Помоги проекту - поделись книгой:
— Кого? — прищурился «студент» и нежно прижал ладошку к груди.
— Покойника, — Сергей улыбнулся. — А ты думал — кого?
— А мы не думаем, мы — стоим. — Лицо у него сделалось недобрым.
— Ладно. Тогда передай Молофееву (это была фамилия блудливого генерала из комсомольской верхушки), что ты — мудак и уши у тебя — холодные.
Парень испугался, это было видно. Фамилий руководства ПГУ посторонний человек знать никак не мог. Значит…
— Извини… те. — Смешался: — 33-й участок. Я все понял.
«Он все понял… — Сергей уже вышагивал по центральной аллее. — Он — все понял. А я? Молофеев какой-то… Кто это? Что-то не так…».
Зычный голос привлек его внимание и подсказал, куда идти.
«Мы все хорошо знаем… То есть — знали покойного Сильвестр Григорича… Он начал, или, как розмовляют образов
Последние слова Сергей как бы и увидел. Слова эти произносил обрюзглый штатский лет семидесяти на вид, с таким количеством орденских планок на сером пиджаке из старомодной «жатки», что они, эти планки, уходили куда-то в правое подреберье выступавшего. Стоял почетный караул с развернутым знаменем, дамы в черном держали у глаз кружевные платочки, военных было мало, человек пять, все остальные стояли в мятых пиджаках и брюках мешочком — на заду. Да и ботинки у большинства были заскорузлого цвета…
— Тогда, по решению родной партии возникла на глазах капиталистов изумленных эта стройка коммунистического идеала, товарищи! Мы не жалели ни себя, ни врагов, мы никого не жалели, и Союз наш стоял, как у мо… То есть, как крепкий штангист, мастер спорта, товарищи. А что мы видим теперь? У нас не был
К усопшему двинулась вереница прощающихся, все по очереди склонялись к самому скользкому месту покойного — как это только что обозначил выступавший, и целовали, а может быть, только делали вид, что целуют, а потом отходили, облегченно вздыхая: нет ничего радостнее на свете, нежели чувство исполненного долга, особенно — последнего…
«Сейчас она придет…» — подумал между тем Сергей. Он уже не удивлялся странному появлению вроде бы совершенно нелепых, не относящихся — на первый взгляд — к делу мыслей. Спустя минуту или две всегда оказывалось, что мысль посетила самонужнейшая, логически обоснованная, ибо она, мысль эта, являла собой некое предчувствие или даже предостережение — ну, что ж… И слава Богу, как говорится.
Последней подошла к гробу Таня. Она молча склонилась к руке покойника и поцеловала ее нежно, потом провела мягко ладонью по белому лицу.
— Закрывайте… — только и сказала она. Бедная девочка…
Рабочие подняли крышку, примерились и стали было накрывать, как вдруг кто-то очень внятно произнес: «Мерзавец».
Рабочие замерли, толпа провожающих мускулисто — от негодования — повернулась: стояла седая женщина в черном платке, профиль у нее был гордый, почти античный; презрительно вперившись в лица друзей покойного, она усмехнулась и не то чтобы плюнула в лицо Григоричу, нет — харкнула, да так густо и смачно, что по лицу усопшего просто-напросто потекло…
Но — странное дело. Почетный караул вскинул винтовки и по команде офицера начал давать залпы. Один, второй, третий, гроб пополз в глубь могилы — на веревках, под непримиримые звуки «Интернационала» (чего тут не сыграли «Союз нерушимый» — сказать было нельзя, должно быть, сочли, что Пыжов образовался именно под эту славную коммунистическую мелодию, и поэтому решили порадовать его за гробом, а себя прижизненно).
А нарушительница кладбищенского спокойствия стояла как монумент себе самое и наблюдала за окончанием церемонии со странной усмешкой. Когда свеженасыпанный холмик выровняли лопатами и поставили железный свежеокрашенный обелиск с красной звездой, женщина медленно повернулась и скрылась в глубине зеленой аллеи.
Стали расходиться. Только теперь орденоносец с планками на пиджаке возмущенно произнес: «Ходют тут всякие! Куда только милиция смотрит! В наше время за такое — под микитки и в подвал!» «Да что вы, Олимпий Венедиктович, — отозвался седовласый полковник в потертом кителе, — Бог с вами, дорогой, какая милиция? Да наверняка эта стерва помнит все пыжовские дела! Ну, ее взяли бы. А она — скандалить, обличать… Пустое, право…».
— Верно, — подошел Сергей. — Ваше прошлое лучше не бередить, себе же дороже выйдет. Я вас помню, полковник. Вы служили на 132-м лагпункте?
— Что?! — старик побелел, покачнулся, Сергей поддержал его под руку.
— Глупые шутки, молодой человек! — сердито вмешался орденоносец. — Какой такой «лагпункт»? Вы этого знать не можете, вы — сопляк! Вон отсюда!
— А вы — в Управлении, там же, — тихо сказал Сергей. — Должность: помнач по режиму.
— О Господи… — только и произнес орденоносец. — Нет… Неттт… — Он начал заикаться.
Сергей грустно улыбнулся и отошел. Он вдруг понял, что знает биографии этих людей, дела и поступки их знает — в мелочах и подробностях, но не удивился этому. Это было в нем как должное, он уже освоился с этим своим странным качеством и почти привык к нему…
Парень из ПГУ был на месте, заметив Сергея, он сразу подобрался, вытянулся и, как бы ненароком приблизившись, шепнул вроде бы безразлично: «Скандалистка — из наших. Обслуживает жандармерию, вот адрес, — он протянул глянцевый календарик. — Это реклама нашего кладбища! — громко добавил он. — Обслуживание по высшему разряду!».
И каким-то непостижимым образом Сергей понял или догадался: «жандармерия» — это профессиональный сленг. Управление по борьбе с инакомыслием… Нужно было догнать Таню, он помчался к остановке. Слава Богу, она еще не уехала.
— Здравствуй, — сказал просто. — У меня машина, я подвезу.
— Сергей… — она не удивилась. — В другой раз. Мне надо побыть одной… Как Зоя? Ты помнишь мой телефон?
Телефон он помнил.
— Сколько у тебя детей? — голос ее звучал равно душно.
— Тебе интересна эта женщина — в черном платке? — Сергей взял ее за руку.
Она вырвала руку:
— Ты не ответил на мой вопрос…
— О детях? Ты же знаешь, у нас нет детей. Это хлопотно по нынешним временам.
— Это точка зрения Зои?
— Таня… Эта женщина из лагеря. Большевистского концентрационного лагеря. Твой дед и она столкнулись когда-то. Давно…
В глазах у нее промелькнуло изумление.
— Большевистского? — повторила она почти с негодованием. — Когда ты окончил Высшую школу КГБ, тебя все возненавидели! Ты же жандарм, дрянь! И ты произносишь такие слова? И не боишься?
— Тебя не боюсь. Вчера я посмотрел личное дело Сильвестра Григорьевича. В 1951 году он был начальником лагеря на Северном Урале; началось восстание зэков, он вызвал бронетехнику… Положили полторы тысячи человек.
— Положили?!
— В землю зарыли, там целое кладбище, оно и сейчас еще цело. Холмики, холмики, холмики… И метет пурга.
— Ты что, был… там?
— Сильвестр получил орден. Красного знамени. Его вызвали в Москву и дали новое назначение.
— Какое? — она с трудом сдерживала рыдание.
— Он должен был построить с помощью зэков специальный центр. В те годы по приговорам судов и без них уничтожали более пяти тысяч человек в год. Может, и больше… ЦК поставил задачу: механизировать процесс и чтобы эксцессов не было… После расстрела людей обычно хоронили на окраине городского кладбища. А в центре их сжигали, пепел развеивали по ближайшим полям. Прогресс очевиден… Сильвестр был строителем и начальником этого центра.
Таня заплакала. Беззащитно и безнадежно. Это было не просто отчаяние. У этой девочки рухнула жизнь, надежда, вера…
Он смотрел на нее, и неведомое, мучительное чувство вползало в сердце. Может быть — зря сказал? Все и сразу? Нет… В отличие от нее он знал, что будет дальше, а она даже не догадывалась. Ему нужна была, поддержка, опора. Он мог все, но он не мог оставаться в одиночестве…
Таня перестала рыдать, вытерла слезы.
— Ты здорово изменился, Сергей. — Она посмотрела ему в глаза: — Постарел, что ли? Всего пять лет прошло…
Пять лет? Возможно… Кто знает, что такое время? На самом деле? Да и есть ли оно? Выдумка мира сего, слабого и обреченного…
— Я позвоню. — Он направился к автомобилю. Парня из КГБ не видно было, он словно сквозь землю провалился, но Сергей знал, что на самом деде это не так: рядом парнишечка, бдит.
Парнишечка действительно был неподалеку. Он внимательно наблюдал за тем, как Сергей садится в машину, и взгляд у него был напряженный, недобрый. Как крыса, вдруг увидевшая капкан, он чуял не просто врага — он чувствовал приближение смерти. Подождав, пока «жигуль» скроется за поворотом, включил рацию: «Старушка плюнула в лицо Пыжову. Обнаружился знакомый Татьяны Ивановны. Проверьте: госзнак СЕГ42–54. Установите. Выдает себя за сотрудника. Однако есть сомнения». — И, удовлетворенно поплевав на руки, растер.
А Сергей между тем ехал по околокладбищенской улице с малопонятным для современных людей названием: «Камск
Старуха с античным профилем неторопливо вышагивала среди прохожих. Лицо у нее было спокойным, она будто исполнила свой долг и умиротворилась.
Села в троллейбус, проехала остановку, вторую… Сергей двигался сзади, не прибавляя скорости. Когда вышла и скрылась в подъезде старого пятиэтажного дома — припарковал машину и последовал за ней. На четвертом этаже она остановилась перед дверьми красного дерева с бронзовой ручкой и достала ключи. Вероятно, человек нашего времени замер бы перед такими дверьми в восхищении или уж по крайней мере с чувством глубокого удовлетворения — ну, как же, как же, такое чудо сохранилось среди разрушения и безликости, но… На Сергея двери не произвели почему-то ни малейшего впечатления, что, конечно же, было очень странно. То ли он в раннем детстве насмотрелся на подобные редкости — хотя… Какое там детство. Будто двадцать пять лет назад было не то же самое, что и сегодня.
Старушка между тем открыла удивительные двери и исчезла. Номер ее дома и квартиры запоминался легко: Два и восемьдесят семь — что соответствовало цене одной «бутылки» во времена с
Контору домоуправления Сергей нашел мгновенно. В прихожей обретались красноносые, сутками не просыхающие от воды и спирта сантехники, они смачно дымили и перемывали кости какой-то «фифе Катьке», коя настолько разожралась (это они так говорили о женщине, и подобный языковый отбор или набор, точнее, конечно же, свидетельствовал о полном и несомненном падении нравов), что ее груди не влезают даже в шестой номер лифчика или «бюстхальтера», как уточнил один, видимо, наиболее образованный.
Сергей молча миновал всю компанию и сразу же очутился в приемной — с глазу на глаз с «фифой Катькой». Бывалые сантехники были правы: такого бюста Сергей ранее не видывал.
— Текёт, что ли? — подняла глаза, вглядываясь оценивающе. — Из милиции, что ли?
Сергей молча показал обложку красной книжечки.
— Проходите, у себя, — милостиво улыбнулась она. — Егорова-то скоро отпустите?
— Кто такой? — Сергей спросил скорее из озорства, нежели из профессионального любопытства. Он просто почувствовал, что должен спросить и что эта роскошная женщина ему еще понадобится.
— Во, менты! — сказала она беззлобно. — Человек третьи сутки мается, а они хоть бы хо! Он жене своей поганой баки выбил!
Этого «термина» Сергей не знал и, чтобы отвязаться, сказал шутливо:
— Да он уже здесь, сейчас войдет.
То, что произошло вслед за его легкомысленной фразой, повергло фифу в мистический ужас: в дверную щель на карачках вполз смертельно пьяный тип с валенком в руке. Он подкатился к Катьке и тихонечко заскулил:
— Отпустили, Катечка… А я ей-ей баков ей не выбивал!
«Странно», — подумал Сергей и вошел в кабинет. Управляющий был типичный: худой, желчный, с карандашом в корявых пальцах. Прижимая трубку телефона к уху, он что-то яростно записывал, приговаривая: «Бревнышки поленочки, Леночка — по бревнышкам…» И, заметив Сергея:
— Вам, собственно, что, товарищ?
— Домовые книги: два, четыре, шесть. Я спешу. — Сергей положил красную книжечку на стол.
— Уголовный розыск… — задумчиво произнес домоуправ. — А я вас, товарищ, чего-то не знаю?
— Я вас тоже. Я из управления.
— Да? Другое дело. Фифа! Два, четыре, шесть!
Фифа уже стояла на пороге, улыбаясь Сергею, как старому знакомому. Положив книги на приставной столик, она подмигнула и исчезла. Но Сергей еще раз, почти невольно, зацепился глазом за ее невсамделишный бюст.
Он начал просматривать домовые книги. Почти физически слышал он спор, разгоравшийся где-то не то глубоко внутри, почти в подсознании, не то даже извне, словно кто-то под потолком бубнил в ухо прописные истины «принципа» оперативной работы. Или это просыпалось его давно угасшее сознание, проникая в другое физическое тело, а может быть — и совсем наоборот все было, он пока не знал.
«Просматриваем — для вида, — бубнил „голос“, — все книги подряд, не выделяя и не уделяя внимания чему-то одному. Постороннее лицо — в данном случае домоуправ — никоим образом не должно даже заподозрить, что конкретно вас… нас… Меня! — вдруг сообразил Сергей. — Конечно же — меня интересует. Да ведь это глупый „принцип“. Я все равно должен буду спросить прямо!» — «Да, конечно, — выполз откуда-то, может, из стены, „голос“. — Конечно! Но необходимо в этом случае поинтересоваться тремя, а то и четырьмя „фигурантами“. Он не должен понять — кто интересует на самом деле!»
— В доме два, квартира 87, — начал Сергей, отмахнувшись от «голоса» рукой, словно от надоевшей мухи, чем вызвал изумленный взгляд домоуправа, — проживает пожилая женщина…
— Конечно. Конечно — проживает! — закричал домоуправ громким неестественным голосом. Третьего дня он, вступив в преступный сговор с, истопником централизованной котельной, распродал половину припасенного на зиму угля и совершенно неожиданно для себя перестал спать, ожидая возмездия. Когда Сергей положил на стол красную книжечку, у домоуправа перехватило дыхание и сдавило желудок — да так, что хоть корзину для бумаг подставляй. Очень уж стало плохо. Конечно, домоуправ не знал, что службы милиции давно уже перестали «взаимодействовать» и помогать друг другу. Распродажа угля из котельной «проходила» по службе БХСС — борьбы с хищениями соцсобственности. Сергей же был из уголовного розыска, и его «хищения» не интересовали. Он формально занимался «кражами». Но владелец кабинета не разбирался в таких тонкостях. Хотя — какая же тут тонкость? Ведь в одном случае у государства изымает ценности преступным путем тот, кому они доверены этим самым государством, а во втором — человек посторонний. Но разве легче от этого общенародному государству, с которого все дерут по три шкуры?
Домоуправ не знал только одного, главного: Сергей был из КГБ, из Особого отдела при МВД СССР и занимался охраной госбезопасности на ниве внутренних дел, так сказать. С другой стороны, это Сергеево занятие было и для него самого внове, а уж для его начальников — и подавно. Но если сам Сергей постепенно пробирался в свое новое, восстановленное, что ли, естество, то вот его начальники — да и все остальные вокруг — по каким-то совершенно невероятным основаниям воспринимали ситуацию, как всегда существовавшую. Между тем это было совершенно не так…
— Ее фамилия — Иванова-Потоцкая! — радостно вещал домоуправ. Какое счастье — желудок сразу отпустило, жизнь вновь была прекрасна и удивительна. — Двойная, значит, фамилия, очень интеллигентная дама, живет у нас испокон веку. А… что?
— Пишите подписку о неразглашении содержания разговора. — Сергей взял из стопки лист бумаги, снял колпачок с шариковой ручки и протянул ее домоуправу.
— Но… Но, позвольте… — снова встревожился домоуправ. — Где-то с момента перестройки, лет, то есть — годов… Простите, года два уже никто таких, извините, подписок не берет? У меня бывают… Даже в сферах, так сказать… Я понимаю, если бы органы, так сказать… НКВД? МГБ… Я забыл, простите… КГБ, то есть…
— Я из КГБ. — Сергей показал обложку второго удостоверения.
— Разве? А… как же? Не знал… Что писать? Что прикажете? Я, собственно, никогда… Я готов.
— Пишите: дана настоящая Комитету госбезопасности в том, что я обязуюсь…
Домоуправ послушно строчил, изредка поднимая на Сергея по-собачьи преданные глаза.
— Не разглашать содержание разговора… сего числа и года… с сотрудником Петровым С. А… Написали? Подпись. Давайте…
Сергей внимательно прочитал подписку и, аккуратно сложив, спрятал в карман.
— Товарищ… Товарищ… — Домоуправ вдруг начал задыхаться. — Я все понял! Я понял причину вашего, так сказать, профессионального интереса к этой женщине, — он начал отталкивать ладонями воздух. — Значит, так: в 1930 году она была неописуемой красоты — вы даже и вообразить не можете, и ее арестовали органы огромного государственного политического, кажется, управления…
— Объединенного, — поправил Сергей.
— Я и говорю! И вот, представьте себе, ее направляют на строительство Беломоро-Балтийского канала…
Сергей почувствовал странный звон в ушах. Комната словно растворилась-исчезла, перед ним расстилалось огромное сумрачное поле, посеребренное ранним морозом. Четверо в драных телогрейках и грязных изношенных сапогах несли пятого, ногами вперед, по сторонам вышагивали стрелки ВОХРа — военизированной охраны, и, кажется, то были свои, зэки… Из перековавшихся…
«Это они товарища своего несут… — тягостно соображал Сергей. — Кто бы это… Кто… Ребята! — закричал он. — Кого хороните?»
Но они молчали, только мерзлая трава под их ногами издавала какой-то странный звук…
— … она как бы и ничего… — выполз из тумана голос домоуправа, — но вот отец ее, он, видите ли, на фирме ювелирной мастером был и страстно собирал древние монеты! Ну, послал ее по адресу, прикупить или там — обменять, а по адресу-то — засада… Его-то сразу к стенке прислонили, а ее — за пособничество… Выжила, представьте!
Поделиться книгой: