1973
ИЗ ФРОНТОВОГО ДНЕВНИКА
«Четверть роты уже скосило…»
Четверть роты уже скосило… Распростертая на снегу, Плачет девочка от бессилья, Задыхается: «Не могу!» Тяжеленный попался малый, Сил тащить его больше нет… (Санитарочке той усталой Восемнадцать сровнялось лет.) Отлежишься. Обдует ветром. Станет легче дышать чуть-чуть. Сантиметр за сантиметром Ты продолжишь свой крестный путь. Между жизнью и смертью грани — До чего же хрупки они… Так приди же, солдат, в сознанье, На сестренку хоть раз взгляни! Если вас не найдут снаряды, Не добьет диверсанта нож, Ты получишь, сестра, награду — Человека опять спасешь. Он вернется из лазарета, Снова ты обманула смерть, И одно лишь сознанье это Всю-то жизнь тебя будет греть. «Тот осколок, ржавый и щербатый…»
Тот осколок, ржавый и щербатый, Мне прислала, как повестку, смерть. Только б дотащили до санбата, Не терять сознание, не сметь! А с носилок свешивались косы — Для чего их, дура, берегла!.. Вот багровый дождь ударил косо, Подступила, затопила мгла. Ничего. Мне только девятнадцать. Я еще не кончила войну. Мне еще к победе пробиваться Сквозь снегов и марли белизну. «Дотянул, хоть его подбили…»
Дотянул, хоть его подбили, До своих командир звена. А пробоин не счесть на крыльях, Да в груди у него — одна… Эскадрилья к нему бежала Через поле, не чуя ног. Руки летчика от штурвала Долго друг оторвать не мог. И сказал комэск хрипловато, Сняв потрепанный шлемофон: — Вместе с нами он жил, ребята, Прилетел умереть к нам он… 1973
«Были слезы в первую атаку…»
Были слезы в первую атаку, После тоже плакать довелось. А потом я разучилась плакать — Видно, кончились запасы слез… Так в пустынях, так в песках горючих Не бывает ливней искони, Потому что в раскаленных тучах Тут же испаряются они… 1973
БИНТЫ
Глаза бойца слезами налиты, Лежит он, напружиненный и белый. А я должна присохшие бинты С него сорвать одним движеньем смелым. Одним движеньем — Так учили нас, Одним движеньем — Только в этом жалость… Но, встретившись Со взглядом страшных глаз, Я на движенье это не решалась, На бинт я щедро перекись лила, Пытаясь отмочить его без боли. А фельдшерица становилась зла И повторяла: «Горе мне с тобою! Так с каждым церемониться — беда, Да и ему лишь прибавляешь муки». …Но раненые метили всегда Попасть в мои медлительные руки. Не нужно рвать приросшие бинты, Когда их можно снять почти без боли… Я это поняла, поймешь и ты… Как жалко, что науке доброты Нельзя по книжкам научиться в школе! 1973
«За утратою — утрата…»
За утратою — утрата, Гаснут сверстники мои. Бьют по нашему квадрату, Хоть давно прошли бои. Что же делать? — Вжавшись в землю, Тело бренное беречь?.. Нет, такого не приемлю, Не об этом вовсе речь. Кто осилил сорок первый, Будет драться до конца. Ах, обугленные нервы, Обожженные сердца!.. 1973
«Где торфяники зноем пышут…»
Где торфяники зноем пышут, Средь чадящих слепых равнин, Укрощают огонь мальчишки, Посвященье идет в мужчин. Вновь война, хоть не свищут пули, Вновь в атаку пошла броня. Вот, ребята, и вы взглянули, Вы взглянули в глаза огня. В дымной грозной неразберихе Быть героями ваш черед. Принял бой первогодок тихий, Принял бой комсомольский взвод. И опять — обожженный, в саже, Забинтована голова — Командир, как когда-то, скажет: — За спиною у нас — Москва!.. 1973
«Это правда, что лучшими годами…»
Это правда, Что лучшими годами Заплатила я дань войне. Но долги Мне с лихвою отданы, Все сторицей воздалось мне. Пролетали деньки Не пылью — Злыми искорками огня. Как любила я! Как любили, Ненавидели как меня! Я за счастье свое боролась, Как дерутся за жизнь в бою… Пусть срывался порой мой голос — Я и плача Всегда пою. Это значит — Долги мне отданы, Все сторицей воздалось мне. Нет, недаром Лучшими годами Заплатила я дань войне! 1974
«За тридцать лет я сделала так мало…»
За тридцать лет я сделала так мало, А так хотелось много сделать мне! Задачей, целью, смыслом жизни стало Вас воскресить — погибших на войне. А время новые просило песни, Я понимала это, но опять Домой не возвратившийся ровесник Моей рукою продолжал писать. Опять, во сне, ползла, давясь от дыма, Я к тем, кто молча замер на снегу… Мои однополчане, побратимы, До самой смерти я у вас в долгу! И знаю, что склонитесь надо мною, Когда ударит сердце, как набат, Вы — мальчики, убитые войною, Ты — мною похороненный комбат. 1974
«Как все это случилось…»
Как все это случилось, Как лавиной обрушилось горе? Жизнь рванулась, Как «виллис», Изогнулась вдруг Курской дугою, Обожгла, Как осколок, Словно взрывом Тряхнула. Нет ни дома, ни школы, Сводит судорога скулы. Все, что было, — То сплыло, Все, что не было, — Стало… Я в окопе постылом Прикорнула устало. Где взялось столько силы В детском худеньком теле?.. Надо мной и Россией Небо цвета шинели… 1974
КОРОВЫ
А я вспоминаю снова: В горячей густой пыли Измученные коровы По улице Маркса шли. Откуда такое чудо — Коровы в столице? Бред! Бессильно жрецы ОРУДа Жезлы простирали вслед. Буренка в тоске косила На стадо машин глаза. Деваха с кнутом спросила: — Далече отсель вокзал? — Застыл на момент угрюмо Рогатый, брюхатый строй. Я ляпнула, не подумав: — Вам лучше бы на метро! — И, взглядом окинув хмуро Меня с головы до ног, — Чего ты болтаешь, дура? — Усталый старик изрек. …Шли беженцы сквозь столицу, Гоня истомленный скот. Тревожно в худые лица Смотрел сорок первый год. 1974
ПЕРВЫЙ САЛЮТ
Была казарма на вокзал похожа, И не беда, что тесно, — Так теплей. Одну каморку выделили все же Нам, выписанным из госпиталей: Нам, школьницам, еще почти что детям, Нам, ветеранам из стрелковых рот, — Не сорок первый шел, А сорок третий, Шел умудренный, как сверхсрочник, год… В два этажа незастланные нары, На них девчушек в гимнастерках рать. Звон котелков, Да перезвон гитары, Да ропот: — Сколько назначенья ждать?.. — Мы все умели ненавидеть люто, Хоть полюбить едва ли кто успел… Смешно, Но грохот первого салюта Мы приняли тогда за артобстрел! Потом к стеклу приклеились носами, Следя за ликованием ракет — Не теми, что зловеще повисали Над полем боя, Мертвый сея свет… Мы плакали: Совсем не в дальней дали, В прекрасный этот, Выстраданный час, Нас, санитарок, раненые ждали, На помощь звали раненые нас… 1974
«Могла ли я, простая санитарка…»
Могла ли я, простая санитарка, Я, для которой бытом стала смерть, Понять в бою, что никогда так ярко Уже не будет жизнь моя гореть? Могла ли знать в бреду окопных буден, Что с той поры, как отгремит война, Я никогда уже не буду людям Необходима так и так нужна?.. 1974
«А я сорок третий встречала…»
А я сорок третий встречала В теплушке, несущейся в ад. Войной или спиртом качало В ночи добровольцев-солдат? Мы выпили, может быть, лишку — Все громче взрывался наш смех. Подстриженная «под мальчишку», Была я похожа на всех. Похожа на школьников тощих, Что стали бойцами в тот час. …Дымились деревни и рощи, Огонь в нашей печке погас. Взгрустнулось. Понятное дело — Ведь все-таки рядышком смерть… Я мальчиков этих жалела, Как могут лишь сестры жалеть. 1974
«Декретом времени, эпохи властью…»
Декретом времени, эпохи властью У ветеранов мировой войны Жизнь — красным — на две разделило части, Как некогда погоны старшины. Цвет пламени, цвет знамени, цвет крови! Четыре долгих, тридцать быстрых лет… Не стали мы ни суше, ни суровей — И только в сердце от ожога след. Как на войне, чужой болеем болью, Как на войне, чужого горя нет… Две разных жизни — две неравных доли: Четыре года, после тридцать лет. 1974
ПЕРВЫЙ ТОСТ
Наш первый тост Мы стоя молча пьем За тех, кто навсегда Остался юным… Наш первый тост! — И грусть, и гордость в нем, Чистейшие он задевает струны. Те струны Никогда не замолчат — Натянуты они Не потому ли, Что не забудешь, Как другой солдат Тебя собою Заслонил от пули?.. 1974
«Из последних траншей сорок пятого года…»
Из последних траншей Сорок пятого года Я в грядущие Вдруг загляделась года — Кто из юных пророков Стрелкового взвода Мог представить, Какими мы будем тогда?.. А теперь, Из космических семидесятых, Я, смотря в раскаленную Юность свою, Говорю удивленно и гордо: — Ребята! Мы деремся Еще на переднем краю! 1974
ТРИ ПРОЦЕНТА
По статистике, среди фронтовиков 1922, 23-го и 24-го года рождения в живых осталось 3 процента.
Вновь прошлого кинолента Раскручена предо мной — Всего только три процента Мальчишек пришло домой… Да, раны врачует время, Любой затухает взрыв. Но все-таки как же с теми — Невестами сороковых? Им было к победе двадцать, Сегодня им пятьдесят. Украдкой они косятся На чьих-то чужих внучат… 1974
ПАМЯТИ КЛАРЫ ДАВИДЮК
В июне 1944-го была принята последняя радиограмма Смирной — радистки Кима: «Следуем программе…» Под именем Кима в немецком тылу работал советский разведчик Кузьма Гнедаш, под именем Смирной — Клара Давидюк, москвичка с Ново-Басманной улицы.
ПРОЛОГ
Я в году родилась том самом, Что и Клара. Сто лет назад Нас возили на санках мамы В скромный Баумановский сад. От вокзалов тянуло чадом, Вдаль гудок паровозный звал. Мы и жили почти что рядом, Разделял нас один квартал. В том московском районе старом Каждый домик мне был знаком. На Басманную часто, Клара, Я ходила за молоком. Ты напротив жила молочной, Мы встречались не раз, не пять. Если б знала я! Если б!.. Впрочем, Что тогда я могла бы знать?.. НАЧАЛО
Застенчивость. Тургеневские косы. Влюбленность в книги, звезды, тишину. Но отрочество поездом с откоса Вдруг покатилось с грохотом в войну. Напрасно дочек умоляют дома, Уже не властен материнский взгляд — У райвоенкоматов и райкомов Тургеневские девушки стоят. Какие удивительные лица Военкоматы видели тогда! Текла красавиц юных череда — Казалось, выпал жребий им родиться В пуховиках «дворянского гнезда». Казалось, благородство им столетья Вложили в поступь, в жесты, в легкий стан. Где взяли эту стать Рабочих дети, И крепостных Праправнучки крестьян?.. Все шли и шли они — Из средней школы, С филфаков, Из МЭИ и из МАИ — Цвет юности, Элита комсомола, Тургеневские девушки мои! И там тебя я видела, наверно, Да вот запомнить было ни к чему. Крутился времени жестокий жернов, Шла школьница к бессмертью своему. На нежных скулах отсветы пожара, Одно желанье — Поскорее в бой!.. Вошла к секретарю райкома Клара И принесла шестнадцать лет с собой. И секретарь глядит, Скрывая жалость: «Ребенок. И веснушки на носу…» Москва. Райком. Так это начиналось, А в партизанском Кончилось лесу… КОНЕЦ
Предсказывая близкую победу, Уже салюты над Москвой гремят, А здесь идут каратели по следу, Вот-вот в ловушку попадет отряд. Такое было много раз и ране — Не первый день в лесу товарищ Ким. Но он сейчас шальною пулей ранен, Ему не встать с ранением таким. «Всем уходить!» — приказ исполнят Кима. И только ты не выполнишь приказ, И будешь в первый раз неумолима, И будешь ты такой в последний раз. Ким все поймет, но, зажимая рану, Еще попросит: «Клара, уходи!» Сжав зубы, девушка с пустым наганом, Бледнея, припадет к его груди. Потом, уже нездешними глазами Взглянув в его нездешнее лицо, Пошлет в эфир: «Мы следуем программе…» И у гранаты выдернет кольцо… ГОЛОС КЛАРЫ
Клару Давидюк и Кузьму Гнедаша похоронили вместе — в центре белорусского города Слоним.
Никогда и никто Разлучить нас Друг с другом Не сможет. Нас война повенчала В солдатской могиле одной. Кто за право быть вместе Платил в этом мире дороже? — За него заплатили мы Самой высокой ценой. Каждый год по весне К нам сбегаются маки, алея, Полыхают тюльпаны, Пионы сгорают дотла. …Ни о чем не жалею, Нет, я ни о чем не жалею — Я счастливой была, Я счастливою, мама, была! ЭПИЛОГ
Уже смягчили боль десятилетья, Лишь на Басманной так же плачет мать. Шумят за окнами чужие дети. Фронтовики приходят помолчать. Еще доски мемориальной нету… И все ж, пробившись через толщу лет, Вдруг вспыхнуло звездою имя это И в душах яркий прочертило след. А я бессонной вспоминаю ночью, Что мы встречались — и не раз, не пять. Когда бы знала я тогда!.. Но, впрочем, Что я тогда могла о Кларе знать? 1974
АДЖИМУШКАЙ
Героическим защитникам подземной крепости
СВЕТЛЯЧКИ
Вначале, случалось, пели, Шалили, во тьме мелькая, Вы, звездочки подземелий, Гавроши Аджимушкая, Вы, красные дьяволята, Вы, боль и надежда старших… И верили дети свято, Что скоро вернутся наши. — В каком же ты классе? — В пятом. Мне скоро уже двенадцать! — …При этих мальцах солдату Отчаянью можно ль сдаться? Да, стали вы светлячками Подземного гарнизона. …Мрак. Жажда. Холодный камень. Обвалы. Проклятья. Стоны. И меньше живых, чем мертвых, Осталось уже в забоях… «Эх, если бы возле порта Послышался грохот боя! Мы наших сумели б встретить, Ударили б в спину фрицам!» Об этом мечтали дети, Еще о глотке водицы, О черном кусочке хлеба, О синем кусочке неба. Спасти их мы не успели… Но слушайте сами, сами: Наполнены подземелья Их слабыми голосами. Мелькают они по штольням Чуть видными светлячками. И кажется, что от боли Бесстрастные плачут камни… «КИПИТ НАШ РАЗУМ ВОЗМУЩЕННЫЙ…»
Что разум? Здесь любой бессилен разум… Жил, как всегда, подземный гарнизон. И вдруг тревога, крики: — Газы! Газы! — И первый вопль, последний стон. Еще такого не было на свете — Забыть, забыть бы сердцу поскорей. Как задыхались маленькие дети, За мертвых уцепившись матерей… Но не слабела яростная вера И разум возмущенный закипал — Уже хрипя, четыре офицера, Обнявшись, пели «Интернационал». Полз газ. И раненые сбились тесно, И сестры не могли спасти им жизнь. Но повторял радист открытым текстом: — Всем! Всем! Аджимушкайцы не сдались! КАМЕННОЕ НЕБО
Землянин этот Был рожден для неба, В курносом мальчике Икара кровь текла. Страсть к высоте! — Неизлечимый недуг, Два дерзких, К солнцу рвущихся крыла. Аэроклуб. Вторая мировая. Под Керчью сбили — Прыгал, как в бреду. Потом в подземный ад Аджимушкая Ушел, отстреливаясь На ходу. И потянулась то ли быль, То ль небыль. Шли дни, а может, И столетья шли. Над ним сомкнулось Каменное небо, Икар стал вечным пленником Земли. Но в смертный час, В последнюю минуту, Он так Свои худые руки сжал, Так вывернул, Уверенно и круто, Как будто в них, И вправду, был штурвал… ФЛАГ
…И когда остались единицы (Пусть уже скорее душ, чем тел), Сладкий женский голос хитрой птицей Вдруг над катакомбами взлетел: — Русские! Мы вашу храбрость ценим, Вы отчизны верные сыны, Но к чему теперь сопротивленье? Все равно же вы обречены. Лишней крови проливать не нужно, Сдайтесь, сделайте разумный шаг. В знак, что вами сложено оружье, Выставить должны вы белый флаг. — Обещало пение сирены Людям жизнь, залитый солнцем мир… Почему нащупывает вены На худых запястьях командир? Почему вокруг он взглядом шарит, Странным взглядом воспаленных глаз? — Отыщите в лазарете марлю, Слушайте последний мой приказ! — Тихо-тихо в катакомбах стало, В ожиданье тоже замер враг… И пополз он к небу — алый-алый, Свежей кровью обагренный стяг. ЭЛЬТИГЕНСКИЙ ДЕСАНТ
Задрав свои техасы до колен, На кромке пляжа девочки хохочут. Но вижу я курортной этой ночью Здесь «Огненную землю» — Эльтиген. И снова слышу: «На прорыв, к Керчи!» …А как же с теми, кто не может — ранен?.. (Пришел за ними тендер из Тамани, Но был потоплен в дьявольской ночи.) И значит, все: закон войны суров… Десант прорваться должен к Митридату! …Из компасов погибших катеров Сливает спирт девчушка из санбата, Хоть раненым теперь он ни к чему, Хоть в этот час им ничего не надо. В плену бинтов, в земляночную тьму Они глядят настороженным взглядом: Как это будет — стук сапог и «хальт!»?.. (Пробились ли ребята к Митридату?) И, как всегда, спокойна и тиха, Берет сестра последнюю гранату… ШТУРМ МИТРИДАТА
О горе Митридата Слагали легенды и оды — Усыпальницы, храмы, дворцы, Хороводы владык… Я рассеянно слушаю Бойкого экскурсовода, А в ушах у меня Нарастающий яростный крик. Это грозной «полундрой» Матросов на штурм Митридата Молодой политрук Поднимает опять и опять, Это с хриплым «ура!» К ним бегут на подмогу солдаты Лишь молчат катакомбы — Не могут погибшие встать. Не дождались они… Только мрак да тяжелые своды, Только в каждом углу Притаилась угрюмо война… Я рассеянно слушаю Бойкого экскурсовода, А в ушах у меня Тех святых катакомб тишина. НА ПЛЯЖЕ
Подтянутый, смуглый, в шрамах, В глазах затаенный смех, Держался на редкость прямо, Казался моложе всех. Казался юнее юных, Хоть стали белеть виски. …Норд-ост завихрял буруны, Норд-ост разметал пески. Смотрел человек на скалы, И смех уходил из глаз — Одна я, быть может, знала, Что он далеко сейчас. На пляже, где для печали, Казалось бы, места нет, Не волны его качали, А память сгоревших лет. В кипящие волны эти Он тело свое бросал Так, словно свежел не ветер — Крепчал пулеметный шквал. Как будто навстречу трассам, С десантниками, впервой Он прыгал опять с баркаса С винтовкой над головой… МИР ПОД ОЛИВАМИ
Здесь в скалы вцепились оливы. Здесь залпы прибоя гремят… — Вы живы, ребята? — — Мы живы, Прости нас за это, комбат! Вот здесь, под оливой, когда-то Упал ты у самой волны… — Себя не вините, солдаты: Не всем возвращаться с войны… Оно, вероятно, и так-то. Но только опять и опять Вдруг сердце сбивается с такта, И долго его не унять, Когда про десантные ночи Напомнит ревущий бора. Забудешь ли, если и хочешь, Как тонут, горя, катера? Еще и сегодня патроны Выносит порою прибой… Прости, что тебя, батальонный, Прикрыть не сумели собой! …Да, мир под оливами ныне, Играет дельфиний народ, С динамиком в синей пустыне Прогулочный катер плывет. Рыбачьи сушатся сети, У солнца сияющий взгляд… Здесь целое тридцатилетье Лишь залпы прибоя гремят! 1974
«Нет, раненым ты учета конечно же не вела…»
Нет, раненым ты учета Конечно же не вела, Когда в наступленье рота По зыбким понтонам шла. И все-таки писарь вправе Был в лист наградной внести, Что двадцать на переправе Сестре удалось спасти. Возможно, их было боле, А может, и меньше — что ж? Хлебнувший солдатской доли Поймет ту святую ложь… Пока по инстанциям долгим Ползли наградные листы, На Припяти или Волге Падала, охнув, ты. И писарь тогда был вправе В твой лист наградной внести, Что сорок на переправе Тебе удалось спасти. Возможно, их было меньше, А может, и больше — что ж? Помянем тех юных женщин, Простим писарям их «ложь»… 1974
«На носилках, около сарая…»
На носилках, около сарая, На краю отбитого села, Санитарка шепчет, умирая: — Я еще, ребята, не жила… И бойцы вокруг нее толпятся И не могут ей в глаза смотреть: Восемнадцать — это восемнадцать, Но ко всем неумолима смерть… Через много лет в глазах любимой, Что в его глаза устремлены, Отблеск зарев, колыханье дыма Вдруг увидит ветеран войны. Вздрогнет он и отойдет к окошку, Закурить пытаясь на ходу. Подожди его, жена, немножко — В сорок первом он сейчас году. Там, где возле черного сарая, На краю отбитого села, Девочка лепечет, умирая: — Я еще, ребята, не жила… 1974
НЕТ ПРИКАЗА
«Отползать!» — Пошло по цепи слово. Роты оставляли высоту, А связной забыл про часового, Вросшего с винтовкой в темноту… Что случилось, понял тот не сразу, Но еще сумел бы отойти — Только у солдата Без приказа Отступать заказаны пути… Рассвело. Согнулся он в траншее — Хорошо, что ростом невысок. От движенья каждого по шее Тек за ворот медленный песок. Поползли шинели на нейтралку — Странного нерусского сукна. Значит, точка… Ребятишек жалко — Как поднимет четверых жена? Старшему исполнилось пятнадцать, Младшему сровняется пять лет… Есть еще, есть время попытаться Ускользнуть, Да вот приказа нет! 1974
ОКОПНАЯ ЗВЕЗДА
И вот она — Родного дома дверь. Придя с войны, В свои неполных двадцать Я верила железно, Что теперь Мне, фронтовичке, нечего бояться. Я превзошла солдатский курс наук — Спать на снегу, Окопчик рыть мгновенно, Ценить всего превыше слово «Друг» И слову «враг», Понятно, знала цену. Изведала санбатов маету… Одно не знала — Никому не надо Теперь Мое уменье на лету, По звуку различать калибр снаряда, Ужом на минном поле проползать, А если нужно — В рост идти под пули. (В хвосте за хлебом у меня опять — В который раз! — Все карточки стянули…) Меня соседки ели поедом: — Раззява, растеряха, неумеха! — Меня в свой черный список управдом Занес, как неплательщицу, со вздохом. Но главное, Что сеяло испуг Во мне самой И подрывало силы, — Неясность, Кто же враг тебе, Кто друг; На фронте Это невозможно было… И все-таки Сейчас, через года, Я поняла, солдаты, слава богу, — Окопная кристальная звезда В то время Освещала нам дорогу. И все-таки Она нам помогла Там, где житейские Бушуют войны, Не вылететь Из тряского седла И натиск будней Выдержать достойно, Уметь спокойно презирать иуд, Быть выше Злости, зависти, наживы, Любить любовь, Благословлять свой труд И удивляться, Что остались живы. 1974
