Помоги проекту - поделись книгой:
Ищенко Геннадий Владимирович
Возвращение
Часть 1
Глава 1
Я уже давно не отмечаю дней рождения. Когда-то в далеком детстве каждый такой день был праздником, приближающим долгожданный момент вступления во взрослую жизнь. Да и жили тогда небогато, поэтому немногочисленные подарки приносили радость, а непременный торт, который делала мама, уже сам по себе был праздником для такого сладкоежки, как я. Жена соглашалась со мной, что для нас в днях рождения ничего приятного нет, но каждый год отмечала свой праздник, собирая всю семью, и приставала ко мне, надеясь убедить сделать то же самое. Вот уже два года, как ее нет, и ко мне никто ни с чем не пристает. С ее смертью вся жизнь для меня окончательно скатилась к просиживанию перед компьютером и редким прогулкам по соседним улицам, когда было настроение и позволяла погода. Комп был моей гордостью. Такого раритета, наверное, больше ни у кого не было. Весь мир давно перешел на мобильные устройства, но я остался верен своей машине, купленной пятнадцать лет назад. Самое главное, что он работал бесшумно и не тормозил на тех приложениях, которыми я пользовался. А что еще нужно? Единственное, что поменялось, это монитор, купленный младшим сыном месяц назад в качестве подарка на день рождения. Собственно, это был не монитор, а телевизор объемного изображения, поскольку отдельно мониторов никто уже давно не выпускал. Объем я отключил сразу, у меня от него кружилась голова, а в остальном новинка меня устраивала. Качество изображение было не хуже вида из открытого окна. Большинство пользователей свои планшетки и часы с голо не отключали никогда, благо новые батареи позволяли это делать, но я свой компьютер берег. Не хотелось, чтобы он умер раньше меня, поэтому включал я его только для выхода в сеть, просмотра одного из фильмов моей коллекции или семейных фотографий. Вот и сейчас я включил системный блок, уселся в кресло и прошелся по интересующим меня сайтам. Интересовало немногое. Раньше я часто заглядывал в «Одноклассники» в надежде, что кто-то из школьных друзей все-таки зайдет на страничку нашего класса, где я пребывал в одиночестве уже много лет. Увы! Никто из них так и не появился. В военных городках, в которых прошло мое детство, офицеры редко задерживались подолгу. Поэтому большинство тех, с кем я учился и дружил, разбежались по другим местам и заканчивали другие школы. Если они заходили на этот сайт, то, наверное, искали свои выпускные классы. А для меня дорогим был тот, где я учился с третьего по восьмой класс, и где прошли самые беззаботные годы моей жизни. Ни последующий техникум, ни институт во мне не вызывали ностальгии. Пока были живы родители, которые переписывались со своими однополчанами, я изредка узнавал о судьбе кое-кого из ребят, с их смертью не стало и этого.
Вздохнув, я зашел на погодный сайт. Погода меня совершенно не интересовала, но на этой странице была вкладка «погодные аномалии», куда я периодически заглядывал. С каждым годом в ней появлялось все больше сообщений. Быстро все просмотрев, я ткнул курсором в «Тайфун Атино». Можно было управлять курсором, водя рукой перед экраном, но с больными руками лучше было все-таки пользоваться «мышью». Хорошо, что я в свое время купил их штук двадцать. Прочитав сообщение и просмотрев ролик, я в который уже раз посочувствовал японцам. Как можно такое терпеть? Устойчивая скорость ветра триста сорок км, а порывы до четырехсот двадцати. Прогноз по высоте волн был до одиннадцати метров, и они опять эвакуировали все побережье. Неудивительно, что треть населения уже покинула страну, удивительно, что они оттуда все не разбежались. Больше ничего достойного внимания в этой вкладке не было, и я зашел на один из новостных сайтов. В Африке все воевали со всеми, и я туда не стал даже заглядывать: неинтересно. Беспорядки в Штатах тоже не заинтересовали. А вот это уже интересно, вчера такого сообщения не было. Китай, Индия и Бразилия, не доверяя прогнозу международного центра космической безопасности, намерены осуществить совместную экспедицию к проблемному астероиду с целью изменить его орбиту. Полмиллиона километров от Земли их не устраивали. И правильно, по-моему. Это Штатам уже на все плевать, а наши способны только болтать языками. Если есть возможность убрать риск, почему бы это не сделать? Лишь бы откорректировали орбиту в нужную сторону. Следующая новость напрочь испортила настроение. Опять на побережье Норвегии выбросились киты, зараженные Анитой. Несчастные гиганты, которых выведенные американцами бактерии пожирали заживо, выбросились на галечный пляж и там долго умирали, пока с самолетов норвежских ВВС их не облили какой-то гадостью и не подожгли. Сами норвежцы к ним так и не приблизились. Как будто это может кого-нибудь спасти! Вот уже два года, как эта дрянь от американского континента добралась до Европы. Уверения ученых, что бактерии не переносятся дождями и зараженное мясо безвредно, если его хорошо проварить, мало кого успокаивали, но что делать никто не мог придумать. Американцы, правда, возлагали большие надежды на разрабатываемый ими вирус, который якобы уничтожит Аниту, но эти сообщения, как и все сообщения о манипуляциях с геномом вирусов, вызывали страх.
Я выключил компьютер и некоторое время сидел в кресле. Моя жизнь заканчивалась, да и сыновья, пожалуй, дотянут до естественной смерти, но внуков было жалко. Десятки тысяч лет люди боролись за лучшую жизнь, рожали и воспитывали детей, накапливали знания и богатства. И что в итоге?
На улице опять густо повалил снег. Потепление климата вернуло сюда когда-то снежные зимы. Морозы тоже были неслабые, но газа, в отличие от нефти, хватало, и в домах было тепло. Сходить, что ли, прогуляться? Ноги еще, слава богу, носили, да и вообще, несмотря на множество болячек и общую слабость, я еще не нуждался в уходе и обслуживал себя сам к большой радости невесток. Конечно, они время от времени забегали навести порядок в квартире, поскольку самому мне это уже было не по силам, а от домработницы я отказался. Не хочу, чтобы дома были чужие люди. Раз в неделю в мой холодильник загружали продукты, и каждый вечер звонили справиться о здоровье. Сыновья работали и были вечно заняты, а внуки подросли и не горели желанием убивать со мной время. Если честно, это меня устраивало: я просто не знал, о чем с ними говорить. Современные молодые в этом смысле были для меня ничуть не лучше инопланетян. Я натянул куртку с капюшоном, включил ее обогрев и вышел из квартиры. Самое неприятное в моем возрасте — это лестницы, но не менять же квартиру только из-за того, что она на третьем этаже, а в доме нет лифта! При моем приближении створки входной двери подъезда разошлись в разные стороны, и этим решил воспользоваться мерзнущий под навесом котенок. Поймав дурачка и поморщившись от боли в пояснице, я вышел за порог.
— Тебе туда нельзя! — сказал я котенку. — Там живет одна злая бабушка, которая выкинет тебя обратно. Поломаешь лапки и умрешь. А я тебя взять не могу. И ухаживать за тобой мне тяжело, и самому осталось…
Пригревшись в теплых руках, малыш решил, что устроил свою судьбу и довольно заурчал. Почти сорок лет у меня в семье были кошки, к которым я всегда был неравнодушен, как и они ко мне, кстати. После смерти последней из них мы с женой решили больше никого не брать. Но кошачий корм я носил с собой всегда и понемногу подкармливал бездомных бедолаг. Очистив ногой от снега кусочек площадки перед дверью, я насыпал из пакета корм «Кошачье счастье» и положил туда протестующе запищавшего котенка. Малыш посмотрел на подачку, потом на меня, и в его взгляде было столько надежды, что я поспешил прочь от подъезда. Сколько было разговоров о стерилизации кошек, а что в итоге? Вот для чего рожден этот малыш?
Выйдя со двора, я прошел мимо спортивного комплекса к городскому парку. От парка осталась одна центральная аллея, все остальные деревья срубили и построили кучу всяких ларьков и павильонов. Делать здесь было особенно нечего, но ведь нужно же куда-то идти? Я неоднократно потом благословлял небо за то, что ноги понесли меня туда. Иначе я бы ее не встретил.
Она стояла у меня на пути простоволосая, без зимней одежды. Хлопья снега, кружась, падали на ее мальчишескую фигуру, припорошив шикарную гриву волос, по которой только и можно было издали признать в ней девочку. На ней было нечто вроде комбинезона, причем штанины плавно переходили в ботинки на толстой подошве. Когда я подошел почти вплотную, она повернулась ко мне лицом, заставив замереть на месте. С красивого лица девочки лет двенадцати на меня с надеждой и болью взглянули большие серые глаза. Точно так же смотрел на меня десять минут назад беспризорный котенок.
— Что с тобой? — спросил я ее. — Почему ты на улице в таком виде? Тебе нужна помощь?
На ее лице появилось беспомощное выражение, которое сменилось решимостью. Сделав шаг ко мне, она привстала на цыпочки, слегка сдвинула мой капюшон и что-то закрепила на виске. Я машинально потянулся рукой к закрепленному предмету.
— Не трогай! — услышал я голос девочки возле своего уха. — Иначе мы не сможем общаться. Мы можем где-нибудь укрыться? Здесь слишком холодно, а я не хотела бы сильно разряжать батареи.
При разговоре ее губы шевелились, но совсем не в такт тому, что я слышал.
«Может быть, немая? — подумал я. — А это прибор, который для них придумали?»
По специальности я был радиоинженером и долгое время занимался компьютерной техникой, но за новинками перестал следить больше десяти лет назад.
— Пойдем ко мне домой, — предложил я. — Я живу совсем рядом. Там мне и расскажешь о своих проблемах.
Она согласно кивнула головой, стряхнув с волос часть снега, и протянула мне узкую ладошку. Я снял перчатку и взял ее руку, поразившись, насколько она горяча.
— Ты вся горишь! — с тревогой сказал я. — Пошли быстрее! С такой температурой почти раздетой находиться на морозе! О чем ты думала?
— Я не больна, — прозвучало у меня под ухом. — Жар — это нормально. Но ты прав — пойдем быстрей!
Хорошо, что, когда мы подходили к подъезду, не встретили никого из соседей, иначе у них надолго бы появилась тема для сплетен и пересудов. Я снял вторую перчатку и коснулся указательным пальцем окошка считывателя. Двери разъехалась, и мы вошли. При этом я посмотрел назад: котенка не было, а брошенный мною корм кто-то раскидал ногами по всей площадке.
— Извини, — сказал я девочке. — Быстро подниматься не могу. Болят колени, да и сил нет. Что поделаешь — годы. Но ты можешь подняться на третий этаж и подождать меня там.
— Нет, я с тобой! — ответила она, крепче сжав мою ладонь. — Здесь уже тепло, а я никуда не спешу.
Добравшись до своей двери, я немного отдышался, после чего набрал на замке код и опять приложил палец. Замок открылся со второй попытки, после того как я протер окошко считывателя носовым платком. Мальчишка живущих надо мной соседей в ответ на жалобу на его топот по вечерам периодически пачкал мой замок своей жвачкой.
— Заходи, — пригласил я девочку. — Твоя обувь снимается?
— Конечно! — она грациозно присела и что-то сделала с ботинками.
Что именно — я не понял, но они остались стоять на полу прихожей, а она босиком пошла в комнату, по пути с любопытством осматривая обстановку.
— Надень тапочки, — сказал я гостье, показав рукой на гостевые тапки, которыми пользовались внуки, если им было нужно зачем-то ко мне забежать. — И посиди в комнате. Я сейчас поставлю чай и найду термометр.
— Чай это понятно, — сказала она, послушно надевая тапки. — А зачем термометр?
— У тебя температура зашкаливает! — сказал я. — Я бы вообще вызывал скорую помощь!
— Не нужно никого вызывать! — встревожилась она. — И чая не нужно. Давайте сначала поговорим. Где это лучше сделать?
— Диван устроит? — спросил я, открывая дверь в гостиную. — Тогда садись и излагай! Кто, откуда и зачем! У тебя коммуникатор есть? Непонятно? Позвонить родителям, спрашиваю, можешь?
— Могу я позвонить, — грустно сказала она. — Но тогда все сразу закончится. Давай ты меня послушаешь и не будешь перебивать, а потом уже поговорим?
Я согласно кивнул головой и уселся в кресло рядом с журнальным столиком. Говорила она с полчаса, и чем дольше я ее слушал, тем больше во мне крепла уверенность, что ее рассказ это не вымысел и не бред заболевшего ребенка, а самая настоящая правда.
Она была из другого мира, очень похожего на наш. Даже не так. Мир вроде был тот же самый, другой была реальность. Таких реальностей, по ее словам, у каждого мира большое, но конечное число. А те, в которых существует человеческая цивилизация, для нашего мира можно было посчитать на пальцах обеих рук. Ее цивилизация по уровню развития обогнала нашу и погибла. Причиной гибели были работы генетиков, которые разработали и создали вирус, уничтожавший в организме человека всю патогенную микрофлору. Поначалу все было просто замечательно, и длилось это благоденствие целых тридцать лет. А потом вирус мутировал, и человечество начало гибнуть. Заразность мутанта была поразительной. Он уничтожал не только людей, но и птиц, и животных, а как потом выяснилось, даже некоторые виды рыб. На суше не пострадали только насекомые. Отдельные развитые страны отгородились от остального мира и успели построить подземные города, куда увели не только несколько миллионов своих граждан, но и некоторых животных и птиц. А на поверхности бушевал мор. Миллиарды людей погибли в считанные месяцы, птицы и животные продержались годы. Пожары сжигали города, добавляя запах гари к невыносимому смраду гниющей плоти. Люди в подземных городах были обречены. Созданное производство не могло прокормить всех спасшихся, поэтому они постепенно проедали взятые запасы продовольствия. Предпринимались отчаянные попытки расширить производство хлореллы и грибов, но они просто не успевали. Были попытки доставить продовольствие из погибшего мира. Сделали надежные легкие скафандры, в которых можно было пребывать на поверхности, не подвергаясь заражению. Нашли и целые склады с продовольствием. Все закончилось после гибели от вируса одного из городов. Выход был найден, но не для уже живущих, а для их потомства. Был разработан новый человеческий геном, неподвластный никаким земным микроорганизмам. Изменился химизм тканей человеческого тела.
— В наших тканях намного больше кремния, чем у вас, — рассказывала девочка, которая носила совсем земное имя Оля. — И температура у нас гораздо выше. Такое нельзя сделать с взрослым организмом, только с яйцеклеткой.
Все потомство в городах выращивали искусственно, меняя геном у зародышей. Одновременно с этим точно так же поменяли геном у всех спасенных видов птиц и животных. К сожалению, из сотни тысяч видов их уцелело меньше сотни. Новое поколение людей могло питаться животной и растительной пищей старого состава только тогда, когда к такой пище добавляли специальные ферменты и препараты кремния. Иначе со временем начинались нарушения, которые в конце концов становились необратимыми. Через полсотни лет, когда умерли последние обычные люди, а поверхность мира очистилась от большинства остатков прежней жизни, вышли наружу.
— С тех пор прошло почти сто лет, — рассказывала Оля. — Нас уже больше двадцати миллионов в двух колониях. Двадцать миллионов на планете, где из-за отсутствия птиц нещадно размножились многие виды насекомых. Мы легко обеспечили все свои потребности, даже продвинулись во многих науках, но…
По ее словам, многие люди стали терять интерес к жизни. Ушедший в небытие мир отцов не отпускал их детей. Тоска по полному жизни миру предков, по бесконечному разнообразию мира людей и живой природы разрушительно действовала на души. Дошло до того, что правительство даже запретило просмотр старых фильмов. А потом открыли вероятностный характер структуры мироздания и нашли возможность перемещаться из одного пласта реальностей в другой.
— Приняли очень жесткие меры, чтобы не занести заразу в другие миры, хотя исследования показали, что в пассивном виде искусственный вирус за прошедшие полтора века давно погиб.
— И ваши ученые отправляют в другие реальности маленьких девочек? — с некоторым ехидством спросил я.
— Туда уже давно никого не отправляют, — сказала она. — Мы нашли такую реальность, в которой вообще нет людей, и туда переселяемся. Там, по крайней мере, богатая жизнь, хотя приходится жить на добавках. Но есть план вернуть прежний геном следующим поколениям. Но ведь дело не только в животных, верно?
— А почему вы все-таки прекратили исследования? — спросил я.
— Бессмысленно! — горько сказала она. — Как только люди начинают творить искусственную жизнь, они рано или поздно губят свою. Несколько таких миров-могильников мы нашли, остальные движутся по тому же пути. Взрослые говорят, что нам еще повезло, но если бы ты знал, как у нас тоскливо! Людей мало, и они стараются собраться вместе. И все похожи друг на друга. Не внешне, хотя и внешне тоже. Мне в школе с другими просто не о чем говорить!
— И другие так же думают, или это только ты такая?
— Это проявляется у всех, но по-разному. У кого-то сильнее, у кого-то, наоборот, меньше.
— А у тебя, значит, настолько сильно, что ты взяла и сбежала?
— Я вернусь, — пообещала она. — Можно я у вас немного побуду? Поговорю с вами, попью чаю, посмотрю чего-нибудь… Скажите, а вы еще не вывели какой-нибудь дряни?
— Вывели, — мрачно сказал я. — Не вирусы, как у вас, а бактерии. Должны были есть нефть, а жрут любой животный белок. И как их убить никто не знает. Не вскипятишь же океаны. Эта дрянь и рыб ест.
— А как ею заражаются?
— Через повреждения кожи. Если попадет в рот, то, наверное, тоже заболеешь. И я читал, что ее могут переносить дожди, хотя часть ученых в это не верит.
— Вы будете долго умирать, — сделала она вывод.
— Это утешает, — согласился я. — Послушай, а переместиться в прошлое нельзя?
— Не-а, — помотала она головой. — Время обратимо только на квантовом уровне. Ни одно материальное тело нельзя отправить в прошлое, только личность.
— Как это? — не понял я.
— У человека есть душа, и есть личность, — начала она мне объяснять. — Душа это сущность, которая остается и после смерти тела, а личность создается всю жизнь, а по ее окончании разрушается. Но такая личность — это информация, оформленная на квантовом уровне. Поэтому ее вполне можно отправить в прошлое. Только прицепиться она сможет только к своей душе и своему телу. Понимаешь? Если отправить твою, то в прошлом возникнешь ты. А в каком возрасте это произойдет, я не знаю. Физики могут все просчитать, но я не физик. Я и знаю об этом только случайно, потому что слышала разговор отца с одним… неважно. Отец сказал, что отправлять кого-то таким образом мало того, что бесполезно, можно сделать еще хуже. Произойдет замещение нашей реальности, в которой спаслась часть человечества, на ту, в которой, может быть, не выживет никто. А в то, что такие работы можно будет повсеместно запретить, он не верит.
— А это очень тяжело сделать? — спросил я.
— Хочешь вернуться и предотвратить катастрофу? — спросила Оля.
— Прежде всего, хочу просто вернуться, а с катастрофой…
— Учти, что личность не копируется, — предупредила она. — Она переносится, а это значит, что здесь ты умрешь.
— Этим меня не напугаешь, — усмехнулся я. — Не то чтобы я даже в таком состоянии не хотел жить, хочу, но чувствую, что мое время на исходе. Мне же не придется убивать себя самому?
— Нет, конечно! — удивленно сказала Оля. — Тебя никто не будет убивать. Смерть наступает в результате самого процесса. Но подробностей я не знаю. Со мной универсальный модуль, который я сперла из лаборатории отца. Это экспериментальная модель, в других такой функции вообще нет. Да и этот модуль предназначен к ликвидации.
— А ты сумеешь им воспользоваться?
— А чего там уметь? — сказала она пренебрежительно. — Думаешь, я в вероятностях разбираюсь? Запустить уже готовую программу большого ума не надо. Только я это могу сделать перед самым возвращением. А пока, ты мне, кажется, обещал чаю?
— У меня к чаю только вафли, — сказал я, разливая чай по чашкам. — Не знаешь, что такое вафли? Ну это такая вкусная гадость.
— Если вкусная, тогда давай! — сказала Оля. — Сейчас только выпью капсулу. Ммм! Действительно вкусно! С собой дашь?
— Возьмешь кулек на столе, — сказал я. — Можешь вообще забирать себе все, что понравится.
Не знаю почему, но я верил во все, что она мне рассказала, и уже мысленно прощался с этим миром.
— Если ты думаешь, что я здесь буду после тебя расхаживать и что-то выбирать, то зря, — сказала девочка. — С твоим исчезновением эта реальность замениться другой, поэтому я отсюда унесу ноги даже раньше тебя. В новой реальности меня просто не станет.
— Жаль, что в моих мозгах сейчас ничего не держится, — сказал я ей. — Иначе я бы многое освежил в памяти, что может оказаться полезным.
— Об этом не беспокойся! — махнула рукой Оля. — Память при наложении личностей будет прекрасной. Вспомнишь все, или почти все, что было в жизни. Наверное, это интересно, когда мальчишка становится взрослым мужчиной. Только ты имей в виду, что детское тело и личность ребенка на твое сознание тоже подействуют. И это хорошо, а то старик в детском теле это страшно. Я вижу, что тебе не терпится. Жаль, я бы у тебя еще здесь побыла. Но ты прав: если меня хватятся, найти модуль будет нетрудно. В каждом из них есть что-то вроде маяка. И при попытке его извлечения ликвидируется и модуль. Найдут и накостыляют по шее, а ты уже никуда не попадешь. Давай сюда вафли, и пойдем в комнату. Тебе лучше лечь.
Мы прошли в гостиную, где я улегся на диван.
— Готов? — спросила девочка и, получив утвердительный кивок, что-то покрутила на запястье. Вокруг ее тела возник туманный диск, который на глазах уплотнялся, становясь материальным.
— Прощай! — сказала Оля. — Удачи!
Она внезапно исчезла, и вместе с ней исчез весь мир.
Сознание вернулось скачком. Я опять лежал, но теперь вместо пластика на потолке была обычная побелка. Я прислушался к себе и нигде не почувствовал боли! В комнате стояла тишина: я впервые за последние тридцать с чем-то лет не слышал звона в ушах. Я перевернулся набок и осмотрел комнату. Странным образом она была мне знакома до мельчайших деталей, и одновременно воспринималась, как что-то давным-давно забытое. Я откинул легкое одеяло и осмотрел худое мальчишеское тело. Сколько же мне лет? Еще не до конца веря своим глазам, встал с кровати и подошел к висевшему на одежном шкафу зеркалу. Да, такой шикарной шевелюры у меня в восьмом классе уже не было. По непонятной причине она поредела зимой, когда учился в седьмом классе. За окном лето или начало осени, значит, сейчас шестьдесят четвертый год и мне исполнится четырнадцать только в ноябре! Внезапно я до конца осознал, что случилось и мне стало страшно. Стоит выйти из комнаты, и я увижу умерших родителей, весь тот мир, который давно исчез, вновь возродился! Меня затрясло, и я, еле передвигая ноги, вернулся к кровати и упал в нее ничком. Постепенно начал успокаиваться. Волнение осталось, но мандраж прошел. Встав, натянул трико и принялся осматривать комнату. Первым делом посмотрел на механический будильник на столе. Он тикал и показывал половину седьмого. Выглянув в окно, я увидел, что солнце только начало выползать из-за крыши штаба. Значит, сейчас утро, и, наверное, утро выходного дня, иначе мама уже хозяйничала бы на кухне, готовя отцу завтрак. Конечно, если он вчера не умчался по тревоге и ночевал дома. А такие тревоги бывали, хоть и не слишком часто. Я осмотрел свою книжную полку, заранее зная, что на ней увижу. Казанцев, Беляев, несколько книг Стругацких и Уэллс. Оля была права: я читал все это очень давно, но сейчас мог пересказать любую из этих книг почти дословно. Так, новых учебников еще нет, и портфель пуст. Значит, все-таки лето и я почему-то уверен, что оно уже идет к концу. Просыпается память ребенка? Неплохо бы вспомнить все, что помнит он, иначе родители могут подумать черт знает что. Стоп! Сестра же еще этот год с нами! Лучше пока все спят полежать и подумать. Итак, перенос получился, и я получил вторую жизнь. И что теперь? Воспользоваться этим и прожить эту жизнь гораздо лучше той? Это я мог запросто. Знание всего того, что случится в мире за семьдесят лет и программы вуза, и огромный запас пока неизвестных никому открытий и технологий… Мне нет больше необходимости поступать в техникум, а это экономия в два года. Да и учеба в институте дастся без труда. Еще и закончу его экстерном на год-два раньше. Я не поехал в аспирантуру, когда посылали, теперь можно поехать. С моей теперешней памятью и знаниями не проблема сдать кандидатский минимум и защитить диссертацию. А за кандидатской может последовать и докторская. И развал Союза не застанет врасплох, у меня не будет проблемы подкатить к тем, кто потом станет у руля. Со всех сторон масса плюсов и только один минус, который делает для меня все остальное неважным. Ничего не измениться и в положенный срок все рухнет в тартарары! Как можно любить женщину и выращивать детей, зная какая судьба им уготована? Влезть со своими знаниями и попробовать все переиграть? Можно, но велика вероятность, что капитально настучат по голове. Это если ее вообще на фиг не оторвут. В середине октября у руля государства станет Брежнев. К этому человеку в зрелые годы у меня было однозначно отрицательное отношение. В последние годы его правления мы его между собой иначе, как бровастой сволочью, не называли. Вот что значит судить о человеке по внешним проявлениям. Много позже я узнал о нем такое, что сильно изменило мое мнение. Его огромное трудолюбие и работоспособность внушали уважение, как и заслуги в области обороны. Чрезмерное честолюбие и любовь к наградам это мелочи, судить нужно не по ним. И за власть он, оказывается, в последние годы совсем не держался и дважды просил Политбюро его освободить. Виновата система тотального подхалимажа и старение партийной верхушки. Я не идеализировал этого человека. Ангелов в ЦК не было. Одна история того, как он расправился с человеком, который его выдвигал и собирался сделать своим преемником, говорит о многом. Но ставку в любом случае придется делать на него. И сделать все нужно так, чтобы как можно дольше остаться в тени, а, может быть, вообще из нее не выходить. Кое-какие мысли на этот счет у меня были. Но с этим телом нужно что-то делать. Я и в школе не занимался спортом и был хиляком, и в техникуме. Только в конце учебы в институте занялся сначала йогой, а потом и всем остальным. Придется заняться всем этим сейчас, и сделать это так, чтобы не всполошить родителей. Черт, почему не просыпается память мальчишки? Хоть убей, не помню, что было в предшествующие дни. Придется хитрить и по крупицам вытягивать из родителей и сестры все, что было этим летом. Единственное, что я помнил, это то, что в отпуск мы никуда не ездили. Почему-то великолепная память сбоила, когда я пытался вспомнить самые последние события.
За дверью заскрипела тахта, и послышались легкие удаляющиеся шаги. Мама встала и пошла на кухню. Ну что же, пора вставать и мне. Я быстро застелил кровать, надел рубашку и, глубоко вздохнув, открыл дверь в большую комнату.
Глава 2
Отец лежал на тахте у стены и спал. Значит, сегодня, скорее всего, воскресенье, а вчера он вымотался на службе и сейчас отсыпается. Я стоял и смотрел на его спокойное лицо, испытывая… Я не мог бы объяснить даже сам себе, что я в тот момент чувствовал. Отец сильно любил меня всю жизнь, и я отвечал ему тем же. Я не помню, чтобы он хоть раз меня ударил, хотя поводов для этого было достаточно. Я таким терпением не отличался и периодически лупил сыновей, когда было за что. Мой отец был трудягой. Трудно было сказать, чего он не умел делать. Он научил мать готовить пищу и заготовки на зиму, мог пошить брюки или шапку, починить обувь и сделать по дому любую работу. Он занимался фотографией еще на стеклянных пластинках и сам делал в ванной комнате зеркала. Родом отец был из крестьянской семьи и после окончания семи классов работал киномехаником в райцентре, а потом помощником редактора районной газеты. Когда началась война, подал заявление и попал на краткосрочные офицерские курсы. Всю войну провел в войсках ПВО, где встретился с матерью, которая тоже пошла добровольцем и дослужилась до звания старшего сержанта. Войну они закончили в Кенигсберге и вскоре поженились. Отца, в отличие от многих других, после войны не выперли из армии, а отправили на курсы при каком-то училище. С таким куцым образованием он дослужился до звания майора и занимал должность начальника связи полка, сделав свою службу лучшей во всем округе. Я перевел взгляд в угол комнаты. Там стояла высокая тумба из декоративной фанеры с экраном телевизора. Это было творение отца, которое у нас в семье называли комбайном. Он сам сделал телевизор, радиоприемник и проигрыватель грампластинок, запихнув все это в один корпус. Это был его второй телевизор. Первый, который он сделал с небольшим кинескопом шесть лет назад, когда и телевизоры были редкостью, три года спустя подарили родителям матери. Я был специалистом и прекрасно представлял, как сложно настроить пусть даже черно-белый самодельный телевизор с помощью обыкновенного тестера. Я бы этого сделать не смог. Отец прожил долгую жизнь и умер позже матери. Умирал он полгода и за это время измучился сам и измучил всех нас. В то время я жил только его проблемами. Когда отцу становилось лучше, у меня повышалось настроение, а когда ему становилось плохо, плохо было и мне. А потом его не стало. Когда он умер, я был на работе, и о его смерти мне сообщил по телефону старший сын. В тот день мы ничего не успели сделать для похорон. Отца положили на стол и я всю ночь просидел рядом. За окнами громыхала гроза, и вспышки молний освещали его разгладившееся и ставшее спокойным лицо. Дождь барабанил в окна, казалось, природа оплакивает его уход из жизни. Я тогда так почему-то и не заплакал, несмотря на всю свою боль и тоску. А теперь он лежит в одной комнате со мной, и мне страшно, что все это может оказаться только сном или бредом! Надо было срочно успокоиться, а то еще грохнусь в обморок. Тогда фельдшером точно не отделаюсь, повезут в районную больницу. Я тихонько вышел в коридор, а из него зашел в ванную комнату и умылся. Стало заметно легче, и я решил зайти на кухню. Мама стояла у стола и чистила картошку.
— Чего это ты так рано вскочил? — спросила она, заставив вздрогнуть от звука ее голоса. — То даже в школу нужно из кровати вытаскивать трактором, а то встаешь ни свет ни заря в выходной день? Куда-то собрался?
— Пройдусь по воздуху, пока ты готовишь завтрак, — ответил я, поедая ее глазами.
Такого потрясения, как при виде отца, я не испытал, но равнодушным вид живой и молодой мамы меня тоже не оставил. К счастью, она стояла в пол-оборота ко мне и смотрела не на меня, а на картошку.
— Надень что-нибудь, — сказала она. — Уже по утрам прохладно. И дверью не хлопай, а то разбудишь отца. Он вчера поздно пришел со службы, так что пусть подольше поспит. И надолго не уходи, скоро будем завтракать.
В городке нашего полка была одна единственная улица из трех, стоявших в линию, пятиэтажных домов. Мы жили на первом этаже среднего из них. Рядом за забором располагался наш полк ПВО, который в числе других прикрывал Минск. С наружной стороны ограды стоял небольшой одноэтажный дом, который поделили пополам продовольственный магазин и библиотека. Сразу же за КПП располагался штаб, а за ним — казарма, столовая и все прочее хозяйство. Позиции ракет были укрыты в лесу, который тянулся во все стороны на десятки километров. Наши дома для чего-то тоже огородили дощатым забором. Смысла я в нем не видел, поскольку въезд в городок по бетонке был совершенно свободным и никем не контролировался. Сразу же за этим забором был построен шикарный по тем временам Дом офицеров. Его большое двухэтажное здание имело кинотеатр, спортивный зал, библиотеку и еще много всего, во что я не вникал за ненадобностью. Конечно, построили его не только для нас. Рядом с городком нашего полка находился городок большой воинской части, которой командовал генерал Алферьев. Одна из его дочерей училась в моем классе. Этот городок у нас почему-то носил название «рабочего» и был раз в пять больше нашего. Школа находилась на его территории, но была всего в сотне метров от моего дома. Въезд в «рабочий» городок охранялся, но перелезть через забор ничего не стоило, что многие и делали. Всем школьникам даже оформили документы на кусочке картона с фотографией и печатью части, но до их КПП было идти триста метров, а дыра в заборе была рядом. В это место, где отсутствовала пара досок, я сейчас и протиснулся.
Еще в той жизни, пока не постарел, я лелеял мысль однажды сюда приехать. Пройтись по большому пустырю за школой, где мы на физкультуре занимались бегом и прыжками, зайти в двухэтажное здание, построенное в виде буквы «п», и посмотреть на свою классную комнату. Кабинеты у нас были только по физике, химии и биологии, все остальные занятия, кроме физкультуры, шли в ней. Сейчас я мог бы осуществить ту мечту, но не стал. Через несколько дней я пойду туда учиться, и все очарование быстро уйдет. Мечты и проза жизни сочетаются слабо. Я вернулся на свою сторону забора и решил пробежаться к стадиону. Бег в моих планах занимал не последнее место, и я был уверен, что с телом придется долго помучиться, прежде чем за эти планы можно будет браться. Я вышел на бетонку и побежал к выходу из городка. На выходе дорога поворачивала налево и шла мимо Дома офицеров к стадиону и дальше в сторону железнодорожной станции. Хватило меня только до поворота. Начало колоть в бок, и пришлось перейти с бега на шаг. Стадион, как и все здесь, был рядом. Какой шутник и для какой надобности соорудил здесь стадион, у нас не знал никто. Да еще умудрились вырыть его чашу экскаваторами метра на четыре вглубь. На моей памяти на нем не проводилось никаких состязаний. Но мы, я имею в виду мальчишек, им все-таки пользовались, хоть и не по прямому назначению. Зимой в чашу стадиона сдувало снег со всей прилегающей территории, засыпая ее почти до самого верха. Когда снег слегка слеживался, мы любили, разбежавшись, нырять в него рыбкой, а потом выбираться обратно. Естественно, весной вся эта издырявленная нашими телами масса снега таяла, и последняя вода исчезала только к началу лета.
Не помню, чтобы я в своем детстве видел хоть одного человека бежавшего не по делу, а просто так. Не было тогда принято бегать ради здоровья. А если начну бегать я, точно некоторые скажут, что чокнулся. А не скажут, так подумают. Я подошел к одной из нескольких отлитых из бетона лестниц для спуска, но спускаться не стал. Наверное, приятней будет бегать по лесу. Помимо бетонки к станции шла неширокая лесная дорога, которой и пользовались, чтобы добраться до поезда, или школьники из поселка возле станции. Своей школы там не было, и они ходили учиться в нашу. Прогулка подействовала на меня как-то странно. Волнение никуда не делось, но страх ушел, сменившись щенячьим восторгом. Мне опять хотелось бежать и дурачиться. Даже хилое молодое тело это не тело старой развалины, которое я помнил еще слишком хорошо. Трудно было думать о чем-то серьезном из-за захватывающего душу восторга, я и не думал, отложив все дела на потом. Интересно, чьи это чувства, ребенка или мои? Никаких других признаков нашего слияния я не чувствовал. Памятью он со мной, во всяком случае, делиться не спешил. Решив, что для первого раза нагулялся достаточно, и пора идти домой, чтобы не нервировать мать, я повернул обратно. Дома уже никто не спал, а из кухни доносился одуряющий запах жареной картошки и грибов. Маму я встретил в коридоре.
— Наконец-то! — сказала она. — Быстро мой руки и за стол.
— Грибы! — обрадовался я. — Пахнут-то как! Откуда они?
— Ты что, заболел? — спросила мама, посмотрев на меня с тревогой. — Или это у тебя такая дурацкая шутка? Сам же вчера притащил подосиновики.
— Шутка! — сказал я, ныряя в ванную комнату. — Сейчас приду.
После ее слов я вспомнил, что в этом году во второй половине лета было много дождей, и мы собирали грибы даже в начале сентября. Надо же было так лопухнуться! Нужно будет поменьше болтать и побольше слушать.
На кухне за столом уже сидели отец с сестрой.
— Куда это ты с утра бегал? — спросила сестра. — Наверное узнавать, не приехала ли зазноба?
— Оставь его, Таня! — сказала мама, заходя следом за мной на кухню. — Давайте, ешьте, а я после вас.
Сидеть за кухонным столом вчетвером было тесновато, поэтому она часто ела, накормив всех остальных. Вопрос сестры о зазнобе всколыхнул память, и я вспомнил, что Лена Цыбуленко, в которую я был влюблен уже два года, уехала по путевке в Артек. Почему-то вспомнился сюжет из «Ералаша», где на Совете дружины пропесочивали влюбленного пионера. Это когда говорили, что как целовать, так отличниц. Я фыркнул.
Поделиться книгой: