Помоги проекту - поделись книгой:
— Не знаю… Я плохо помню, кто это, Танечка… Послушай, ты никогда не спрашивала меня о… моем прошлом.
— А что особенного в твоем прошлом? Воевал, боролся с преступниками. Разве не так?
— Так… — Сильвестр снова схватился за сердце. — Ты родителей помнишь?
— Отца — плохо. Смутно. Дед, к чему этот разговор?
— Понимаешь… Твой отец закончил нашу школу по ликвидации националистического подполья… Он был заброшен в одно место — недалеко от Львова…
Старший группы увеличил изображение Сильвестра, сказал, взглянув на часы: — Минут пять остается…
— И что же? — Таня закрыла конспект и положила тетрадь на стол.
— Он играл роль оуновского связного. Принес в «схрон» — это постройка такая, подземная, ее днем с огнем нельзя найти… Ну, вот… Провизию он принес, за которой бандиты посылали в город. Они сели есть и пить и с первого глотка попередохли все.
— А… почему? Неужели…
— Да, именно так, Таня. Собакам — собачья, значит, и смерть. Ну, а твоя мать — моя дочь, то есть… Она не пережила всего этого и умерла, такое дело…
— Разве мама умерла не от… рака?
— Когда ей сообщили о смерти Ивана — мама попросила рассказать подробно. Начальник отдела был новый, из партийных органов, он хотел как лучше, чтобы мама гордилась подвигом мужа, Ивана, значит… Твоего отца, то есть… А она… Пришла домой и приняла циан.
— Господи… — Таня прижала руки к груди. — Ты никогда не говорил…
— А чего тут говорить? — Сильвестр схватился за сердце. — Вызывай, пора…
— Поехали. — Старший щелкнул тумблером: — «Скорая»? Я — Первый. Выезжайте. — И, повернувшись к своим, добавил: — Пора.
Таня на дисплее выглядела покойницей. Едва ворочая языком, она спросила: — Дед… Но тогда… Что же случилось с отцом? На самом деле?
— Вызывай… Плохо совсем.
Таня рванула трубку, нервно набрала номер:
— Занято, дед… Вглухую.
— Уходим, — приказал старший. — Тут без нас завершат. — И с улыбкой, будто в бреду, добавил: — Не дозв
— А то… — согласно кивнул оператор. — Государство есть государство. КГБ есть КГБ. Как скажем — так и будет.
— Я побегу к соседям. — Таня пощупала пульс у деда, на ее лице возник ужас, оттолкнув стул — он с грохотом свалился, — Таня выбежала из квартиры и росилась вниз по лестнице.
Подъехала «скорая». Она встала на то самое место, где только что работала оперативная машина технической службы разведки. Два санитара с чемоданчиками и доктор — интеллигентного вида, в золотых очках под «старину» (вероятно, и на самом деле доктор) вошли в подъезд и стали подниматься на лифте. Все трое были из отдела специальных операций разведки. Они открыли двери квартиры Сильвестра без малейших усилий — ключ подошел идеально. Все вошли, только «доктор» высунул голову напоследок и проверился: все ли в порядке?
Все было в порядке. Таня в истерике стучала по рычагу телефонного аппарата, пытаясь добиться от этого предмета цивилизации послушания и помощи, аппарат же хрипел, кашлял и не желал работать. Единственный раз Таня услышала на другом конце провода: «Неотложная слушает». И все смолкло. Но поскольку надежда появилась — Таня набирала и набирала заветный номер, с трепетом и каким-то неуловимо дурным предчувствием: вот, сейчас…
На то и било рассчитано. «Литер» работал таким образом, что иногда как бы провоцировал связь и тут же снова выключал линию. Так было — на всякий случай — во всех кварталах. Но если бы Таня пошла в соседний подъезд, то и это предусматривалось: оперативная группа в этом случае «успевала» несомненно — оказать Сильвестру «помощь» и забрать монеты.
— Вызывали? — спросил «доктор» с радушной улыбкой и, повернувшись к «санитарам», добавил начальственно: — Готовьте шприц и нитроглицерин.
— Ну, слава Богу, — с облегчением произнес Сильвестр. — Татьяна дозвонилась…
— У вас славная внучка. — «Доктор» все время улыбался. — Красивая девушка. Студентка?
— Да, филфака. Рукав закатать?
— Несомненно. Ее зовут Таня? Славно. Мы попросили ее принести кефир. После нашего укола вам следует три дня питаться только кефиром.
— Спасибо. Я не знал, что это так важно.
— Приготовили рукав? Отлично. Шприц! — И, профессионально выгоняя воздух из шприца, начал объяснять: — О, кефир — это методика доктора Лифшица из Филипповской больницы. Евреи — они такие врачи, особенно гинекологи из них отменные получаются. Способнейшая нация!
— А почему вы не проверили давление? — вдруг спросил Сильвестр. — Это же совершенно обязательно перед уколом?
— Конечно, мой друг. Но сегодня страна бедна. Все разворовано. Вы как бывший сотрудник МВД должны это знать лучше нас. Последний прибор украли еще третьего дня. Вы готовы?
Сильвестр подставил руку, и шприц мягко вошел в вену. Они были мастера, эти люди: не понадобился даже жгут…
«Доктор» тронул запястье Сильвестра.
— Пульса нет. Быстро!
Они мгновенно выдвинули нужные планшеты и аккуратно переложили монеты в кейс. Из второго кейса один из «санитаров» достал пластмассовую коробочку и выгрузил из нее точно такие монеты с грубоватыми античными профилями. Отличить было трудно. Монеты уложили на планшеты, планшеты вернули в шкафчик, и, удовлетворенно оглядев кабинет, вся троица удалилась.
В тот момент, когда машина «скорой» отъехала от тротуара, Таня дозвонилась до неотложки, и ее вызов был принят без всяких проволочек. Врач приехал очень быстро и подошел к дверям квартиры Сильвестра в тот момент, когда Таня, ломая пальцы и срывая ногти, пыталась открыть двери — вероятно, недавние визитеры все же повредили замок.
Вбежала в кабинет. Дед сидел в кресле, лицо его было умиротворенным и спокойным, казалось — он дремлет, но когда доктор провел ладонью перед глазами больного и пощупал пульс — увы… Все закончилось несколько мгновений назад.
— Мертв… — сухо сказал «неотложник». — Вызывайте покойницкую и милицию.
— А милицию зачем? — Таня говорила сдавленным голосом, ей хотелось разрыдаться, но — не получалось. Бил колотун.
— Порядок… — сочувственно посмотрев на девушку, врач ушел. Сколько он перевидел таких сцен — не счесть…
Начальник разведки снял очки и, подавляя тремор в пальцах, похрустел ими. Министр финансов могущественной страны, члена НАТО, это же фантастика! Агентами влияния и внедренными и премьер-министры, и президенты, кто угодно бывал, но финансы… Это невозможно! Это дикий успех!
Надев перчатку, он начал ощупывать благоприобретенное достояние Союза ССР нервными, тонко чувствующими окончаниями пальцев — они у него были, как у «щипача», трамвайного карманника. Античные монеты… Успех!
— Благодарю… — тихо произнес он, и блудливый генерал щелкнул каблуками ботинок.
— Рад стараться, — с усмешкой прохрипел он. Знал: шефу иногда нравятся такие вот старорежимные обороты…
— Тест подлинности — и запускайте в работу, — снял перчатки и вяло повел рукой. Это означало, что аудиенция окончена.
Но блудливый не ушел. Он уже достаточно поднаторел в своей службе и знал, что подлинность практически любого предмета или документа устанавливается до трех девяток через запятую, но бывают случаи, когда…
— Товарищ генерал… — начал он вкрадчиво. — Дело в том, что качество серебра мы проверили заранее, еще до изъятия объекта. Металл соответствует, сомнений нет.
— Тогда в чем же дело?
— Мы априорно исходим из посылки, что мо… Предметы — подлинные. Тонкий момент… товарищ генерал. Мы проверили через Алексея Петровича, проштудировали пятую линию — у нас нет доверенных лиц в научных системах, которые были бы компетентны осветить проблему до конца.
— Как это «нет»? — холодно спросил начальник разведки. — Когда-то наш предшественник, товарищ Игнатьев, приказал пронизать страну агентурой. Разве это не выполнено?
— В известном смысле… Если же мы обратимся к экспертизе вне системы — последствия могут быть непредсказуемыми.
Это начальник разведки понимал хорошо. Он тоже, как и блудливый генерал, происходил из партответработников, но служил много дольше и обладал способностями.
— Придумайте что-нибудь, — с товарищеской улыбкой посоветовал он.
Похороны свалились на Таню, как пожар или чума. Кто не знает, что такое похороны, особенно когда все надобно «доставать» — от цветов до водки, от гроба до места на кладбище.
Выручила принадлежность Сильвестра к МВД. Он был «Заслуженный работник МВД» и имел право на похоронное внимание руководства и некоторые льготы.
Он и получил их. Место ему определили на послехолерном городском кладбище, на площадке милиции — там хоронили всех умерших на посту и павших от бандитской пули. Похороны и поминки министерство взяло на себя.
Два дня в квартире у Тани толклись дедовы однокашники и боевые друзья. Все они сразу же приняли на грудь по «двести» в память о дорогом покойнике и не вязали лыка. К тому же суровый возраст давал о себе знать: самому младшему было семьдесят пять…
Таня уединилась в кабинете и заперла дверь. Суета раздражала ее, она искренне не понимала, почему какие-то начальственные дамы с ярко накрашенными губами поминутно врываются к ней в спальню и безумными голосами вопрошают: «А где нижнее белье дедушки, доченька?» Или: «Брюки придется заштуковать — моль съела довольно сильно». Какое ей теперь было дело до этих брюк, белья и всего остального, и зачем это все деду? Ему теперь ничего не нужно. Он глава трагической семьи, в которой дочь, зять и он сам теперь приняли страшную, бесполезную, бессмысленную смерть.
«Что? — вдруг спросила она вслух. — О чем это я? Что значат эти странные мысли? У меня поехала крыша», — эта школьная формула успокоила ее ненадолго, однако еще более невероятное предположение тут же пришло ей в голову: деда убили. Да-да, взяли и убили, потому что он, дед, мешал кому-то могущественному и страшному…
Это было сумасшествие. Она явственно чувствовала, как эти каторжные мысли не просто лезут в голову, а распирают, разламывают череп, словно кто-то извне вставил в ухо воронку и лил туда не то слова, не то какую-то жиденькую кашицу, холодную и липкую, а уж потом это месиво превращалось в слова. Тане стало томительно и странно.
Она встала, сжала голову; все было как всегда: лежали книги на столе, стоял шкафчик с монетами, висели картины. На одной был изображен молодой человек в «телогрейке» — странной какой-то хламиде из сатина, простеганного вдоль. На нем топорщилась шапка-ушанка, малахай раздерганный, ватные брюки и грязные кирзовые сапоги. Лицо умученное, тонкое, и глаза, — они горели непримиримо и светло; человек вдохновенный, словно готовый взлететь в небо. Он стоял у стойки ворот, скрестив руки на груди, и смотрел прямо в глаза…
Эта картина была у деда столько, сколько Таня себя помнила. Она никогда не обращала на нее внимания — только однажды дед пробормотал что-то о долге и совести и необходимости делать то, что велят. С тех пор эта картина никогда не привлекала ее внимания, но вот теперь…
Вошла толстая дама в черном кружевном платке, заученным голосом сказала заученные слова и попросила носки. «Возьмите в комоде», — отмахнулась Таня, но дама не уходила, и вдруг Таня поймала ее ошеломленный, испуганный взгляд. «Что это?» — она указывала пухлым пальчиком на молодого человека в ушанке.
— Не знаю… Ока всегда висела на этом месте.
— А… кто это? Какие ужасные глаза… Мне страшно! Деточка, ты ее непременно выброси. Поэзии никакой, страх один, и что это Сильвестр удумал, право… — она выплыла, послышался хлопок входной двери, и кто-то из друзей крикнул пьяным голосом: «Гроб привезли!».
Он пришел в себя, словно проснулся, вышел из тьмы небытия. «Господи, — подумал, — я, верно, болен». Но сознание постепенно прояснилось, сквозь лобовое стекло своего автомобиля он увидел улицу, прохожих, вечереющий воздух рвали фонари, небо было высоким и чистым, как тогда…
Тогда? А что, собственно, было «тогда»? Напрягся на мгновение, пронизало ощущение чего-то давно забытого, гнетущего и мрачного, но он не вспомнил. Посмотрел на часы: было ровно 20.00. «Надо ехать», — включил зажигание, автомобиль тронулся и поехал, набирая скорость. «Я еду домой, — сообразил. — Сначала домой. А потом, завтра, к ней, к Тане. Нет. На похороны. Они состоятся на немецком кладбище, ровно в три пополудни».
Было странно немножко. Все эти мысли входили в голову как бы со стороны, извне. «Нет, я все-таки болен. Это я чего-то съел… Какая странная группа слов: чего-то съел. Она еще никем не произнесена. Ей еще только предстоит овеществиться. Лет через пять…» — он потер лоб. Черт знает что…
Остановился у дома — знакомый дом, окна освещенные на третьем этаже, там Зоя, жена, нелюбимая женщина. А любимая — Таня, с нею учились вместе в одной школе. Она — в пятом «Г». Он — в 10 «А»…
Ему стало неловко, идти не хотелось, яркое небо напомнило прошлое, бездну, он явственно увидел чье-то лицо и фуражку с краповым околышем и ярко-голубым верхом. Поверх шла колючая проволока…
Так ведь это из фильма «По тонкому льду».. НКВД, война, борьба с немцами, трагедия.
Но фильм-то был — черно-белый… Эта простая мысль почему-то привела его в ужас. Черно-белое кино имело к нему отношение. А вот фуражка и колючая проволока… В цвете?
Вошел, Зоя стояла на пороге кухни — старообразная, с утомленным, злым лицом:
— Сергей, как тебе не стыдно!
«Это она мне…» — Повесил плащ привычно-рассчитанным жестом, заученным.
— Я есть хочу.
— А что ты купил для того, чтобы поесть? Послушай. Ты бегал за мной на цыпочках, ты стоял на коленях и клялся в любви, а я тебя предупреждала: стирка, готовка, уборка — это все ты. Я позволяю себя любить, я дарю себя тебе, я отказываю Курдюмову — он внук маршала Советского Союза, между прочим!
— Хорошо. Я был на работе. Ты служила в системе и ты знаешь, какова у нас жизнь. Я без претензий. Я просто хочу есть.
Она швырнула на стол масленку с пожелтевшим огрызком масла и черствый батон за 13 копеек. Батон громыхнул по столу и слетел ему на колени.
— Чай согреешь сам. — Метнула подолом широкой юбки и исчезла.
Он стал пить чай. Почему-то эта сцена оставила равнодушным. Но он не удивился своему равнодушию.
Ровно в три он подъехал к кладбищу. Гроб с телом Сильвестра уже увезли на каталке, у ворот стояли автобус-катафалк и десяток черных «Волг». Парень лет двадцати пяти на вид с умным студенческим лицом прохаживался по мостовой — на ней еще оставались траурная хвоя и ошметки цветов.
— Где хоронят? — подошел Сергей. Этот студенческого вида парень был им «срисован» мгновенно: КГБ. Странность заключалась в том, что включилась профессиональная интуиция («А она у меня есть»? с усмешечкой подумалось ему) было очевидно: «мальчик» из КГБ. И не просто оттуда. Он элитный, из ПГУ, разведки.
Поделиться книгой: