Криминальные будни психиатра

— Наверное, очень тяжело подозревать тех, с кем вместе работаешь? — предположил Савелий, желая извлечь пользу и из «первого блина».

— Ну что вы! — смутилась Мартишина. — Я же не подозреваю Аню или Галину Даниловну…

— Правильно не подозреваете, — согласился Савелий. — Убийца скорее всего мужчина, причем крепкий.

— Я и Арсена Акоповича с Олегом Михайловичем не подозреваю. И Сашу Хотина тоже, и Петра Степановича тоже…

— А кто такой Петр Степанович?

— Ланьков, начальник отдела безопасности. И энергетика Ямпольского подозревать не стану. Ну а дедушку тем более. Убивает кто-то со складов. Там больше случайных людей.

— Ваш дедушка работает здесь? — спросил Савелий. — Так у вас — династия?

— Оба моих дедушки умерли. Дедушкой мы зовем Владлена Вячеславовича, инженера по технике безопасности.

— Извините, Ирина Сергеевна. Я человек на складе новый и никого не знаю.

— Скоро со всеми перезнакомитесь. — Мартишина улыбнулась, обозначив неглубокие ямочки на щеках.

«Приятная девушка, хоть и странная немного», — подумал Савелий и напомнил:

— Ирина Сергеевна, вы, кажется, хотели поговорить о чем-то… отвлеченном?

— Хотела, — кивнула Мартишина. — А можно?

— Нужно, — убежденно ответил Савелий.

Первоначально он отвел на каждую беседу по двадцать минут, и времени оставалось достаточно. Тем более что по теме убийств Мартишина, кажется, сказала все, что могла.

— У меня, наверное, странный вопрос, — еще одна улыбка, едва заметная, смущенная, — про эгоизм. Как психологи относятся к эгоизму?

— Положительно, — ответил Савелий. — Эгоизм — это умение понимать себя, осознавать собственные желания, собственные стремления и уметь доносить их до других. Эгоистов принято осуждать, но тут все дело в степени эгоизма. Конечно, нельзя жить в социуме и думать только о себе. Но и не думая о себе нельзя жить. Вообще. «Жизнь, отданная людям» — это всего лишь пошлая фраза, за которой ничего не стоит. Каждый из нас живет своей жизнью. И в первую очередь — для себя. Я ответил на ваш вопрос?

— Ответили, — снова кивнула Мартишина. — И очень неожиданно ответили. Знаете, когда-то я корила себя за ревность и зависть, за то, что в любви была эгоисткой, а потом решила жить так, как живется, не скрывая того, что для меня в первую очередь имеют значение мои желания, а потом уже все остальное. Может, не так уж много мне надо, но поступаться своими желаниями я не привыкла. Это у меня с детства. Хочу эту куклу, именно эту, другой мне не надо, пусть не сейчас, пусть потом, но она непременно будет моей… А в какой-то момент я задумалась — правильно ли это? Не проживу ли я всю жизнь одна с такими-то взглядами? И захотелось поговорить со специалистом, чтобы… — Она замолчала, подбирая нужное выражение.

— …определить рамки? — подсказал Савелий.

— Вот-вот! — оживилась Мартишина. — Определить рамки!

— Знаете, наверное, вы их давно уже определили и вряд ли захотите что-то менять, — осторожно сказал Савелий, неискушенный в вопросах психоанализа. — И одиночество здесь ни при чем. К одиночеству приводит неумение находить общий язык с людьми, неготовность идти на компромиссы, но, уверяю вас, можно быть завзятым эгоистом, эгоистом до мозга костей и прекрасно ладить с людьми…

— Странно! — Мартишина грациозно и немного нервно пожала плечами. — Странно, что, совсем не зная меня, вы угадали мои мысли. Именно это я и хотела услышать. Вы, случайно, не телепат?

— Нисколько, — заверил Савелий. — Когда у вас будет время, погуглите на тему «разумный эгоизм». Думаю, что найдете много интересного.

— Погуглю, — пообещала Мартишина. — А можно, будет потом обсудить это интересное с вами?

— Конечно, — разрешил Савелий. — Приходите.

Когда Мартишина уходила, он заметил, что фигура у нее тоже красивая, и не просто красивая, а как-то утонченно-красивая. Ноги длинные, но нисколько не голенастые, бедра женственно-округлые, но без малейшего намека на вульгарный призыв, спина прямая, но эта прямота естественная. «А в сущности, это добрый знак, что первая посетительница оказалась приятной, — решил Савелий. — Что-нибудь да получится из всей этой авантюрной затеи…»

— Не забойщиком, а бойцом, — поправил электрик Стышкевич. — Боец скота — есть такая специальность. А забойщик это на шахте, в забое. На такую работу только по приговору суда можно идти…

— Почему?

— Под землей, в темноте — ужас. У матери брат был шахтером, завалило его. Город Снежное Донецкой области, может, слыхали?

Савелий отрицательно покачал головой.

— Про беспокойство — это вы в самую точку, — продолжил Стышкевич, — только мое беспокойство от этих убийств не зависит, оно раньше началось, еще дома. Я стараюсь как-то сопротивляться, но чувствую, что очень скоро могу сломаться совсем. Такое опустошение внутри, полное истощение внутренних резервов. Ничего не хочется делать, ни о чем не хочется думать. Разве это жизнь? У меня нет никакого будущего, и нет смысла ждать, пока все наладится, потому что ничего уже не наладится. Меня как будто выпотрошили. Пустота внутри, пустота снаружи. Нет сил… Недавно вычитал у Ремарка такую фразу «разочарование накипью оседало в душе и отчистить душу было уже невозможно». Это про меня. Я пришел к вам не потому, что надеюсь на какую-то там помощь, а потому что мне хочется выговориться. Мне не хватает простого человеческого внимания. Вчера мне приснился кошмар. Как будто еду я домой в Брест, и вдруг, кажется это случилось сразу же после границы, руль соскакивает с оси и остается у меня в руках. Я пугаюсь, жму на тормоз, но тормоз тоже не работает. Дергаю в панике ручник, но рычаг ломается. И вот я несусь на полной скорости по пустой трассе и вою от страха…

Аккумуляторщик Рудь смотрел исподлобья, и взгляд у него был какой-то затравленный, словно Рудь постоянно ожидал подвоха. А еще Рудь постоянно поводил плечами и отряхивал с себя невидимые, несуществующие соринки. Обсессивно-компульсивное расстройство, иначе говоря — невроз навязчивых состояний. Это психическое расстройство может носить хронический или эпизодический характер. Человека одолевают определенные навязчивые мысли-обсессии, беспокоящие или даже пугающие, короче говоря — осложняющие ему жизнь, вызывающие тревогу. От этой тревоги человек пытается избавиться с помощью каких-то повторяющихся действий, называемых компульсиями. У кого-то превалируют навязчивые мысли, и тогда расстройство называется обсессивным, у кого-то — навязчивые действия, компульсивное расстройство.

Принято считать, что подобные расстройства чаще наблюдаются у людей с высокими показателями интеллектуального развития, но Рудь на интеллектуала похож не был. Типичный работяга. (Рассуждения про Ремарка как раз создают впечатление интеллектуала, случайно ставшего работягой? Это специально?)

— Вас что-то тревожит, Владимир Юрьевич? — спросил Савелий.

— Зачем церемонии разводить? — поморщился Рудь. — Меня можно просто Володей звать, я же не директор.

Подобное самоуничижение настораживало. Действительно так считает или хочет подчеркнуть, что он — человек без претензий. Без претензий, означает — не убийца. Чего-чего, а претензий у Кулинара точно хватает.

— Давайте тогда хотя бы Владимиром, — предложил Савелий.

Рудь отряхнулся в очередной раз и кивнул — можно.

— Так что вас тревожит, Владимир?

— Тревожит… — сверкнул глазами Рудь. — Да меня постоянно что-то тревожит. Характер такой, беспокойный. Я — специалист пятого разряда, а здесь из меня пытаются сделать мальчика на побегушках.

— Кто именно?

— Митрич, местный энергетик. Позавчера явился и начал орать — где, мол, журнал техобслуживания. А журнал у него в кабинете был, сам забрал на проверку и забыл. Митрич вообще очень забывчивый. — Рудь выразительно щелкнул себя по кадыку, намекая на первопричину этой забывчивости. — Сует мне ключ — мол, сбегай и принеси. Я ему на это отвечаю: «Сам сходи, если тебе надо». Я эти журналы в гробу видал, мне и без них хорошо. И если мне премию хоть раз зажмут, я плюну и уйду! Я так Митричу и сказал. Если администрация экономит на напарнике, то по понятиям его зарплату надо делить пополам. Половину им, половину — мне за то, что я все делаю сам, в одиночку, разве что иногда Гришу-слесаря попрошу помочь, но между нами свои расчеты. Он — мне, я — ему. По справедливости так ведь выходит?

Савелий ничего не ответил. Да, правильно Виталик сделал, что включил Рудя в список. К нему определенно стоит присмотреться.

— Но кого сейчас волнует справедливость? — не дождавшись ответа, продолжил Рудь. — Всем бы только карман набить за счет рабочего человека. А вы говорите — «тревожит». Вот оно все где у меня сидит! — Ладонью-клешней Рудь рубанул себя по горлу.

«Не богатырь, но определенно — силен», — подумал Савелий, глядя на жилистые руки собеседника. Тем более что работает Рудь без напарника, а аккумуляторные батареи весят изрядно, да и вообще работа физическая не для слабаков.

Слесарь-ремонтник погрузочной техники Половецкий, он же Гриша-слесарь, упомянутый аккумуляторщиком, был так же недоволен складскими порядками, как и Рудь. Они и внешне походили друг на друга, только Половецкий был постарше, поматерее, не отряхивался и взгляд имел не столько затравленный, сколько откровенно озлобленный. На вопрос Савелия о том, не беспокоит ли его что-нибудь в связи с убийствами на складе, Половецкий ухмыльнулся и сказал:

— Шарабчиев меня сильно беспокоит. Проспорил мне косарик, а отдать не успел. Теперь на том свете придется должок получать, и то, если встретимся. Я ж православный, а он мусульманин.

Пока Савелий, немного шокированный ответом, соображал, как вести разговор дальше, Половецкий взял инициативу в свои руки:

— Вопрос можно?

— Можно, — ответил Савелий, чувствуя, что вопрос будет с подковыркой.

Так и оказалось.

— Сколько вам платят за один разговор? Вот со мной вы сейчас поговорили и сколько за это получите?

— Это конфиденциальные сведения. — Савелий намеренно ответил резко, чуть ли не грубо, с такими типами иначе нельзя. — Вам они ни к чему. Я же не интересуюсь, сколько вы получаете.

— А я из этого тайны не делаю! Тридцать тысяч я получаю с копейками. За то, что месяц корячусь-надрываюсь. А вы небось за неделю столько имеете, если не больше, за ваши разговоры. Так разве вы поймете, что меня беспокоит?

Классовые противоречия во всей их непримиримости. Или, скорее, социальная демагогия. Савелий решил предпринять последнюю попытку.

— А может пойму? — с вызовом сказал он. — Вы мне расскажите о себе, а я постараюсь вас понять.

Рассказ о себе — это гораздо ценнее в смысле информативности, чем вопросы и ответы. Если, конечно, рассказ подробен и изобилует деталями. Однако с Половецким такой номер не прошел.

— А что рассказывать? — с таким же вызовом спросил Половецкий. — Я ж не знаменитость какая-нибудь, чтобы долго биографию свою излагать. Моя биография в две строчки уложится. Школа, ПТУ, армия, женитьба, работа. Один раз в больнице лежал — аппендицит вырезали. Судимостей не имею, люблю футбол и рыбалку. Вот и вся моя жизнь.

— А за какую команду болеете?

— За ту, что выигрывает! — хохотнул Половецкий и тут же посерьезнел. — А вам, наверное, интересно знать, кто у нас здесь народ мочит?

— Конечно, интересно, — оживился Савелий. — А что, у вас есть какие-то предположения?

— Есть, — кивнул Половецкий. — У меня есть не предположения, а самые что ни на есть подозрения. Это кто-то из баб с ума сходит. Все почему-то думают, что мужик. А бабы в состоянии эффекта посильнее любого мужика. Когда к моей теще «белка» пришла, ее три мужика еле скрутили, а мужики были подготовленные, психбригада приезжала.

«Ты не учитываешь одно маленькое обстоятельство, — подумал Савелий, глядя в водянисто-голубые глаза собеседника. — В состоянии аффекта так ловко действовать невозможно, потому что аффект — это сужение сознания и снижение самоконтроля. Убить четырежды в состоянии аффекта и не попасться просто невозможно…»

Уборщик Алексей Васильевич Ханюкевич, убежденный коммунист, отсидевший за умышленное причинение тяжкого вреда чьему-то здоровью, удивил первой же фразой.

— Я прекрасно понимаю, кто вы, — сказал он, — спрашивайте, расскажу все, что знаю. Только я ничего не знаю, знал бы — давно рассказал. Я такого живодерства принципиально не одобряю.

— Я не совсем вас понял… — начал было Савелий, но развить свою мысль не смог.

— Да бросьте вы, — скривился Ханюкевич. — Что я — слепой? У вас же звание на лбу написано, гражданин начальник. Капитан, я угадал?

— Вообще-то я лейтенант…

— Лейтенант? — удивился Ханюкевич. — Надо же, а выглядите солидно… Вы не волнуйтесь, я никому ничего не скажу. Я вообще не любитель языком болтать.

И замолчал в ожидании вопросов.

Разубеждать Ханюкевича было бессмысленно — не поверит. Пришлось срочно входить в новую роль, что называется — на бегу.

— Вопрос один, Алексей Васильевич, не замечали ли вы каких-то странностей? Чего-то такого, что позволило бы заподозрить…

— Не замечал! — Ханюкевич помотал головой. — Но после того, как убили директора, кое-какие мысли начали приходить… Только не под протокол, а то…

— Ну, вы же видите, что мы просто разговариваем, — улыбнулся Савелий. — Никаких протоколов.

— Смотрите, вы обещали, — нахмурился Ханюкевич. — Не хочется лишнего беспокойства. И если что, то попрошу на меня не ссылаться.

— Хорошо, договорились.

Ханюкевич поерзал на стуле, почесал лысое темя, вздохнул и решился:

— Присмотритесь к главному инженеру Мурадяну, он того стоит. Нинка из отдела кадров с ним когда-то любовь крутила, я свечку не держал, но так люди болтают. Сынок Высоцкого его один раз открытым текстом послал, когда Мурадян ему замечание сделал за курение в неположенном месте. Кавказцы очень этого не любят. Шарабчиев из-за денег с ним ругался, про какие-то махинации упоминал, ну а уж с покойным директором у Мурадяна стычки были по семь раз на дню. Так-то, по отдельности, оно вроде бы и ничего не значит, но если сложить вместе… Улавливаете?..

Кладовщик Яворский, про которого Виталик написал «конкретно подвинут на вопросе смерти и загробной жизни», оказался интеллектуалом с незаконченным высшим образованием — четыре курса философского факультета МГУ.

— Сам ушел, в начале девяностых не до образования было. Все вокруг деньги делали, капиталы наживали… Открыли мы с приятелем кафе возле метро «Домодедовская», потом несколько ларьков взяли. Какая тут учеба? Кафе у нас в итоге отобрали бандиты, но мы к тому времени уже поняли, чем надо заниматься, и начали перегонять из Германии металлолом…

Типичная история человека, вписывавшегося-вписывавшегося, да так и не вписавшегося в свое время. В девяносто девятом году Яворский, по его собственному выражению, «ушел из бизнеса в бомбилы». Отбомбил три года, счел это занятие неперспективным и устроился менеджером на фирму, торговавшую текстилем. Когда фирма разорилась — стал кладовщиком.

— Lasciate ogni speranza voi ch 'entrate.[7] Оставь надежду всяк, сюда входящий. Оставь ее за порогом — и входи. Что есть надежда, как не путы, которыми мы охотно опутываем себя? Надейся — не надейся… Стремиться надо, а надеяться незачем. Пока живем — надеемся? А толку-то? В один прекрасный день, на самом деле это случилось не днем, а вечером, я вдруг понял, что не боюсь смерти. Боли боюсь, болезней тоже, а вот самой смерти — нет. Это как уснуть. Если сильно устал, то даже приятно. Лег, вытянулся и заснул…

— Вам интересно, что будут говорить о вас после смерти? — спросил Савелий.

— Нет, пусть хоть совсем ничего не говорят, пусть ругают — какая разница. Меня нет — ничего нет. Знаете, в жизни есть какие-то ценности, какие-то желания… А смерть все отменяет. И люди делают вид, что они не знают, не догадываются о том, что потом ничего не будет. Только немногим удается перепрыгнуть через время. Перепрыгнуть через смерть. Политикам, героям, писателям, художникам… их помнят. А зачем им эта память? Их же уже нет. Они в другом мире. Есть такая книга — «Тибетская книга мертвых». Там есть ответы на все вопросы, только их надо еще понять, надо уметь читать между строк.

— Вы находите ответы?

— Пока нет. Пока только подбираюсь к истине. Это долгий процесс — может и всей жизни не хватить. Радует только одно, что рано или поздно умру и все узнаю. Уже не из книг.

— Вас на самом деле радует смерть? — удивился Савелий.

— Радует знание. Знание, а не смерть. Чувствуете разницу?

Яворский — человек-загадка, человек-капуста — замучаешься снимать лист за листом, добираясь до сердцевины. Оригинальничает или действительно дурак? Или это искусная маскировка? Мутный товарищ. И взгляд такой недоверчивый, с хитринкой. Ох уж эти хитринки, ничего хорошего они не предвещают. У хорошего человека и взгляд хороший. Открытый и без всяких хитринок. «А руки у него сильные, и в плечах широк, — оценил Савелий. — Грузноват, правда, немного».

Психологический портрет Кулинара Савелий не составлял. Материала недостаточно — зачем домыслы городить? Но если бы составил, то Яворский полностью бы улегся в рамки этого портрета. Таким вот, наверное, и должен быть Кулинар — мутным, умным (только что была фраза «или действительно дурак?»), обломавшимся во всех начинаниях. Если он, конечно, маньяк.

Первый день на складе начался с приятной женщины, а закончился прикольной.

— Все-таки я не одна, у меня есть муж, — тарахтела кладовщица Епишина. — У многих моих подруг мужей нет, вместо этого какие-то неопределенные отношения. Это гораздо хуже. Муж добрый, только внимания ему недостает, но это от воспитания. Свекровь моя — ох какая неласковая. Боярыня Морозова, Иван Грозный в юбке. Иногда встречает меня таким взглядом, что мурашки по спине и сердце останавливается. Иногда у мужа бывает какой-то бурный всплеск ревности, но недолго. Тем более что я стараюсь не давать ему повода…

Первый день на складе слегка разочаровал. Савелию казалось, что он прямо сразу начнет вникать в подробности, делать выводы, анализировать, сопоставлять. А на самом деле удалось вникнуть только в биографию Епишиной, в которой ничего полезного не было. Да и интересного, признаться, тоже. Просто у некоторых людей нельзя спрашивать о том, что их беспокоит, — получишь, на свою голову, такой поток информации, в котором несложно утонуть.

12

Юрист Хотин перехватил Савелия на следующий день в коридоре. Прямо с утра.

— Александр, — представился он, протягивая узкую, но оказавшуюся крепкой ладонь. — Вы, кажется, хотели со мной побеседовать?

Савелий завел речь о психологической помощи, но Хотин заговорщицки подмигнул и прошептал на ухо:

— Я все знаю. Олег Михайлович рассказал. Ваш договор вызвал у меня кое-какие вопросы, вот меня и ввели в курс дела.

— Разве он неправильно составлен? — так же тихо спросил Савелий.

— Нет, с юридической точки зрения там все более-менее ничего. Просто я на правах доверенного лица поинтересовался, зачем вдруг Олегу Михайловичу понадобились ваши услуги.