.

В том же несчастливом 1868 году скончался бывший магистр ордена Святого Георгия дед Людвига и Отто – бывший король Баварии Людвиг Первый. Он отошел тихо и безмятежно, прожив жизнь, как он сам того и желал, по велению сердца и благородных стремлений. Он любил, был любимым. Пожертвовав короной ради любви или химеры, он много путешествовал, занимался живописью и архитектурой. И, наконец, он исполнил цель своей жизни – встретил мессию красоты и гармонии, посадив его на баварский престол и сделав магистром рыцарского ордена.

Магда

В день, когда Отто удостоился чести лицезреть даму Эсклармонду и затем бросился в воды Шванзее, старая Магда чуть не лишилась жизни от страха и отчаяния. Много раз во сне она видела одну и ту же картину. Два человека, оба одетые в сюртуки и шляпы, идут по берегу озера. Правда, во снах это было Шванбергское озеро. Садятся на скамейку, какое–то время беседуют о чем–то, после чего один из них – Магда знала, что это ее Людвиг, вскакивает и бежит к озеру. Где исчезает в его водах, которые смыкаются над его головой.

В следующее мгновение на поверхности воды появляется белый лебедь. Этот сон преследовал старую ведьму с того самого дня, когда ее замерзшую и больную нашел король. И вот теперь, гуляя по королевскому парку, где ей официально было разрешено оставаться и даже по желанию питаться на кухне, Магда увидела двух мужчин, одетых так же, как и в ее сне. Она не разглядела экипажа, но явственно увидела, что один из мужчин вдруг припустил к озеру и бросился в воду.

Испугавшись, что она видит смерть своего друга и покровителя, Магда закричала, тут же потеряв сознание. Ее нашли через несколько часов, после того как кронпринц был осмотрен врачом в замке. Зная о странной привязанности короля к старой и безобразной нищенке, старуху уложили в людской, где ее осмотрел личный врач Людвига. Услышав о случившемся, к удивлению прислуги, в Берг прискакал сам король, он спешился, бросив поводья подбежавшему к нему мальчишке, и тут же помчался в людскую, где упал на колени перед едва пришедшей в себя женщиной.

Услышав о причине, повергшей Магду в столь плачевное состояние, Людвиг разрыдался и затем потребовал, чтобы старуху немедленно отправили в госпиталь для ветеранов, который содержался орденом Святого Георгия. Там она пробыла несколько недель, после чего была доставлена в карете в Берг, где старую колдунью ждала приготовленная для нее комнатка.

Но Магда не прижилась в новых для нее условиях, и, немного оправившись после перенесенного удара, она упросила короля разрешить ей вновь поселиться в пещере, где они впервые встретились. Не помогли ни разумные доводы, ни просьбы Людвига, который откровенно опасался за здоровье старой женщины. Магда согласилась лишь с тем, что если вдруг она не сумеет сама раздобыть хворост или заболеет, она вернется в свою комнату в замке, где будет находиться столько времени, сколько пожелает.

Ничего не поделаешь, Людвигу пришлось согласиться со старой женщиной, дружбой которой он искренне дорожил и в советах которой нуждался.

* * *

– Забавно. Когда карлик Миме и его воспитанник Зигфрид, вооруженный вновь ожившим Нотунгом, отправились в лес, Миме велел Зигфриду убить для него дракона, который лежал и охранял золото Рейна. Зигфрид сразился с чудовищем и победил его. Капля драконьей крови попала ему в рот, и Зигфрид тут же научился понимать слова животных и птиц, что помогло ему узнать о том, что на скале, окруженной огнем, спит волшебным сном дочь Вотана валькирия Брунгильда. Зигфрид явился к ней и, пройдя сквозь пламя, пробудил Брунгильду своим поцелуем. А я, несчастное существо, однажды думая о Зигфриде, забрел к черной от дыма и копоти пещере и нашел в нем не Брунгильду, а тебя, Магда.

– Так что же вы, герой, тогда не поцеловали меня в сахарные уста? Быть может, ваш поцелуй сделал бы меня молодой и красивой? – засмеялась в ответ Магда.

– Мой поцелуй? – Людвиг почесал в затылке, разглядывая уродливое лицо ведьмы. – Что ж, если тебе это поможет, я готов сделать все, что будет от меня зависеть, – его лицо при этом сделалось таким серьезным и решительным, что Магда невольно попятилась от своего короля. – Но тебе, милая Магда, придется тогда подтвердить перед моей дамой, что я сделал это исключительно с врачебной точки зрения, не то…

– Что вы, что вы, не стоит… – замахала на него руками ведьма. – И не просите! Стану я целоваться с первым попавшимся королем!

Грот Венеры

Грот Венеры – тайный павильон Людвига. То есть тайным он только назывался. Людвиг велел построить его лично для себя, взяв за основу «Голубой грот» на Капри, но впоследствии изменил проект, сделав его больше напоминающим декорации первого акта «Тангейзера».

Небольшое, совершенно неподвижное озеро с ладьей в виде раковины Венеры, в которой любил плавать Людвиг. Огромная картина у задней стены, повторяющая задник в придворном театре. Живописные скалы и сталактиты, увитые гирляндами из роз – цветами Венеры.

За скалой совершенно невидимый для короля и его призрачных гостей размещался оркестр. Звуки музыки Вагнера ублажали слух короля, когда он обедал за столом, сделанным из искусственных кораллов, или громко беседовал со своими гостями. Жанна Д’Арк, маркиза Помпадур, Луиза де Лавальер посещали его в гроте Венеры, наслаждаясь вместе со своим избранником радостью смертной жизни. Людовик Четырнадцатый, Филипп Второй, Парсифаль – все они были его гостями.

Проклиная Людвига за необходимость играть в столь сырых условиях и исподволь попивая недорогой коньяк из фляжек, музыканты то и дело прислушивались к громкому и одновременно мелодичному голосу короля. А он рассказывал об интереснейших вещах, был остроумен и находчив. Как хотелось, отложив инструмент, слушать его. Как хотелось встать и выйти навстречу Королю–Лебедю, для того чтобы стать его другом. Если божества вообще способны на дружбу.

Но музыканты продолжали играть, а Людвиг декламировать стихи и произносить тосты за здравие присутствующих.

Как хотелось выглянуть из–за скалы, чтобы убедиться, что он не один. И тут самое странное. До тонкого слуха музыкантов доносились другие голоса. Они слышали смех дам, звон бокалов и бряцанье брони.

Вдруг они начинали явственно понимать, что они действительно играют на королевском приеме в подводном дворце. Сообразно с нарастающими звуками музыки менялось освещение грота, превращая искусственные сталактиты в скалу Лорелея в страну грез.

Время от времени королю доставляли прямо в грот Венеры почту. При этом лакей не смел сам обойти озеро и подать письма королю. Пленник грота Венеры должен был приплыть к нему на ладье. Иногда посыльному приходилось ждать часами, бывало что король уже поджидал его на берегу, любуясь со стороны эффектом, производимым сотнями электрических лампочек.

Едва только появилась первая электрическая лампочка, как баварский король повелел украшать ими свои дворцы, замки и даже парки. В каждом замке было во множестве динамо–машин, работавших в интересах короля и на благо красоты днем и ночью.

Находясь под строгим надзором, брат Отто слезно умолял Людвига допустить его в грот Венеры, где, по его же словам, он был готов умереть на месте, пораженный невероятным зрелищем, о котором так много говорили и писали в прессе.

– Пусть лучше живет, – бросал очередное слезное послание младшего брата в шапку посыльного Людвиг. – К чему мне здесь труп? Тем более труп наследника престола! Пусть сперва откажется от самой мысли о смерти, и тогда… а впрочем, не надо ничего ему передавать. Скажите только, что я всем сердцем желаю скорейшего его выздоровления.

Великое объединение Германии

Новый приезд Вагнера оказался на редкость удачным, так как никакая другая публика не была столь приучена к его творчеству, как баварская. Что же касается короля, он был счастлив, потому что получил возможность вновь заключить в объятия старого друга. В то же время он был уже не столь юн и наивен и прекрасно понимал, что золотой век их дружбы прошел, и за встречей неминуемо последует расставание.

Эти мысли отравляли его существование. Подобно человеку, умирающему от жажды, он мечтал прильнуть губами к живительному источнику вагнеровской музыки и пить, пить и пить, в то время как ему было позволено лишь смочить губы.

Но король терпел, зная, что расставание неминуемо, он соглашался и на эти капли.

Положение Людвига усугублялось тем, что он не мог жить ради своего народа, как мечтал вначале. Подданные не хотели того, что мог и должен был дать им их король. В то же время он не мог позволить себе жить для себя одного. Через непрозрачный экран или через букеты цветов он все же должен был общаться со своими министрами, принимать решения, управлять страной.

Когда народ на улицах скандировал «Долой Вагнера! Это не наша музыка!» – Людвиг приказал ставить спектакли лично для себя, какое–то время не разрешая публичного показа. Народ воспринял это как пощечину, а газеты заклеймили Его величество эгоистом, ненавидящим своих подданных.

Теперь, вместо того чтобы проводить все время с вернувшимся на время постановки оперы другом, он был вынужден заниматься политикой. День ото дня Людвиг писал Бисмарку, взгляды которого относительно объединения Германии были сходными с взглядами Людвига.

В 1870 году Пруссия оказалась на пороге войны с Францией. Рискуя вновь вызвать народное негодование, Людвиг принял решение о вступлении в войну, где Бавария должна была поддержать своих бывших врагов.

Это было нелегкое решение, Бавария еще не отошла, как следует, от последствий недавней войны с Пруссией и уже должна была встать на ее защиту. Людвиг ждал революции, но неожиданно фортуна улыбнулась ему, и народ встретил приказ о мобилизации с восторгом.

Все прославляли Людвига, чье благородное решение возвышало теперь Баварию и баварцев в их собственных глазах и глазах всей прогрессивной общественности. Людвиг снова стал героем газетных публикаций, его именем называли детей, а на улицах вновь появились его портреты.

Новая война длилась недолго, и на этот раз закончилась победой для баварского короля. Пришло время пожинать плоды удачной кампании.

Людвиг хотел расширить границы Баварии, присоединив к ней Баденский Пфальц. Это было справедливо, потому что так уж повелось с самых древних времен – победитель должен был получить свою награду.

Другие планы заботили Бисмарка, занятого осуществлением проекта объединения Германии, за которое ратовал и баварский король. Но если Бисмарк желал объединения равноправных германских княжеств в единую, мощную державу под германской короной, надетой на голову прусского короля, Людвиг желал, чтобы независимо от объединения его Бавария сохранила свое военное устройство и свое собственное представительство при иностранных дворах.

Он тянул, не желая объединения, делавшего его покорным вассалом Пруссии, чем мешал Бисмарку, который теперь был вынужден слать в Мюнхен взволнованные письма, убеждая Людвига закончить начатое дело. Пока кто–нибудь из менее достойных, но более наглых королей не получит кусок пирога, по праву причитающийся Баварии.

В конце концов Людвиг сдался. Германия объединилась союзным договором, король Пруссии получил свою корону, а фактически короновавший его Людвиг, выполнивший свою миссию по объединению Германии, был вынужден отойти в тень.

Дворцы для Саладина[35]

Одновременно Людвиг разрабатывал и затевал строительство сразу нескольких новых зданий, для чего сам следил за работами и вникал в самые незначительные мелочи. Замки строились быстро, но король, привыкший общаться с персонажами своих снов, желал, чтобы задуманные им постройки, точно в сказке, возводили за одну ночь. Из–за этого он постоянно спорил со строителями, умоляя ускорить работу, за что то выплачивал рабочим удвоенное жалованье, то грозил побросать нерадивых слуг в ущелья баварских Альп в назидание следующим строительным командам.

Впрочем, когда Людвиг занимался любимым делом – настроение его было отменным и злость быстро сменялась новыми идеями, приносившими ему радость.

В 1875 году он вдруг на удивление прессе пожелал лично провести воинский смотр. Чего с ним не бывало прежде. Баварцы вновь с восторгом лицезрели своего молодого короля. Тридцатилетний Людвиг был очень красив и весьма статен, что всегда ценилось у любивших и уважавших здоровый физический облик баварцев.

Его портреты снова продавались на лотках уличных торговцев, и в него снова влюблялись дамы. Но вопреки прогнозам, что теперь король наконец–то войдет во вкус и все же начнет бывать на публике, сразу же после смотра Людвиг удалился в один из своих новых дворцов. Оттуда ему было проще руководить строительством.

Король возводил Марокканский дом и павильон Шахен. И дом, и павильон блистали восточной роскошью. Здесь Людвиг принимал одного из своих призрачных гостей, в последнее время нередко посещавшего его ночные пиры, – султана Египта и Сирии – Саладина, мудростью и справедливостью которого он открыто восхищался.

Людвиг не приглашал в свои святая святых ни родственников, ни адъютантов, ни министров. Когда же в один прекрасный день он понял, что роскошный дворец султана проигрывает из–за отсутствия в нем гостей и слуг, он, как это случалось и раньше, нарядил в восточные костюмы слуг, велев поставить кушанья, напитки и кальяны.

Так и сидели они, молча, в изящных позах, покуривая и время от времени перебирая четки.

Одетый в костюм султана Людвиг находился меж своих переодетых слуг. Он садился на самый красивый диван и начинал курить кальян, распространяя в пространстве запахи гашиша и опиума.

Наркотики изменяли пространство, Людвиг декламировал или вел великосветские разговоры, обращаясь к одному из своих призрачных гостей. Не желавшие мешать ему слуги занимались своим делом, когда вдруг то один, то другой из них замечал, что в зале вдруг начинают появляться новые гости.

«Это было странно, – говорил камергер Людвига, – вдруг я явно увидел, что «гостей» в зале стало больше. Я обернулся и понял, что среди одетых на восточный манер слуг полно людей, которые не работали в Марокканском доме или Шахене и не были мне знакомы. Решив, что происходит что–то неладное, я хотел было уже предупредить короля, но он весело кивнул мне, знаком приказывая молчать. Было заметно, что он прекрасно знает своих таинственных гостей. Меж тем время шло, в какой–то момент я забыл о незнакомцах, посчитав, что это слуги, приглашенные королем из какого–то другого замка. Когда на рассвете Людвиг поднялся с дивана и, простившись с нами, ушел в свои покои, незнакомцев и след простыл».

Рот, полный сокровищ

Сам факт, что король обожал театр и всячески покровительствовал ему, заставлял многих выдающихся актеров, музыкантов и театральных художников его времени лететь за призрачным театральным счастьем в Баварию. Баварский театр при Людвиге Втором получил свое второе рождение, так как в течение каких–нибудь десяти–пятнадцати лет в Мюнхен начали съезжаться выдающие корифеи своего времени. Театр постоянно получал новые притоки свежей крови, чему можно было только радоваться.

Куда большие хлопоты доставляли актеры, не желавшие довольствоваться дарованной им возможностью служить в театре, получая хорошие роли и более чем не дурственные жалованья из королевской казны.

Самыми желанными приглашениями все равно оставались замки и дворцы короля в верхней Баварии, куда Людвиг время от времени приглашал к себе целые труппы или отдельных исполнителей. Всем было известно, что король не спит по ночам и предпочитает, когда ему декламируют его любимые стихи или разыгрывают куски из пьес. Поэтому при каждом удобном случае актеры и актрисы театров, которые посещал Людвиг, старались предложить, а часто и навязать свои кандидатуры на эти ночные представления.

Певцы и певицы донимали короля предложениями прослушать в Линдерхофе или Шахене оперные арии в их исполнении.

Все знали, что на выездах можно заработать несопоставимо много. Кому–то король дарил драгоценный перстень, кому–то устраивал дождь из ассигнаций. Дамы пытались сделаться любовницами Людвига, а молодые актеры стремились заполучить его драгоценную дружбу.

Один только что приехавший в Баварию тенор как–то был удостоен личного приглашения короля в Марокканский дом, куда он с радостью и приехал. При этом юноша рассчитывал пленить воображение впечатлительного и малость недалекого, как он слышал, короля своими романтическими взглядами, природной восточной красотой и дивным голосом.

Для Марокканского дома юноша припас великолепный турецкий костюм, сам он был смугл, с тонкими чертами лица и черными, слегка вьющимися волосами. В этом костюме он должен был петь перед королем в обстановке дворца султана. Все складывалось как нельзя лучше. Перечитав перед встречей с Людвигом несколько современных романов, написанных в восточном стиле, он наскоро придумал собственную легенду, в которой было все: страстная и безответная любовь к прекрасной девушке, и конфликт с ее жестокосердным отцом, и предсказания нелегкого жизненного пути, на котором актеру посчастливится, однако, найти истинного друга. Разумеется, в чертах «друга» Людвиг должен был без ошибки узнать себя. В общем, полный набор романтических коллизий, на которые должен был клюнуть король. Для полного эффекта юноша разучил все романтические взгляды, преподаваемые в частной школе госпожи Паддекрю, такие как «романтическое смотрение вдаль», «демонический взгляд исподлобья», «невинно потупленные глазки», «взгляд обреченного на муку», а также целый набор из коллекции «Страдания юного Вертера».

Поначалу все складывалось очень даже не плохо, и еще в театре, а затем в ресторане юноша успел обрисовать перед королем очертания своей горестной судьбы. Людвиг слушал его с глазами, полными слез, что сразу же ободрило авантюриста.

Оказавшись в Марокканском доме, он провел блистательный дебют, после чего был отпущен с подарком в свою комнату. Так как до полуночи, когда король назначил исполнение нескольких своих любимых арий и когда актер планировал покорить воображение баварского монарха восточным нарядом, еще оставалось время, в ожидании долгожданной премьеры юноша отправился гулять по парку. Там на одной из тенистых аллей он приметил склоненную над книгой фигуру секретаря Людвига, господина фон Пфистермайстера, и решил, что не будет худо свести с ним дружбу или хотя бы выяснить что–нибудь важное о привычках и нравах короля.

Дело в том, что, несмотря на то что нравы и причуды Людвига регулярно становились поводом для разбирательства их в прессе, сам король никого и никогда не подпускал к себе настолько близко, чтобы тот мог бы назвать себя его другом. Исключение составлял Вагнер, но маэстро был далеко.

Иными словами, о подлинной жизни Людвига Баварского не знал никто. Время от времени приходили сообщения о том, что какой–то музыкант, побывавший в замке короля, вдруг вознамерился поделиться впечатлениями с кем–нибудь из журналисткой братии или какая–нибудь недовольная Людвигом примадонна устраивала скандал в театре. Но, повторяюсь, все это были отдельные, как правило, не связанные между собой слухи, в правдивости которых еще следовало разобраться. А о жизни Людвига не знал никто.

Поэтому юный актер так обрадовался, узрев в парке фон Пфистермайстера и решив, что это именно тот человек, который может научить, как сделаться кумиром неприступного властителя и соответственно лучшим и самым высоко оплачиваемым актером Баварии.

Разговор начался издалека. Они обменялись несколькими дежурными фразами, после чего актер поинтересовался, что читает секретарь. Оказалось, что тот читал книгу под названием «Интересные и поучительные истории, случившиеся при дворе иранского султана».

И рассказал историю, как при дворе султана Шальмеддина выступал один великолепный певец, голос которого можно было сравнить разве что со сладкогласным соловьем. После каждой песни султан бросал ему крупный бриллиант.

Певец был допущен в святая святых дворца, где плескались в хрустальном бассейне многочисленные жены и наложницы султана. Они смеялись и веселились, их тела переплетались в потешной борьбе или танцах любви.

Чернокожие невольники обмахивали султана и его гостя веерами из павлиньих перьев, прекрасные рабыни расставляли перед ними прямо на ковре диковинные яства.

– Как ты поешь! О, Аллах, как можешь ты даровать смертному такой божественный голос! – призывая в свидетели небо, изрек султан, пораженно уставившись на своего певца, словно только что увидел его. – Твой рот раскрывается лишь для того, чтобы исторгнуть несметные сокровища – песни, слушая которые я переполняюсь счастьем и верой в то, что, когда я умру, Аллах возьмет меня в лучший мир, где я снова смогу ощутить блаженство, сходное с тем, что даришь ты мне сегодня.

– Если мой рот, как ты говоришь, о мой повелитель, раскрывается лишь для того, чтобы исторгнуть сокровища, что стоит тебе, любимому сыну Аллаха, наполнить его драгоценностями из своей казны? – ответил султану певец.

* * *

– И что же султан? Наполнил рот певца драгоценностями? – с замиранием сердца спросил юноша.

– Конечно, – секретарь хотел было продолжить рассказ, но в этот момент его позвали, и он был вынужден откланяться.

Когда настала полночь, актер облачился в свой восточный костюм, надел на голову золотую чалму со страусовым пером, которая так шла к нему. После чего за ним зашел паж, в обязанности которого входило проводить гостя к своему королю.

После первой же песни восхищенный Людвиг начал благодарить певца, осыпая его комплиментами. Дождавшись, как казалось, благоприятного момента, юноша как бы невзначай рассказал королю о легенде, после чего Людвиг трижды хлопнул в ладоши. И велел явившемуся на его зов арапчонку принести шкатулку с сокровищами. За расписанной сценами из жизни гарема какого–то восточного султана ширмой квартет музыкантов играл «Марокканскую невесту».

Актер не верил своим глазам. Еще несколько минут – и он богатый человек. В этот момент скрипка за ширмой сфальшивила и, громко ругаясь и сетуя на несправедливую судьбу, пославшую в его покои только портящих прекрасные инструменты варваров, король отправился наводить порядок.

– Что вы сделали?! – бросился к лежавшему на подушках и грезившему о своем великолепном будущем актеру секретарь короля, который все это время находился за дверью, и только теперь позволил себе ворваться в зал.

– Я пересказал королю историю, услышанную от вас, – немного обескураженный тем, что его поймали за руку, ответил актер.

– Но вы же не знаете конца истории, – заторопился фон Пфистермайстер, его лоб намок, глаза напряженно вглядывались в ширму, за которой скрылся король. – Султан убил своего певца, положив в его рот слишком много драгоценных камней. Он задохнулся, подавившись камнем!

Услышав о столь безрадостной перспективе, актер побледнел.

– Он может и задушить. Он все может, – сверля взглядом ширму и стуча от страха зубами, прошептал секретарь. – Вот что, молодой человек, если вам хоть сколько–нибудь дорога ваша жизнь – бегите от сюда! Бегите из дворца этого деспота! Спасайтесь!

Юноша вскочил и, порывисто сжав руку господина фон Пфистермайстера, выбежал за дверь. Несясь по коридору, он сбил с ног арапчонка, и драгоценности баварского короля со звоном рассыпались по мраморному полу.

* * *

Король и секретарь стояли на балконе с бокалами шампанского в руках. С этого места они видели все подробности бесславного побега несостоявшегося королевского фаворита и заливались хохотом от проделанной шутки.

Дворец Людовика и Новый лебединый камень Людвига

Людвиг жил, переезжая из одного замка в другой и избегая появляться в Мюнхене, который был ему ненавистен. Впрочем, любые пыльные, шумные города вызывали неизменное отвращение короля. Его душа чувствовала себя свободной в Альпах, где он подолгу путешествовал в гордом одиночестве.

Местные жители знали Людвига в лицо и кланялись ему при встрече. С ними он был мил и любезен. Ведь они, так же как и их король, любили горы и леса, озера и прекрасные замки. Чистое голубое небо опускалось здесь настолько низко, что нередко король шел, ведя под уздцы своего коня, погруженный в лежащее на тропинке облако.

Именно здесь Людвиг построил два своих новых замка, которые вписались в картину природы так грациозно и непринужденно, как это делает самородок, вдруг вымытый водой из податливой почвы. Нойшванштайн (Новый лебединый камень) и Линдерхоф, получивший свое название от столетней липы, которую так любил король Максимилиан, появились почти что одновременно.

Линдерхоф расположился в окружении прекрасных гор, которые скрывали его, подобно тому, как раковина скрывает жемчужину. Сюда Людвиг неустанно заказывал и привозил сам дорогую, сделанную по специальным эскизам мебель, золотое шитье, художественные изделия и всевозможные украшения дворца. Это здание повторяло собой Трианон, отчего Людвиг в шутку называл его малым Трианоном.

Во время строительства Линдерхофа Людвиг лично консультировал архитекторов и художников, придираясь к ним по мелочам и требуя исторической правды. Он и задействованные в постройке художники Ватер, Пехман, Фрис, Шульц, Перрон и Шпиц неоднократно ездили в Париж, где копировали мельчайшие детали Трианона и Версаля.

Это был дворец, который Людвиг пожаловал одному из своих призрачных друзей – Людовику Четырнадцатому, Королю–Солнцу. Людвиг долгое время искал символ, который мог бы олицетворять собой и солнце, и саму солнцеподобную личность Людовика, и, наконец, остановился на царственной птице – павлине.

Именно эта птица по праву царствовала в Линдерхофе. Узорами с павлиньими перьями были расшиты прекрасные гардины, золотые павлины украшали собой шелковую обивку стен. Фигуры павлинов можно было найти в каждом из залов дворца. И еще повсюду, куда только можно было кинуть взор, стояли статуи и бюсты Людовика Четырнадцатого.

Посуда и столовые приборы – все либо рассказывало о жизни Короля–Солнца, либо было украшено павлинами и изображением солнца. Кругом, подобно разбросанным лучам солнца, светилось золото. Материал алхимиков и королей. Мраморный вестибюль с бронзовой конной статуей Людовика, размещенной таким образом, что сверху короля венчало нарисованное на потолке солнце как его вечный символ. В спальне Людовика Четырнадцатого все было словно залито солнцем. Изображение короля в окружении богинь на Олимпе удваивалась за счет огромных зеркал. На гобеленах аллегории «по Ватто» и «по Буше». Множество мелких золотых предметов, все в строгом соответствии со стилем.

Фасад был богато украшен лепными украшениями и статуями. Парадные залы дворца располагались на первом этаже Линдерхофа. Прекрасный золотой фонтан с Аполлоном поражал своей красотой и необыкновенно сильным напором воды – струя, поднимающаяся на пятьдесят метров от уровня земли.