Праздник поворота рек

Мы завернули за угол и остановились. Нет, это была не лошадь. Перед нами стоял старенький мотоцикл, который не рассыпался на части, только потому, что они были связаны друг с другом кусками проволоки. Это был проволочный мотоцикл.

Я, сам не знаю почему, засмеялся. Очевидно, сказалось накопившееся переутомление.

Папаша тем временем вынул из кармана обрывок провода и стал прикручивать Костин чемодан к седлу.

— Лучшая машина в городе! — Он гордо посмотрел на нас. — Такой нет даже у начальника полиции!

Костя раскрыл, было, рот, но я толкнул его локтем.

— По-другому мы все равно не доберемся!

— Но мы тут все не поместимся! — воскликнул мой друг. — Мотоцикл же очень маленький!

— Нет, нет! Он только кажется маленьким! — Папаша выхватил у меня чемодан и начал суетливо привязывать его с другой стороны седла другим куском провода. — На самом деле он о-очень большой! Я вожу на нем всю свою семью! А у меня, знаете, какая семья?! Девять детей, жена и две матери!

— Как это — две матери? — удивился я.

— Моя мать и мать жены, — объяснил Папаша.

— Так, — сказал Костя. — У вас, надеюсь, есть жалобная книга?

Только человек, который провел сутки в самолетах, автобусах и такси мог потребовать у камбоджийского мотоциклиста жалобную книгу. Только усталостью и некоторой потерей связи с реальностью я объясняю этот печальный факт.

Но мотоциклист неожиданно ответил:

— О! Конечно, у меня есть эта книга! — Он с уверенностью похлопал себя по карману на груди. — В ней очень много предложений и совсем нет жалоб! Там расписываются самые почетные пассажиры! Но вам я ее не дам.

— Почему?! — несколько опешил Костя.

— Потому что вы напишете жалобу и все испортите.

В этих словах была своя, железная, я бы даже сказал, проволочная логика.

Не в силах бороться с Папашей, Костя махнул рукой и забрался на недавно поменянное седло. Конечно, дома, в Ташкенте, он бы действовал иначе, устроил бы скандал или, может быть, просто дал Проволочному папаше по шее. Но тут, в другой стране, он растерялся. Кто знает, может, так и положено, чтобы мотоциклисты имели жалобные книги, но никому их не давали? Теперь с Костей можно было сделать что угодно. Его даже можно было продать кому-нибудь в рабство, он бы и не пикнул.

— Сколько вы возьмете? — спросил я тем временем.

Папаша только отмахнулся.

— Пустяки! Даже смешно говорить!

— Точнее? — потребовал я.

— Двадцать долларов.

— Сколько?! — Я, видимо, сильно выпучил глаза, потому что вид у Папаши стал испуганный.

— Разве это много? — удивился он.

— За двадцать долларов мы пешком дойдем. Отвязывай чемоданы!

— Э-э! — Папаша вцепился в руку Кости, который попытался покинуть седло. — Ладно, пусть будет пятнадцать.

— Сколько?! Пятнадцать?! — Я схватил Костю за другую руку и тоже стал тянуть, стараясь вырвать из лап Папаши.

— Десять! — крикнул тот, пытаясь все-таки оставить моего друга на седле.

Ошарашенный столь неожиданным поворотом, Константин молчал и переводил изумленный взгляд с меня на кхмера.

— Десять? — Я дернул друга к себе.

— Пять! — завопил Папаша, упершись тонкими коленями в мотоцикл.

Увидев, что мы наконец достигли приемлемой цены, я необдуманно отпустил руку товарища. Не ожидавший этого Папаша, сдернул Костю с седла, и они вместе рухнули на землю. Сверху на них упал мотоцикл.

Как раз в этот момент из-за угла вышел наш знакомый канадец. По-королевски обмахиваясь ушанкой, он стал с интересом смотреть на происходящее. Солнечные лучи, отраженные его лысиной, сплетались в яркую световую корону.

Искоса поглядывая на него, я поднял мотоцикл и помог встать другу. Костя, морщась, потирал покарябанное проволокой ухо.

— Пять, так пять, — сказал он. — Только поехали скорее, а то перед мировым сообществом неудобно!

Мы кое-как уселись на «машину», со скрежетом проехали мимо канадца и выбрались на шоссе.

Хотя Папаша управлял мотоциклом молча, его обращенная к нам спина, непрестанно двигалась, явно пытаясь донести до нас недовольство нашей скупостью. Ее движения были столь красноречивы, что их хотелось назвать «мимикой». Стараясь отвлечься от этих безмолвных жалоб, я стал смотреть по сторонам.

Мы ехали среди других мотоциклистов, и по мере приближения к городу их становилось все больше. Глядя на встречный поток транспорта, я подумал, что, вероятно, Папаша не так уж врал насчет грузовых возможностей своего железного, вернее, проволочного коня. На некоторых мотоциклах кхмеры ехали целыми семьями вместе со всем своим имуществом и скотом. В толпах на колесах мелькали и щеки младенцев, и седые бороды стариков. Ездоки сидели друг на друге, как акробаты, создавая высокие, раскачивающиеся пирамиды.

Тут Папаша повернул ко мне свое потрепанное лицо.

— Если добавите два доллара, я расскажу об истории нашей замечательной столицы!

Костя сердито выглянул из-за моего плеча.

— Я дам еще доллар, если ты замолчишь!

Папаша с готовностью кивнул. И, действительно, до конца пути голова его соблюдала тишину. Зато спина Папаши, судя по всему, от головы не зависела и продолжала свои странные движения, видимо, тоже стараясь заработать. Но платить ей отдельно никто собирался.

Между тем я возобновил наблюдения. Вдоль грязной дороги стояли невысокие, грязные дома, в основном двухэтажные. На обочинах длинными грядами лежали кучи мусора, где преобладала кожура кокосового ореха. Между куч, словно огромные тропические цветы, то и дело вырастали яркие зонтики, под которыми люди с аппетитом обедали, орудуя китайскими палочками. На заднем плане вспыхивали и гасли золотые треугольники пагод. На магазинах, помещавшихся в первых этажах зданий, висели грязноватые вывески. Под ними продавали буквально все: от бананов до мотоциклетных покрышек.

Но вот мы покинули шоссе и свернули в узкий проулок. Разбрызгав лужу, наш мотоцикл проехал между особенно высоких куч мусора, сделал замысловатую фигуру и, не то заскрипев, не то заржав, снова выскочил на открытое пространство. Мы оказались в центре города.

Миновав несколько улиц, мотоцикл проехал по набережной Меконга и наконец остановился у гостиницы «Счастливый турист».

На вывеске у входа был изображен человек в европейской одежде и с азиатским лицом. Он действительно имел счастливый вид. Рядом с ним стояли чемоданы, которые, как ни странно, тоже улыбались.

Спрыгнув с мотоцикла, я стал отвязывать прикрученный проволокой багаж. Однако мой друг слезал с седла куда дольше меня. Кое-как он отделил себя от мотоцикла и со страдающим видом принялся растирать поясницу.

Папаша тем временем озабоченно осматривал своего «рысака». Он подкрутил какую-то развязавшуюся от тряски проволоку и деловито сказал:

— Шесть долларов. Пять за дорогу и один за то, что я честно молчал. А знаете, как трудно молчать, когда так много знаешь?

— Хорошо, хорошо. — Мой друг с недовольным видом вынул из кармана деньги.

— А дадите еще доллар, — предложил Папаша, — я донесу ваш багаж до комнаты и даже помогу разложить вещи в шкафу.

— Сами справимся. — С трудом согнувшись, Костя подхватил свой чемодан и с не меньшим трудом выпрямился. — Будь здоров, отец!

Папаша пожал плечами, сунул в карман заработанные деньги и уехал, высматривая новых пассажиров.

Великая женщина Пень

За гостиничной стойкой стоял человек, удивительно похожий на туриста с вывески — улыбался он также неестественно широко:

— Добрый день!

— Здрасьте. — Костя устало опустил чемодан перед стойкой. — У вас есть две свободные комнаты?

— Какие номера предпочтете? — Тут хозяин гостиницы показал, на что способно его лицо, и улыбнулся так, что голова его едва не разделилась надвое. — Есть комнаты с видом на дворец и на помойку, — он посмотрел по сторонам и громким шепотом добавил: — вид на помойку значительно дешевле!

Костя озадаченно оглянулся на меня.

— Бери помойку, — посоветовал я, — нечего шиковать.

— А других видов нет? — Костя снова повернулся к хозяину. — Может, имеется что-нибудь в запасе, для особенно дорогих клиентов?

Хозяин неуловимым движением придал улыбке выражение сочувствия.

— Сожалею! Но я могу предложить только это.

Костя со вздохом вынул деньги.

— Ладно, берем помойку. В конце концов, нам не привыкать!

Заплатив за жилье, мы подхватили чемоданы и потащились на верхний этаж. Окна наших маленьких номеров действительно выходили на заваленную мусором улицу.

— Стоило ехать за этим через тридевять земель! — Костя в сердцах пнул чемодан. — У меня дома под окном помойка!

Оставив его свыкаться с не совсем обычным видом из окна, я пошел в свой номер.

Распаковав вещи и немного передохнув в креслах на окруженной пальмами веранде, мы решили наконец по-человечески покушать — завтрак в самолете принес больше волнений, чем калорий.

Мы вышли из гостиницы, пересекли улицу с не очень оживленным движением и остановились у небольшого кафе «Счастливая еда». Однако, не смотря на схожие названия, к гостинице оно не относилось. И владелец его был далеко не так улыбчив — в одних шортах он сидел перед дверьми на стуле и, скрестив руки на груди, хмуро смотрел на проезжающие мимо мотоциклы.

— Простите, мистер, — сказал Костя, — мы бы хотели покушать.

Хозяин кафе перевел на нас сердитый взгляд.

— Что вы имеете в виду?

Видя, что человек его явно не понимает, Костя поднес ко рту воображаемую ложку и начал двигать челюстями. Испытываемое им чувство голода придавало этой сцене особенную правдивость. Рядом стали останавливаться прохожие, и скоро собралась толпа, загородившая вход в кафе.

— А! — кивнул наконец хозяин. — Понимаю! Но тут вы не сможете этого сделать.

— Почему? — удивился я.

Кхмер развел руками.

— Потому что здесь еда только для местных.

— Разве? А почему же у вас написано по-английски?

Хозяин посмотрел на вывеску.

— Чтобы вы могли ее прочитать, — вполне логично ответил он.

— Послушайте, — возмутился Костя, — но такое отношение к гостям подрывает основы международного добрососедства!

— А вы идите в Париж, — крикнул вдруг кто-то из толпы. — Там и поедите.

— Что!? — Костя обомлел. — Вы выгоняете нас из страны? Это что — расизм?

— Ничего подобного, — ответил кричавший. — Так называется кафе для иностранцев. Пойдемте покажу.

И мы пустились за ним в путь по раскаленному городу. Голод и жара подгоняли нас, а мы в свою очередь подгоняли своего провожатого.

Миновав несколько улиц, мы в конце концов остановились у нашей цели. Вывески тут не было, но в дверях кафе стоял человек, который ее прекрасно заменял. Он был пыщущ здоровьем и гостеприимством. Мы сразу распознали в нем иностранца — буквально каждая часть его донельзя загорелого тела говорила о том, что он француз.

— У вас можно покушать? — спросил Костя робко. — А то нам это пока никак не удается.

Хозяин кафе с сочувствием оглядел нас.

— Во всяком случае, что вам мешает попробовать и, так сказать, попробовать мою еду? Ведь человек, даже если он иностранец, должен что-то есть! — с этими мудрыми словами хозяин пригласил нас в кафе.

Войдя в прохладное помещение, мы сели за столик и огляделись.

— Меня зовут Жан, — представился француз. — Всю жизнь не мог выбиться из бедности, а теперь, — он взмахнул рукой, — владею целым «Парижем»!

Затем Жан с улыбкой передал нам меню на сегодня:

— Рекомендую номера пять и восемь!

Быстро проглядев перечень блюд, мы решили последовать совету хозяина и вернули папки.

— А кроме вашего кафе, где еще тут можно поесть?

Мсье задумчиво почесал загорелый подбородок.

— В Пномпене есть три конкурирующих с «Парижем» «Лондона». Но даже если б их было четыре, они бы не были лучше моего кафе!