Убийство по Джеймсу Джойсу

— С готовностью навострив уши, жду объяснений по поводу Лео. Честно сказать, никогда не мог вникнуть в тайну твоих семейных связей.

— Семейные связи всегда трудно разъяснять и нельзя разорвать. Думаю, по-настоящему никто этого и не хочет. Какими бы невыносимыми ни были родственники, существует какой-то зов крови, на который что-то вынуждает тебя отвечать. У меня нет ничего общего ни с одним членом моей семьи, и все же в периоды кризисов, личных или общенациональных, мы всегда воссоединяемся.

— Что ты называешь общенациональным кризисом?

— Рождество.

— А, понятно.

— Впрочем, этот кризис был личным. Лео — средний из трех детей, а, наверно, все средние дети неуверенно себя чувствуют на белом свете, так сказать, ощущая угрозу и сверху, и снизу, трепеща от сознания опасности, что нередко проявляется в форме упрямства, жестокости и чистой лени. Не могу утверждать, будто понимаю, почему старший и младший превосходнейшим образом сознают свою безопасность, но нельзя заявить себе: «Да, я — средний ребенок» — и заняться чем-нибудь другим, но детская психология всегда была выше моего разумения. Так или иначе, Лео плохо учится в школе, скверно ведет себя дома и индифферентно относится к группе.

— К какой группе?

— Рид, я действительно думаю, что ты специально капризничаешь. Ты конечно же знаешь, что такое группа… разве ты сам не ходил в нее по субботам в Нью-Йорке, будучи маленьким мальчиком?

— В Нью-Йорке я не был маленьким мальчиком. Я был маленьким мальчиком в Балтиморе, штат Мэриленд.

— Ох. Ну, явно отсталое общество. Группы заполняют остающиеся у отпрысков промежутки свободного времени, чтобы родители окончательно не свихнулись. Грубо обобщая, группа уводит твоего ребенка в парк, на каток или карабкаться по дорожкам Палисейдс[9]. Лео не нравится группа. Лично я вижу тут явный признак интеллектуальных способностей, но родители Лео и специалист по воспитанию, с которым они консультировались, рассматривают это в ином свете.

— Ну, конечно, все это никоим образом меня не касалось, — продолжала Кейт, — пока свою руку не приложила судьба, которую так хорошо понимали древние греки и которую так плохо знаем мы. Родители Лео решили устроить семейный обед в честь годовщины их свадьбы, и в злополучном мгновенном приливе семейной сентиментальности я согласилась присутствовать. Все три мои брата постоянно пытаются втянуть меня в свои разнообразные общественные круги, хотя, слава Богу, вроде бы отказались знакомить меня с общественно приемлемыми холостяками. Я становлюсь старше, холостяки становятся закоренелыми приверженцами своего холостяцкого образа жизни, и в любом случае никогда нельзя рассчитывать на мое приличное поведение. Отец Лео — самый младший из братьев. Рид! Ты ангел, что все это выслушиваешь. По-моему, истина в том, что мне все это время недоставало сочувствующего слушателя:

— Этот младший брат столь же скучный и старомодный, как прочие?

— Даже хуже. Но именно он занимается вложением моих денег и помогает с подоходным налогом, так что я нашла лучший способ мирного сосуществования с ним, чем с другими. Даже не представляю, что меня обуяло в тот праздничный вечер, заставив упомянуть о Сэме Лингеруэлле, его библиотеке и доме в деревне. Правда, меня, как всегда, угнетало отсутствие тем для беседы, но я все-таки склонна винить богов. Однако факт моего намерения провести лето в деревне запечатлелся в не особенно бурном воображений моего брата, и через неделю я получила приглашение на ленч.

Это само по себе, — продолжала Кейт, остановившись, чтобы закурить сигарету, и неустойчиво балансируя на корне дерева, — было зловещим знаком. Он сказал, что хочет просить меня об одолжении и надеется, что я позавтракаю с ним у «Уайта», где подают мартини с джином «Бифитер», которые, как ему помнится, мне полюбились. Моему брату никогда не приходило в голову подняться в верхнюю часть города и позавтракать в подходящем для меня месте. Одолжение одолжением, но ведь он работает, а я… ну, он никогда по-настоящему не осознавал того факта, что я тоже работаю, и в любом случае — каким делом заняты профессора? Я с обычной сообразительностью немедленно заключила, что дело в деньгах. Моего брата всегда беспокоило, что, хотя я унаследовала ровно столько же денег, как он, спокойно проживаю доходы и позволяю своим акциям расти или падать, или что там всегда творится с акциями. Пока я фактически не прикасаюсь к своему капиталу, брат реально не может пожаловаться, будто я должным образом не стараюсь удвоить свое состояние, пересмотреть капиталовложения или проделать еще какую-нибудь загадочную финансовую операцию. Но, подумала я, может быть, у него вдруг возникла нужда в небольшой сумме наличных и он собирается провернуть какое-то сложное дело. Я пошла, приготовившись выпить два мартини и извлечь из его денежных затруднений удовольствие до последней крохи.

Нельзя было допустить более грубой ошибки. — Кейт просверлила в земле небольшую ямку и закопала окурок. — Мой брат действительно очень богат и наверняка удивился бы до смерти, если б узнал, что мне взбрела в голову мысль о его заинтересованности в моих жалких средствах. Нечего и говорить, что он множество раз удваивал свое наследство, а также зарабатывал всевозможные деньги в своей юридической фирме на Уолл-стрит. Едва я успела распробовать первый мартини, выяснилось, что ему хочется поговорить о Лео.

Все сводилось к тому, что Лео отстает в школе, склонен либо к агрессии, либо к упрямству и вместо отправки в лагерь должен посвятить лето учению, живя в доме, где был бы единственным представителем младшего возраста. Короче, мой брат, суммировав проблемы Лео, советы консультанта по воспитанию и мою прискорбную откровенность насчет летних планов, предложил мне взять Лео на лето в комплекте с наставником, обращаться с ним в якобы свойственной мне манере общения с детьми по принципу «я принимаю тебя таким, каков ты есть, и именно таким ты мне нравишься», — правда, когда я вынуждена говорить с детьми, то разговариваю с ними точно так, как со всеми прочими, — и посмотреть, не удастся ли нам вновь вернуть Лео на истинный путь. Брат обещал жене повезти ее летом в Европу, и я без прямых объяснений смекнула, что любое разочарование по этому поводу осложнит ему жизнь на существенный период времени. Он предложил, что заплатит учителю, которого мне предстоит нанять, одолжит свой элегантный автомобиль и возьмет на себя все расходы по операции под кодовым названием «пансион».

— И ты согласилась?

— Нет, конечно. Решительно отказалась. Я сказала брату, что они с женой прекрасно способны сами снять дом и нянчиться с Лео. Я прикончила два мартини с «Бифитером», ленч, увенчанный отличным бренди, и удалилась в облаке праведного негодования.

— Кейт, — сказал Рид, — ты самая сумасшедшая женщина из всех мне известных. К примеру, я просто не в силах представить, почему вместо счастливого упокоения в нью-йоркской квартире с кондиционером бреду рядом с тобой по проселочной дороге, терзаемый москитами и неприятным подозрением, порожденным зудом в носу, что вот-вот стану жертвой долгого приступа крапивной лихорадки.

— В июле никто не страдает крапивной лихорадкой.

— Ну так того, чем страдают в июле. Вот! Видишь? — Рид изо всех сил чихнул. — И все же я здесь, бью москитов, ненавижу деревню и страшусь изгнания даже из такого дома, как твой. Ради Господа Бога, как Лео в конце концов оказался с тобой?

— Удрал и прибежал ко мне. Как выяснилось, все так усердно старались его понять, что он жаждал очутиться в компании с тем, кто не понимает и даже не пытается его понять. Я, конечно, отправила его домой, но пообещала, что лето он проведет со мной. Брат с ослиным упрямством, свойственным однолинейно мыслящим людям, взбесился при мысли, что Лео придется отправить ко мне. Так или иначе, но вот таким образом и возник «пансион» столь устрашающего масштаба.

Глава 2

ВСТРЕЧА

Рид проваливался в сон, заслуживавший подобного наименования, урывками, в промежутках между раздражающими укусами москитов, чиханием и сумбурными мыслями, и был разбужен на следующее утро вполне отчетливым мальчишеским голосом, кричавшим, казалось, в самое ухо:

— Ура! Я достал суку! Точно достал!

Засим последовал более взрослый голос, сурово отвечавший:

— Ты не должен употреблять слово «сука». Я уже пытался тебе объяснить, что существует язык, которым пользуются в разговоре с ровесниками, и язык, которым пользуются в беседе со старшими, причем они совпадают примерно на пятьдесят процентов. Слово «сука» не входит в число общеупотребительных выражений, за исключением случаев, когда применяется по отношению к представительнице семейства псовых женского пола. Но, — добавил голос, чуть-чуть снизив тон, — я верю, что ты ее шлепнул.

Рид сел в постели. Наверно, это сон. Он нашел свои часы на ночном столике и взглянул — пять сорок пять. Не может быть. Но секундная стрелка великолепных часов, принадлежавших его деду, продолжала свой путь по маленькому циферблату. Значит, все абсолютно и неоспоримо кончено. Невзирая на Кейт, он садится в машину и уезжает, как только успеет проглотить чашку кофе. Какие бы нежные чувства он ни питал к Кейт, есть вещи, которые он не готов выносить. Кейт… На секунду Рид снова прилег, размышляя о ней. Где-то вдали послышался раздраженный, сварливый, агонизирующий женский вопль. Это не Кейт. Противный голос. Тогда как у Кейт… И он заснул.

А когда вновь проснулся, дедушкины часы показывали десять минут десятого и царила благословенная тишина. Из духа противоречия Рид забеспокоился, что со всеми стряслось. Никто не врывается в комнату, не катапультируется по ступенькам… Слегка успокоившись, он пошел в столовую, где обнаружил накрытый стол с записочкой: «Для тебя», аккуратно положенной на тарелку. На буфете в миске с колотым льдом стоял стакан апельсинового сока, рядом — электрическая кофеварка, тостер, хлеб и кастрюлька с холодной кашей. У кастрюльки лежала другая записка с уведомлением: «После девяти тридцати никаких яиц». Рид, усмехнувшись, понес стакан с соком к столу, взял лежавшую возле тарелки газету. Газета в деревне! Подумать только! Изумление сменилось недоумением, когда он увидел, что это вчерашний номер «Беркшир игл». На нем рукой Кейт было написано: «На случай, если за завтраком обязательно принято читать газету». Рид углубился в «Беркшир игл».

Тишина в доме не нарушалась в течение завтрака и окружала Рида, вышедшего на лужайку. Он пришел к выводу, что выдался один из тех дней, когда даже самые убежденные скептики по отношению к сельским прелестям склонны усомниться в абсолютной бессмысленности сотворения мира. По всей видимости, неподвижно застывшая в воздухе колибри шмыгала от цветка к цветку. Рид с наслаждением поглазел на нее.

Окна комнаты для гостей, где он провел ночь, выходили на задний двор; забор с воротами проходил приблизительно в шести футах от них. Должно быть, услышанные им голоса доносились из-за ворот. Интересно, гадал Рид, что это за суку они достали? Он свернул от ворот и пошел по тропинке, которая вела к подъездной дороге и дальше к проселочной, решив погулять. На проселочной дороге остановился, раскурил трубку и задумался о мирной деревенской жизни. Он мог с уверенностью утверждать, что за сотню лет ничего тут не изменилось, за исключением телеграфных столбов и электрических проводов. На дальнем склоне холма в солнечном свете двигались коровы. Рид заключил, что коровы, как часть пейзажа на дальнем склоне холма, ему вполне нравятся. Попыхивая трубкой, он сунул руки в карманы и зашагал вниз по дороге.

Все способные возникнуть у него иллюзии насчет незатронутого индустриальной революцией сельского мироздания были мгновенно развеяны раздавшимся одновременно с четырех сторон воем. Сперва он услышал рев реактивных двигателей, взглянул вверх, увидел белый след и предположил, что это, должно быть, одиннадцатичасовой рейс Бостон — Чикаго. На дороге загромыхала старая разваливающаяся колымага, явно движимая мощным мотором и летевшая со скоростью — Рид готов был поклясться — восемьдесят миль в час, которую, как ему мельком удалось разглядеть, вел юнец, преисполненный такого высокомерия и самонадеянности, что они, вкупе с выхлопными газами, облаком окружали автомобиль, летя за ним вслед и внося свой вклад в общее загрязнение атмосферы. На раскинувшемся слева поле заработал трактор, а ниже по дороге гигантский молоковоз совершал некие механизированные маневры. Рид ретировался на подъездную дорогу.

Может быть, в принципе было бы лучше выйти в ворота и погулять по лугам. Он отпер ворота, прошел, снова запер их за собой (луг явно предназначался для коров, хотя в данный момент ни одной там не было) и побрел дальше. К нему сразу же подскочил большой коричневый пес, но, похоже, не столько с агрессивными намерениями, сколько с целью составить компанию. Рид опять разжег трубку, сунул руки в карманы и шагнул прямо в огромную свежую коровью лепешку.

К счастью, никто, кроме коричневого пса, не услышал его комментариев, безусловно, тех самых, которые, вероятно, в подобных же обстоятельствах раздавались на сельских просторах сто лет назад. Некоторые аспекты деревенской жизни явно не изменились. К Ним, однако, не относилась необыкновенная машина, которая двигалась навстречу Риду через заросшее травой поле, издавая чрезвычайно устрашающий грохот и выбрасывая в воздух огромные предметы. Он решительно устремился по полю к машине. Пес, решив, что проклятия Рида санкционировали их союз, потрусил рядом.

Человек и собака вместе шли к машине, которая словно с помощью некоей поразительной механической смекалки почуяла их приближение и приостановила свою бурную деятельность. Впрочем, приблизившись, Рид установил, что если механизация и проникла на ферму, то автоматизация запоздала — машину тянул трактор, а трактором управлял мужчина, который поджидал Рида, предвкушая нечто приятное.

— Что, вляпались? — спросил он, когда Рид оказался в пределах слышимости.

— Вам оттуда все видно?

— Просто догадался, увидав, как вы прыгали. Гостите у мисс Фэнслер?

— Временно, — отвечал Рид, забавляясь при мысли о том, что любопытство распространяется и на мужское местное население. Его осенила догадка, что это, возможно, муж не пользующейся любовью Мэри Брэдфорд, которая приходила одалживать уксус.

— Меня зовут Брэдфорд, — представился мужчина в тракторе, подтверждая предположение.

— Амхерст, — ответил Рид.

— Так называется город, где я заканчивал колледж, — сообщил мужчина. — Сельскохозяйственный колледж Массачусетского университета. Вас удивляет, что фермер учился в колледже?

— Да, — честно признался Рид. — Я думал, фермеры считают полной ерундой учебу по книжкам.

— Так считавшие потерпели крах. За последние двадцать лет фермерство изменилось сильней, чем за предыдущее тысячелетие.

— Вижу, — кивнул Рид на сноповязалку.

— Да, машина что надо, — подтвердил Брэдфорд. — Захватывает траву, протягивает через вон тот механизм, который сбивает ее в снопы, связывает проволокой и выбрасывает вон в тот фургон. Когда фургон наполняется, я прицепляю его к другому своему трактору и везу к коровнику, где подъемник переправляет их на сеновал.

— А что вы делаете, когда машина ломается?

— Чиню. Фермеру, не способному починить свою технику, трудно живется. Хотите посмотреть, как работает эта штука? Влезайте.

Абсолютно неспортивный Рид принял это за приглашение совершить самоубийство. Но Брэдфорд указал на соединяющий трактор со сноповязалкой стержень, подразумевая, что на него можно встать. Рид повиновался.

Когда они тронулись, внимание Рида сперва поглощала задача удержаться, а потом вопрос о том, скоро ли у него изо рта вылетят зубы. Только после неоднократного пересечения поля ему удалось понаблюдать за сноповязалкой. Машина сначала срезала траву и переворачивала, укладывая рядами, потом подхватывала ее, скручивала, связывала и выбрасывала. Поразительно. Коричневый пес бежал рядом, по всей видимости подвергаясь неминуемой опасности быть перерезанным. Но все эти деревенские создания приспособились к машинам с такой же легкостью, как и к другим переменам в окружающей их среде. «А вот я, — думал Рид, — не могу приспособиться. Фактически у меня вполне может возникнуть перманентный тремор».

Наконец Брэдфорд остановил машину в тот самый момент, когда казалось, будто она вот-вот врежется в изгородь из колючей проволоки, на что, пожалуй, даже наделся пришедший от тряски в состояние полной индифферентности Рид. Но Брэдфорд управлял машиной, как лошадью, которая восхищает его своим темпераментом. С молчаливой, но экзальтированной молитвой Рид спрыгнул на землю, приветствуя коровьи лепешки и прочее. Во время поездки на сноповязалке он встретил и преодолел массу опасностей.

— А как вязали снопы, когда вы были ребенком? — спросил он, закурив трубку.

— Наверно, отправлялись по три человека с вилами и с лошадьми, — отвечал Брэдфорд. — Но я рос в Скарсдейле и, по правде сказать, не знаю.

— В Скарсдейле!

— Да. Мой отец был юристом. А я любил фермерство. Моя жена родом из здешних мест. Ее предки приплыли впереди «Мэйфлауэра»[10], держась зубами за фалинь. Красиво тут, правда? — В последних словах не было даже тени сарказма. Рид проследил за взглядом Брэдфорда. Действительно было красиво. — Красивей всего, когда смотришь с трактора, стоящего посреди поля. Приходите как-нибудь еще покататься. — Брэдфорд помахал рукой и опять запустил трактор.

Рид побрел назад через луг, осторожно разминая одну мышцу за другой, наверняка предчувствуя неизбежную боль.

Захлопнув за собой ворота, Рид увидел Кейт, читающую в шезлонге под деревом.

— Не позволяет ли расписание сейчас побеседовать? — спросил Рид.

— Больше того. Мэри Брэдфорд намерена занести уксус и выпить с нами чашечку кофе.

— У меня тоже была встреча, — сообщил Рид, упав в кресло. — С мужем Мэри Брэдфорд.

— Я уже знаю об этом, наивный горожанин. Мэри Брэдфорд видела, как ты запрыгнул на агрегат, явно ожидая проявления злодейских намерений, а не дождавшись, решила выяснить, что ты сказал ее мужу, прежде чем тому выпадет шанс самому рассказать ей об этом.

— По твоим описаниям эта леди выходит в высшей степени привлекательной. Не найдется ли у нее компенсирующих достоинств — может быть, она представляет собой соль земли, обладает врожденной благовоспитанностью, определенной физической жизненной силой?

— Почти вся ее физическая жизненная сила, как ты скоро услышишь, содержится в голосе. Если послушать ее, получается, что никто так усердно не трудится, как она, никто не вносит такой вклад в общество и не получает взамен так мало, никто не отличается такой безупречной нравственностью, благопристойностью и доброй старомодной моралью. Поскольку она следует золотому правилу: «Делай для Мэри Брэдфорд то, что хочет получить от тебя Мэри Брэдфорд», нелегко разглядеть сей высокий моральный накал. Но не позволяй мне внушать тебе предвзятое мнение. О чем ты беседовал с Брэдом?

— Мне пришлось очень усердно следить за стучавшими во рту зубами и наблюдать за чудесами механизации фермерского дела, так что мы не особенно разговаривали. Мои ботинки покрыты коровьим дерьмом, а дух подавлен.

— Рид, мы подавили тебя своей шумной деятельностью? Я надеялась, ты сумеешь увидеть сегодня утром, что у нас не такой сумасшедший дом, как казалось вчера. Тут ведь тихо и мирно, правда?

— Все события словно бы сговорились лишить меня уважения к самому себе. Вчера я покинул Нью-Йорк, ощущая спокойствие, жизнеспособность и готовность по-своему справиться с чем угодно. Но как только с пыхтеньем взобрался на твою дьявольскую подъездную дорогу, получил напоминание о своем невежестве, вляпался в коровью лепешку, показался жалким недоноском рядом с чудовищным, опаленным солнцем воплощением мужественности на тракторе и, наконец, кажется, приговорен выслушивать болтовню жены опаленного солнцем чудовища.

— Тебе ни на секунду не удалось меня провести, — сказала Кейт. — Сегодняшние события опасны для твоего мужского достоинства и уважения к самому себе нисколько не больше всех прочих. Возможно, ты пострадал от переизбытка свежего воздуха — это ощущение мне знакомо. Рид, по-моему, мне в тебе больше всего дорога та спокойная самоуверенность, которая не нуждается в подтверждении. А коровьи лепешки, хоть и могут испортить хорошую пару ботинок, ценятся выше рубинов и составляют предмет зависти всех садовников. Паскуале соскребет их с твоих ботинок и разложит под цветами.

— Кейт, по правде сказать, дело в том, что я надеялся… — Но неожиданное появление автомобиля на подъездной дороге убило эту надежду или попросту не позволило ее высказать. — Неужели она приехала на машине с другой стороны дороги? — изумленно спросил Рид.

— В деревне никто никогда пешком не ходит, за исключением горожан. У трудящихся фермеров нет времени на подобные глупости. Привет, Мэри, — крикнула Кейт, вставая. — Разрешите мне вас познакомить — мистер Амхерст, миссис Брэдфорд.

— Я догадалась, придя выгонять коров нынче утром, что это вы были в комнате для гостей. Всегда можно сказать, что в гостевой комнате кто-то есть, потому что тогда окна открыты, а жалюзи спущены, а когда в комнате пусто, конечно, наоборот. Я думаю, у Кейт Фэнслер еще один гость. Могу поспорить, молодой человек, — она предпочитает гостей мужчин. Я отдаю предпочтение женщинам, которые сами стелят себе постель и не ждут, что их будут обслуживать, сбиваясь с ног, но ведь у Кейт полным-полно слуг, так что подобные соображения наверняка для нее не играют роли, — я всегда завидую людям, которые располагают помощниками, только все они, разумеется, хотят получать целое состояние и ничего не делать, — эта жуткая миссис Паскуале, что живет ниже по дороге, явилась однажды мне помогать, болтала, болтала весь день напролет, и в конце концов я всю работу выполнила сама. Какой же во всем этом смысл?

Поднявшийся на ноги Рид не знал, на какую часть сей диатрибы следует отвечать, если, конечно, вообще требуется какой-либо ответ.

— Я слышала, вы — окружной прокурор, — сказала Мэри Брэдфорд.

Теперь Рид уставился на нее в полном ошеломлении, поймал взгляд Кейт, которая пожала плечами, что означало: «Я ей этого не говорила».

— Не пойти ли нам в дом выпить чашечку кофе? — предложила Кейт, решительно направляясь к дверям.

— Мне в самом деле не следует себе этого позволять, — говорила Мэри Брэдфорд, следуя за ней. — У меня стоят корзинки клубники, из которой надо сварить джем, а сейчас, разумеется, я сама свой наемный работник, так что если в самом скором времени не приберу наверху, нам просто придется переезжать, Брэд ведь, естественно, хуже детей, повсюду расшвыривает свою одежду, — я вечно вытаскиваю прямо из пылесоса носки и говорю ему: «Слушай, я здесь не единственный человек, способный укладывать вещи на место…»

Рид задержался на задней веранде, снял ботинки, носки и вошел в дом босиком. Нормальным его побуждением было бы пойти к себе в комнату за другой парой носков и ботинок, но слишком уж искушала мысль подлить с помощью своих босых ног воду на мельницу Мэри Брэдфорд. Он начинал понимать, какой эффект производит она на людей. Эта женщина положительно толкала человека на неподобающие поступки, чтобы снабдить ее темой для разговора. Она производила впечатление чрезвычайной благопристойности, плавно перетекающей в похотливость, с которым Рид никогда прежде лично не сталкивался и которое приводило его в восхищение.

Они расселись вокруг обеденного стола, и вскоре каждый получил чашку кофе. Рид испытывал странное ощущение участия в некоем ритуале аборигенов. Он с удовольствием шевелил босыми пальцами и гадал, что же дальше придумает сообщить Мэри Брэдфорд.

— Я называю такие манеры шокирующими и недопустимыми, — сообщила она, принимая у Кейт сигарету, а закурив, добавила: — Я бросила курить. Разумеется, на мой взгляд, никого не касается, что мужчина делает в своем собственном доме, но он носится с ними как сумасшедший вверх по дороге в открытом автомобиле, а уж что творится в таком большом доме в уик-энд… со всеми этими девицами. Оргии. Я бы не удивилась, — продолжала она с многозначительным взглядом, — обнаружив там наркотики. Конечно, про выпивку нечего говорить. Как-то утром все эти люди собрались чем-то заняться и выяснили, что не способны доковылять дальше ближайшей распивочной.

— Мы обсуждаем кого-то известного мне? — спросил Рид столь сдавленным ради невинности тоном, что он самому ему показался притворным.

— В офисе окружного прокурора Беркшира обязаны его знать, — с ударением молвила Мэри Брэдфорд. — Ну, конечно, у них не хватает времени задерживать всех, кто носится по дорогам со скоростью пятьдесят миль в час прямо мимо знака с предупреждением: «Осторожно, дети». Когда собирается эта летняя публика, мне приходится запирать своих детей в доме. Я откровенно говорю вам об этом.

— Мне не показалось, что парень, которого я нынче утром видел мчащимся, точно ракета, принадлежит к «летней публике», — заметил Рид.

— В белой развалюхе, — хмыкнула Мэри Брэдфорд, с легкостью идентифицируя автомобиль, о котором шла речь. — Каждый год новый младенец и никакого понятия о заботе об уже имеющихся, равно как и денег. Кто бы стал возражать против восемнадцати детей, если бы не вопрос, на что купить им обувь?

— А у вас сколько? — полюбопытствовал Рид. Его интересовало, сумеет ли Мэри Брэдфорд прервать речь на столь долгий период, чтобы успеть дать ответ на вопрос.

Кейт просто сидела и улыбалась. Она явно прошла через это не один раз.

— Двое, — ответила Мэри Брэдфорд. — Они прилично одеты, и им не разрешается бегать вокруг, подбирая все, с чем можно позабавиться. Конечно, с тех пор, как открылся этот лагерь и все лентяи родители, отправляющие туда детей, в день посещения носятся по дороге, ее просто невозможно перейти, чтобы без опаски добраться до нашего коровника. Но, разумеется, мы простые фермеры, а простые фермеры никого не волнуют. Чтобы преуспеть в наши дни, надо либо научиться жить на пособие, либо заручиться поддержкой какого-нибудь профсоюза. Ну, мне надо вернуться и приготовить Брэду ленч. Придется ему довольствоваться сандвичами с арахисовым маслом. С этой клубникой не остается времени на готовку. — Она продолжала говорить, выходя из дома, направляясь к своей машине, останавливалась для очередного замечания, удаляясь все дальше и дальше, пока Рид наконец не почувствовал, когда она развернула машину, что он пережил воздушный налет и что кто-то немедленно должен все разъяснить.

— Что здесь подают к ленчу? — спросил он. — Если ты думаешь, что уловила в моем голосе тревожную дрожь, она там определенно присутствует. Кейт, дорогая, я жажду твоего возвращения к цивилизации и надеюсь отнять у тебя после этого много времени, но боюсь, что я в принципе слишком хрупкое существо для противостояния тяготам деревенской жизни. В самом деле не знаю, что хуже: трястись на тракторе, утопать в дерьме или выслушивать рассуждения этого ангела света, живущего через дорогу. Она не только злобная и страдает словесным поносом, но даже не может закончить мысль. Что это за сибарит, обитающий ниже по дороге, с девицами и с оргиями?

Кейт рассмеялась:

— Очень забавный тип, который, кстати, сегодня вечером придет обедать. Он несколько раз заезжал с приглашениями, и в конце концов я одно приняла. Точно так же, как ты настоятельно шлепал босыми ногами, обеспечивая Мэри Брэдфорд темой для разговора во время следующего питья кофе с соседями, мистер Маллиган со своей стороны действует в стиле наклюкавшегося плейбоя. Собственно говоря, я проговорила с ним достаточно долго, чтобы выяснить, что он полноценный профессор английской литературы, опубликовавший немало книг по литературной критике. Рид, пожалуйста, не уезжай. Останься хотя бы до завтра, познакомься с мистером Маллиганом и позволь нам попробовать возродить твою веру в деревню. Знаешь, в этом есть своя прелесть. Костры под открытым небом, тишина, долгие одинокие прогулки, красота, от которой порой дух захватывает.

— Красоту я заметил во время прогулки на тракторе. Не желаешь ли совершить подобную долгую одинокую прогулку? По правде сказать, я нынче утром ступил одной ногой на проселочную дорогу и практически бежал от индустриальной революции.

— Давай возьмем с собой сандвичи — гарантирую, не с арахисовым маслом, — и поедим на вершине холма. Возможно, нас будет сопровождать коричневый пес, но во всем остальном должен царить мир и покой. Несомненно, Мэри Брэдфорд увидит нас и придет к наихудшему заключению.

— Я считаю моральной обязанностью оправдать хоть одно подозрение Мэри Брэдфорд. На меня нашло истинное вдохновение. Ладно, ладно, иду обуваться.

— А я захвачу сандвичи.

— Хорошо, — сказал Рид. — Я готов остаться до завтрашнего утра, переосмыслив возможности сельской жизни. Вероятно, к нам за обедом присоединится Лео?

— И Эммет, и Уильям, но без остальных мальчиков из лагеря Араби. Лео отрапортует о событиях в мире, изложенных мистером Артифони, руководителем лагеря, но ничего абсолютно кошмарного не произойдет. Подожди и посмотри. Мистер Маллиган очень мил, Эммет поистине интересен своей рафинированностью, а Уильям своей грубоватостью.

— Я жажду провести день на холме по собственному усмотрению. Ты не думаешь, что мы встретим стадо коров или, — добавил Рид, — быка?

— Во всей округе нет никаких быков.

— А откуда телята? Они размножаются путем партеногенеза[11]?

— Здесь практикуют искусственное осеменение.

— Тогда, несомненно, деревенская жизнь катится к декадентству, аморальности и душевному растлению. У коричневого пса есть имя? Похоже, мы с ним подружились.

— Брауни.