Помоги проекту - поделись книгой:
От их крика Шавров проснулся. На соседней скамейке сидела парочка. Мужчине на вид было лет 25. Офицерскую шинель с явными признаками былой элегантности и потому несомненно сшитую у первоклассного столичного портного он застегнул на все пуговицы; его хромовые сапоги были начищены до зеркального блеска. Темно-русые усики — тщательно подстрижены. Щеки выскоблены до синевы. Глаза прятались под лаковым козырьком надвинутой на лоб фуражки. По внешнему виду это был «ярый золотопогонник» — и Шавров с удивлением отметил про себя, что нынче иметь столь подчеркнуто белогвардейский вид и неразумно, и опасно. И тут заметил еще одну деталь: в ногах офицера стоял кожаный баул с накладной серебряной монограммой, а к спинке скамейки была прислонена простая госпитальная палка с загнутой ручкой и резиновым набалдашником. Девушка, совсем молоденькая, лет 20-ти, тоже была одета подчеркнуто старорежимно. Меховая шапочка, сдвинутая чуть вперед, чудом держалась над красиво уложенными волосами, маленький носик симпатично морщился, с лица не сходила застенчивая улыбка. Чем-то она напоминала Таню, и Шавров, поняв это, не только не ушел, но, напротив, стал откровенно прислушиваться к разговору. Но так как смотрел он при этом совершенно в другую сторону — парочку он своим присутствием не обеспокоил, и разговор продолжался.
— Все так сложно, что и слов не найдешь… — устало говорил офицер. — Какие у меня перспективы? Народное хозяйство — и точка. У них не хватает спецов, и меня, дипломированного военного инженера, заставят служить в какой-нибудь коммуне… А мне бы хотелось остаться… вне, понимаете? Я надеюсь только… На вашу дружбу, Соня…
— Ах, Юра… — сказала она грустно. — К жизни надо философски подходить… Это говорю вам я, София, премудрость Божия, — она улыбнулась, а Шавров начал злиться. Все в этой парочке раздражало его, и вдруг он понял, что причина этого раздражения — элементарная зависть. Они были рядом, и ничто в этом мире не страшило их, а что было у него?
— Можно служить, но внутренне оставаться свободным, я правильно понял? — спросил офицер. — Но тогда — что есть предательство?
Шавров спиной почувствовал его взгляд и вздрогнул. Едва сдержал себя, чтобы не оглянуться, не нахамить, не кинуться в драку. Слова офицера странным и непостижимым образом совпали с собственными мыслями.
— Это поступок или бездействие, — негромко и уверенно продолжал офицер, — третьего не дано.
— А мне кажется, что поступку или бездействию предшествует размышление, — задумчиво сказала девушка. — Помните? «Кто взглянул на женщину с вожделением — тот уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». В сердце своем… — повторила она. — Согласитесь, это еще не поступок. Это только прелюдия, и Господь мудро предостерегает нас…
— Подумал — предал? — усмехнулся военный. — Хотите сказать, что тире между этими двумя глаголами можно заменить словом «значит». Подумал о предательстве — значит предал. Я не согласен.
— Как вам будет угодно, Юра… Но не кажется ли вам, что даже самые невинные мысли о предательстве способны привести к недостойному поступку? Тогда как внутренняя свобода исключает такие поступки. Большевикам можно служить с достоинством и честью. Во-первых, потому что другого правительства в России теперь уже никогда не будет, а во-вторых, потому что порядочного человека никакое правительство не заставит стать подлецом! — Она улыбнулась: — А вот и дядя, будем надеяться, что он достал билеты.
К скамейке спешил полный старик. Он размахивал толстой суковатой палкой с инкрустацией и накладной монограммой.
— Сонюшка, Юра! — кричал старик. — Оказывается, поезда не просто ходят, а даже по расписанию, и билеты я вам, представьте себе, не в скотский вагон купил, а в желтый, желтый, дети мои! Выспитесь, вымоетесь, чаю попьете и вообще — не прав сегодня великий Блок: в зеленых горькие рыдания, а в желтых — радостное пенис! — Он протянул билеты. — Состав уже подан, прошу за мной!
Шаврову тоже было пора уходить, он встал и увидел, как шагает по пустому перрону патруль — двое в шинелях. Старший — с маузером-раскладкой через плечо — настороженно посмотрел ка офицера:
— Документы…
— Извольте… — офицер протянул сложенную вчетверо бумажку.
Старший неторопливо развернул ее, тщательно разгладил и долго вчитывался.
— Из лагеря? — наконец спросил он. — За что сидели?
— Я был отправлен в лагерь «до окончания гражданской войны». Так было сформулировано в постановлении, которое — мне дали прочитать.
— За что? — настойчиво повторил старший.
— Превентивно, — усмехнулся офицер. — Мне не доверяли. Как социально-чуждому элементу.
— Улыбаться нечему, — старший вернул бумагу. — У вас? — повернулся он к старику.
— Я советский служащий, товарищ… — старик протянул удостоверение. — Это моя племянница. Мы едем… В связи со смертью ее отца, некоторым образом, моего брата… По делам наследства, если вам угодно знать…
— А он? — резко мотнул головой в сторону офицера старший патруля.
— Это… Это, видите ли, жених моей племянницы… Да! Ее отец, а мой брат благословил перед… Перед смертью этот брак, а я, Божьей милостью, все доведу до конца!
— Можете следовать, — откозырял старший и добавил, кривя улыбку: — Однако жаль…
— Что? Что, собственно? — нервно вскрикнул старик.
— Такая хорошая девушка, — сказал старший. — И за такого… Не пожалеть бы вам. — Патрульные направились к Шаврову. Всматриваясь в узкое пространство, образовавшееся между их основательными, широкими фигурами, Шавров увидел всю «белогвардейскую компанию», как мысленно окрестил он старика и его спутников, бегом удаляющихся в сторону перрона.
— Напугали вы их. — Шавров протянул старшему свои документы.
— За что орден?
— Было дело… — махнул рукой Шавров. Рассказывать почему-то не захотелось. — Как в Москве? Что хорошего?
Старший свернул справку о демобилизации, сказал с горечью:
— Что тебе сказать? Была революция, была гражданская, а теперь — нэп. Так что, товарищ Шавров, начинай новую жизнь. Мирную. Так-то вот…
— Нэп… — повторил Шавров. — Сокращение какое-то?
— Сокращение, — кивнул старший. — Всего хорошего сокращение. И увеличение. Всего плохого.
— Так нельзя, — вмешался второй патрульный. — Нэп есть временное отступление при сохранении командных…
— Заткнись, — огрызнулся старший и, бросив в угол рта папироску, продолжал: — Голод видел?
— Испытывал… — пожал плечами Шавров.
— Тогда все удавишь правильно, не как этот… — повел он глазами в сторону второго патрульного. — Нэп — это когда одни голодают, а другие — обожрались. Большевик?
— С октября девятнадцатого.
— А я — с июня восемнадцатого! И я не понимаю, за что мы клали свои жизни, если теперь снова десять тысяч наступили на горло миллионам! Бывай, краском. Смотри глупостей не наделай, нынче многие наши не выдерживают. — Он засмеялся: — Приходят на Тверскую к Елисеевскому, смотрят на витрины, а там… — он развел руки в сторону, — как при Николае Втором, Кровавом… Ну и — маузер из кобуры, крик — «за что боролись» — и пулю в висок… Так-то вот… — Патрульные откозыряли и ушли.
Звон станционного колокола отвлек Шаврова от размышлений. Нужно было спешить.
К его изумлению, никакой толчеи у Петроградского состава не было. Как в добрые времена, у подножек топтались чинные проводники в новенькой униформе, носильщики в ослепительно-белых фартуках несли чьи-то роскошные чемоданы. Проводник проверил билет, скользнул по шинели и ордену колючим взглядом и, возвращая билет, высокомерно процедил:
— Ваше-с четвертое-с… В паре с пожилым спокойным господином поедете… Так что — попра-ашу…
— Чего попросишь?
— Да уж сделайте милость, не беспокойте-с пассажира, — нахально осклабился проводник. — И вообще — вам бы, «то-оварищ», в третий, ну, в крайности — во второй класс пройти… Там — ваши. Там вам сподручнее будет. Да и нам — спокойнее…
— А если я тебя сейчас пристрелю?
— Да ну? — удивился проводник и показал свисток. — Милиция теперь вашего брата с большим плезиром в каталажку сует. Слишком уж вас много. Так что не пужайте, ваше… как вас там называть теперь… «Благородием» вроде бы и не с руки…
Шавров прошел по длинному коридору, на полу которого распласталась тщательно вычищенная дорожка, и потянул золоченую рукоять купе. Вместо ожидаемого «спокойного господина», только что обещанного контрой-проводником, он увидел недавних знакомцев: офицера и девушку.
— Простите… — Шавров приложил руку к козырьку буденовки, — я, кажется, ошибся. — Он попятился, но девушка остановила его:
— Это мы должны просить у вас прощения. Это, вероятно, ваше купе? Дядя Асик решил, что здесь меньше дует, и поселил нас сюда. А вы будете с дядей Асиком в нашем бывшем купе. Если, конечно, не возражаете, — она очаровательно улыбнулась.
— Как вам будет угодно, — вспомнил Шавров давно забытые слова и сразу же поймал взгляд офицера.
— Позвольте рекомендоваться. — Офицер встал и поклонился: — Храмов, Юрий Евгеньевич, Софья Алексеевна, моя невеста.
— Просто Соня, — снова улыбнулась девушка.
И скованность Шаврова прошла.
— Какое совпадение, — произнес он удивленно. — Я ведь тоже еду к невесте. А у вас, вероятно, свадебное путешествие?
— Пока не получается. Мой отец умер неделю назад… — помрачнела Соня. — Дядя едет с нами, чтобы устроить мои дела.
Шавров пожал протянутую руку:
— А я воевал в Крыму, теперь демобилизован вчистую…
— Я тоже… воевал, — помедлив, сказал Храмов. — С немцами. Потом меня отправили в концентрационный лагерь… Вероятно, в награду.
— Я слышал, вы объясняли патрулю, — сказал Шавров. — Все правильно, и обижаться, по-моему, не на что.
— Вы интеллигентный человек, — глухо сказал Храмов. — Кому и чему вы служите?
— Новой России. — Шавров почувствовал, что краснеет. — Старая-то — согласитесь, прогнила насквозь. Распутины и пуришкевичи, взятки и грязь. И я давил Врангеля, чтобы этого никогда больше не было, понимаете, никогда! — Шавров сжал губы. — Есть такое понятие: диктатура пролетариата. Только она одна в состоянии избавить человечество от ига капитала. И чтобы избавление пришло — я этой диктатуре служил и служить буду до смертного часа!
— Ну а волноваться-то зачем? — добродушно спросил Храмов. — Физику учили? Третий закон Ньютона помните?
— Допустим. И что?
Усмешка не сходила с губ Храмова:
— А то, к примеру, что я лично далек теперь от любого противодействия, искренне говорю. Но таких, как я, — мало. А… других-всяких — их миллионы! Не боитесь? — Он перестал улыбаться, лицо его сделалось жестким, глаза непримиримо сверлили Шаврова.
— Юра… — девушка робко дотронулась до руки офицера. — Давайте попросим чаю?
В дверь постучали, вошел проводник в белой официантской куртке, через локоть его левой руки было переброшено полотенце, в правой, на отлете — блестел поднос, на котором вызванивали стаканы в мельхиоровых подстаканниках, а на тарелках громоздились бутерброды с черной икрой и балыком.
— Все самое свежее-с, — наклонил голову проводник. — Что будет угодно господам, — он улыбнулся Храмову и Соне, — а также и вам, «товарищ», — скользнул он взглядом по Шаврову.
— Два стакана чаю и два бутерброда с икрой, — распорядился Храмов.
— Мне только чаю, — буркнул Шавров. Настроение у него снова испортилось. Он неприязненно покосился на бутерброды с икрой. Они были аппетитны, непристойно аппетитны, всем своим видом они противоречили революции. Если теперь чернели на серебряном подносе эти аккуратненькие бутербродики — зачем тогда рубили белых в Крымской степи? И кровь зачем? И смерть?
— Вот вы, Юрий Евгеньевич, давеча объясняли, что в лагере случайно оказались, а я, грешным делом, гляжу на вас и все не могу от той простой мысли отделаться, что воевали вы совсем не с немцами и не на западе… Не угадал? — Шавров едва сдерживался.
Храмов с удовольствием жевал бутерброд:
— Не распаляйтесь… Гражданская война окончилась, и нам придется привыкать друг к другу. «Бывших» в России миллионы, всех не «ликвидируешь»… Да и за что? Ну не за то же, в самом деле, что вы — из мещан, а они — дворяне?
— Не скажите… — засмеялся Шавров. — Я — дворянин, как и вы. Но в отличие от вас — сожалею об этом.
— Значит, полагаете жить одной только ненавистью?
Шавров поднялся и вышел.
В его купе было душно, «дядя Асик» тяжело храпел. Шавров разделся, лег, попытался уснуть, но не смог. Он ворочался до тех пор, пока в роскошном плафоне под потолком слабо вспыхнула электрическая лампочка и проводник глухо произнес из-за дверей:
— «Товарищ», ваша станция, просыпайтесь…
Шавров вышел на перрон. Здесь коротали невольный досуг мешочники, юрко шныряли молодые люди явно воровского обличья, величественно прохаживались сотрудники железнодорожной милиции в новенькой, с иголочки, форме. Шавров спустился по ступенькам заплеванной лестницы и оказался на привокзальной площади. Родной город был неузнаваем. Ярко светили фонари, словно на курортном гульбище дефилировала по кругу густая толпа, торговые ряды, выложенные из крашеного кирпича, в стиле «а-ля рюсс», сверкали зеркальными витринами, из шума и гама пробивалась разухабистая песенка:
Шавров сразу же устал, у него заболела голова, и, чтобы избавиться от всего этого великолепия, больше похожего на кошмарный сои, он свернул в боковую улицу. Лучше бы он не делал этого…
По середине улицы шестеро милиционеров с револьверами на изготовку вели человек двадцать задержанных. Шагали совсем еще молодые парни в потертой красноармейской форме — демобилизованные, как сразу же догадался Шавров. Среди них были и штатские — по внешнему виду явно блатные. Все шли понуро, нахохлившись, конвоиры покрикивали, разгоняя толпу, и показалось Шаврову, что эти многоопытные люди выполняют свою работу привычно и основательно, но ее исключительности не понимают. А может быть, и совсем напротив: именно потому, что каждый из них имел право в случае чего решать, жить или не жить арестованным, то есть обладал самой страшной властью над ними, — именно поэтому все они были так уверены в себе и спокойны. Карает суд, а решает конвойный: побежал «подопечный» — и получил пулю. И ему, мертвому, совсем безразлично — получил ли он эту пулю по приговору суда или по воле своего конвоира…
Обо всем этом думал Шавров, провожая глазами шеренги арестованных, как вдруг один из них — в тельняшке, сапогах гармошкой и кепочке-малокозырке — завопил истошно и, сбивая с ног своих товарищей, рванулся навстречу Шаврову. Ряды смешались, отчетливо и грозно защелкали взводимые курки, и разнесся по улице зычный бас начальника конвоя:
— Арестованные, ложись! Остальные — в сторону, стрелять буду! — Полыхнуло короткое пламя, толпа с воем раздалась, арестованные бросились на дорогу ничком. И только блатной в тельняшке лежал на спине.
— Му… Музыкин! — ахнул Шавров, делая шаг вперед. — Ты… почему тут… Как? — Шавров не верил своим глазам и, лихорадочно соображая, что же именно произошло с Музыкиным, еще не воспринимал страшную правду до конца, и поэтому спрашивал — торопливо и сбивчиво: — Что за ерунда на тебе? Форма, форма твоя где? Ты, Музыкин, с ума сошел, что ли? — Он подскочил к арестованному и попытался его поднять, но тут же почувствовал, как уперлось под ребро дуло револьвера.
— Не шевелись, убью на месте! — крикнул конвойный. — Пошел вперед!
— Да вы… Да ты… — захрипел Шавров, — да какое право…
— Стреляю… — холодно произнес конвойный, подталкивая Шаврова к арестованным, и тот вдруг с отчаянием увидел, что перед ним не Музыкин вовсе, а просто чем-то похожий на него совсем незнакомый парень. И Шавров понял: скажи он сейчас слово — конвойный всадит в него пулю, не задумываясь. И послушно шагнул. Люди уже встали и отряхивались, измученные, похожие на стаю бродячих собак, вдруг поднятых со своего лежбища, но вот послышалась новая команда, и колонна двинулась угрюмо и молча. Похожий на Музыкина шагал рядом, сочувственно поглядывал на враз помертвевшее лицо бывшего краскома и словно читал его мысли: пропади пропадом та подлая минута, когда взбрело ему в голову ввязаться в поганую историю…
— Напраслина, гражданин краском, эх, напраслина… — заговорил он. — Не убивал я никого, верьте мне — никого и никогда не убивал, ведь красноармеец я, такой же, как вы… — Он заплакал и взял Шаврова за руку. — Эх, командир… Чего уж теперь… Вот, возьми адрес, съезди в Палестины, сына к делу пристрой… Помоги бывшему товарищу в последний раз…
Шавров молча сунул мятый конверт в карман.
— Все же — из одной Красной Армии, — обреченно добавил арестованный, и тут же строгий конвойный развел их по краям шеренги.
Минуты через две подошли к двухэтажному дому с облупившейся штукатуркой и длинным забором с колючей проволокой поверху; начальник конвоя крикнул что-то, распахнулись тяжелые ворота, над которыми чернела вывеска «Гормилиция» и безжизненно повис вылинявший красный флаг, и вместе со всеми Шавров оказался на краю большого, мощенного булыжником двора.
— Лицом к стене, руки назад, не разговаривать!
— А ты шагай за мной, — приказал начальник конвоя Шаврову.
Вошли в здание. На пороге Шавров оглянулся: почему-то захотелось еще раз увидеть бывшего красноармейца, но среди однообразных арестантских спин тот ничем не выделялся, и Шавров не нашел его, к тому же и начальник конвоя, подтолкнув нетерпеливо, зло произнес:
— Еще увидитесь. Если верующие…
Коридор был грязноватый, замызганный, взад-вперед сновали пишбарышни с затейливыми прическами и оперативники в полувоенной форме с желтыми револьверными кобурами на офицерских ремнях. У дверей с табличкой «Начальник гормилиции» конвойный приказал сесть на скамейку, на которой уже дожидались решения своей участи две размалеванные проститутки, и, велев проходящему мимо милиционеру покараулить Шаврова, скрылся за дверьми. Милиционер с любопытством оглядел своего нечаянного поднадзорного и спросил, косясь на орден:
— Ничего, не огорчайтесь… Наш начальник человек справедливый, разберется. Где служили? У меня вот брательник в Крыму гикнулся, он в корпусе…
Шавров понял, что сейчас милиционер произнесет фамилию комкора, а ему, Шаврову, эту фамилию слышать нельзя. Никак нельзя… Ведь он забыл ее. Навсегда. Поднял глаза и встретил отчужденный презрительный взгляд:
— У вас лицо, как у учителя из моего села… Вот я и подумал: спрошу у фронтового товарища… А вы, оказывается, — милиционер поморщился и махнул рукой. Потом, посмотрев Шаврову прямо в глаза, добавив: — Я — не верю. Ошибка вышла. А может, и того хуже — помешал кой-кому товарищ комкор…
Поделиться книгой: