Помоги проекту - поделись книгой:
— Прощай, друг. Я всю жизнь буду помнить, как много ты сделал для меня.
Они пожали друг другу руки и расстались.
Вечером Чех приказал поставить вдоль речушки несколько шалашей, возле них суетились его воины, всем видом показывая, что готовятся к ночному сну. По всему лагерю зажглись костры, на них готовился ужин. С несколькими воинами он изготовил с десяток чучел, их с наступлением темноты пристроили возле костров, горевших на самой границе между вооруженными сторонами. Затем центурии неслышно снялись с места и, придерживаясь леса, двинулись на север. Ночь была безоблачной, лунной, направление движения легко угадывалось по звездам. Без остановок шли до самого восхода солнца, после чего сделали небольшой привал и снова продолжили свой путь. Хотя Чех знал, что Турбид не станет его преследовать, но не давал своим воинам отдыха и гнал и гнал вперед. Только поздним вечером, почти в полной темноте остановились они у лесного озера и остались на ночевку.
Чех подошел к Туснельде, помог ей слезть с коня. По всему видно было, что она устала, но ни взглядом, ни словом не показывала этого. Она мужественно переживала поход, даже иногда улыбалась ему, как видно, стараясь подбодрить и вселить в него новые силы. А ему было трудно. Тяжелая ответственность за жизнь людей невидимым грузом давила на него, женская поддержка облегчала эту ношу.
— Приляг на травку, — предложил он ей. — Сейчас воины поставят нам палатку, тогда можно отдохнуть в постели.
— Нет, я приготовлю тебе еду.
— Поужинаем из общего котла. А ты береги силы. Завтра такой тяжелый переход. Нам надо оторваться от квадов настолько, чтобы они не могли догнать нас.
— Общий котел — это общий котел, — не сдавалась она. — Мне хочется угостить тебя кашей, которую готовила моя мама в детстве. Думаю, тебе она тоже понравится.
— Ну, раз хочется, — сдался он…
Подошли Лех и Русс. Только им сообщил Чех о сговоре с Турбидом, чтобы не порождать лишних разговоров; как правило, слухи имеют способность распространяться среди людей самыми причудливыми, необъяснимыми путями, достигая ушей тех, кому бы о них знать не следовало.
— Как воины? — спросил он братьев. — Никто не отстал?
— Мои дошли в полном составе, — ответил Лех.
— И у меня потерь нет, — доложил Русс.
— Как с больными?
— Везем на конях, а некоторых приходится нести на носилках. К каждым носилкам приставлено по двенадцать человек, меняются в пути. Конечно, устали, но не до изнеможения.
— Завтра еще один напряженный переход, а потом можно будет идти не столь быстро, подольше отдыхать.
— Мы так и говорим своим воинам. Люди понимают, — заверил Лех.
— Через пару-тройку переходов вступим в предгорья, а потом начнутся сами горы. По моим сведениям, там живут карпы, почему и горы называются Карпатами. Придется проходить через их земли. Что за народ, к какому роду-племени относится? Иллирийцы или дакийцы?
— Я слышал, дакийцы, — ответил Лех.
— Надо поискать среди воинов, кто знает дакийский язык. За день поспрашивайте через своих десятников, может, найдется переводчик. Он облегчит общение с населением, мы сможем избежать недоразумений и стычек, очень нежелательных для нас.
Ночь прошла спокойно, а наутро, с рассветом снова в путь, с короткой остановкой на обед. Под конец дня стала заметно меняться местность. Появились длинные, пологие холмы, они встречались все чаще и чаще. Только поднимешься на одну возвышенность, а впереди виднеется новая. Идти становилось все труднее и труднее. По пути попадались небольшие селения, их жители разбегались, едва увидев вооруженных чужеземцев. За ужином к Чеху привели воина из центурии Леха. Это был сухощавый, широкоплечий, узкий в поясе мужчина лет тридцати, горбоносый, с живыми темно-коричневыми глазами.
— Я из этих мест, — сказал он. — Звать меня Радомилом. Могу рассказать, кто населяет горы.
Чех указал на место рядом с собой, приготовился слушать.
— В Карпатах издавна живут рядом славяне и карпы. Карпы принадлежат к дакийскому народу, но оторвались от своей родины — Дакии, их одежда и быт все больше становятся славянскими. Рядом с нашей деревней стоит селение карпов, жители совместно отмечают многие праздники, на берегу горной реки проходят молодежные игрища. Отец у меня славянин, а мать — из рода карпов.
«Вот откуда у него такие глаза — не славянские!» — подумал Чех и спросил:
— Если в горах живет так много славян, то можно надеяться, что нас пропустят беспрепятственно?
— Конечно! Только надо заранее предупредить о нашем появлении, а то по нашей одежде нас могут признать за римлян, а их не очень любят.
— Возьмешь на себя такую задачу?
— Разумеется. Выдели мне пару коней и двоих всадников, мы опередим центурии и известим горный народ.
Через два дня воинский отряд вошел в горную долину. Воины шли, дивясь скалистым, кое-где поросшим лесами, вершинам, пили ледяную кристально чистую воду, от которой ломило зубы. Стремительные потоки даже в неглубоких реках валили с ног, при переходе их приходилось от одного берега к другому протягивать веревки.
А потом подошли к перевалу. Это был длинный затяжной подъем по довольно крутой тропинке; справа и слева высились горы, между ними это был единственный путь. Люди карабкались, помогая друг другу, цепляясь за отдельные кустарники, каким-то чудом сумевшие прижиться на каменистой поверхности. Кони порой не могли удержаться на крутизне и сползали вниз; затем, понукаемые воинами, вставали и, часто перебирая ногами, вновь упрямо взбирались выше и выше. И ни одной ровной площадки, чтобы отдохнуть, можно было только, напрягая мышцы, встать возле дерева или кустика и, придерживаясь за них, отдышаться некоторое время, а потом снова вверх, к облакам…
Когда перевал был пройден, люди валились с ног там, где находили ровные места. Чех прошел некоторое расстояние, приятно ощущая под ногами заиндевевшую траву, встал, не веря, что закончился такой тяжелый подъем. Но ноги не держали. Тогда он сел. Но и сидеть было тяжело. Тогда, достав подстилку, он лег, ощущая страшную усталость. Казалось, земля притягивала его к себе, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой и тихонько постанывал от налитой во всем теле неимоверной тяжести.
Люди подходили, ложились на землю и замирали. Но потом, отдохнув, начинали потихоньку двигаться, раздались негромкие разговоры, послышался смех; скоро весь лагерь пришел в движение, люди вынимали из котомок еду, стали ужинать. Самые неутомимые и находчивые отыскали сухие ветки, зажгли костры, в котелках подвесили воду; с бокалами, кружками к ним потянулись воины за кипятком. Жизнь пошла своим чередом.
Наутро двинулись по широкой долине и почти тут же увидели селение. Это были невысокие мазанки с четырехскатными крышами. Навстречу им выходили жители, одетые в телогрейки из шкур, белые полотняные штаны и войлочные шляпы. Двое из них подняли к небу длинные трубы и затрубили; глухой и протяжный, сильный и властный звук потек по долине, возвращаясь от высоких гор многократным эхом. Толпа подошла к воинам, вел ее Радомил, возле него шагали двое пожилых мужчин, бритые, с вислыми усами, и три девушки, которые несли на расшитых полотенцах хлеб и соль. Они остановились перед Чехом, низко поклонились, старший из них сказал:
— Добро пожаловать в наше селение с миром. Мы рады видеть вас дорогими гостями у нас.
Чех подошел, отломил кусочек хлеба, макнул его в соль и съел. Селяне повеселели, заулыбались:
— Вот это добре. Вот это по-нашему!
Чех облегченно вздохнул: кажется, переход через Карпаты будет без каких-либо осложнений.
Так оно и получилось. Два дня они шли по широкой долине, встречаемые гостеприимными жителями. А потом перед ними встал новый, еще более крутой и длительный путь к перевалу. Заканчивался он высоко в небесах, окутанных туманами и облаками.
— Одолеем его, начнется спуск, который приведет нас в широкие долины, по которым в разные стороны текут две реки, — говорил Радомил. — Римляне их называют Вистулой и Виадуа, а мы, славяне, Вислой и Одрой. Там живут наши братья, славяне.
И снова карабкались по скалистой тропинке, выбиваясь из сил. Посредине пути встретилась просторная, ровная лужайка, на которой пообедали и отдохнули. Поднялись на самый перевал. Там их встречал Радомил.
— Вы посмотрите, какие виды вокруг, — весело говорил он, не в силах устоять на месте. — Нигде больше не встретите такого!
Перед воинами открывались величественные картины. Могучие горы увалами и островерхими вершинам громоздились повсюду, куда ни кинешь взгляд. На некоторых из них лежал вечный снег; большая масса чистейшего снега лежала рядом с ними; повсюду валялись камни и валуны, между ними виднелась посохшая травка; справа обрывалась отвесная пропасть такой глубины, что захватывало дух, на дне ее узкой ленточкой извивалась речушка; вдали кружились горные орлы, медленно и неторопливо выискивая себе добычу. Густой туман протекал мимо них, сырой и промозглый, был такой холод, что не спасала никакая одежда. Лица людей посинели, пальцы скрючились, они стали дрожать.
— Это облака плывут рядом с нами, — восторженно говорил Радомил. — Мы к самим богам забрались, они где-то рядом с нами!
— Мы здесь замерзнем, — отвечал ему Чех. — Нельзя задерживаться на перевале, всем немедленно спускаться!
Спуск оказался не легче, чем подъем. Такая же крутая тропинка, скользкие каменные плиты, чуть не удержался, поехал вниз, раздирая в кровь ягодицы… Но через полчаса уже было не так холодно, а через час и вовсе можно было скинуть что-то из верхней одежды. Сначала появились заросли кустарника, а потом и лесные массивы. Выйдя из одного из них, Чех увидел перед собой широкую равнину и извивающуюся речку со стальным блеском воды. Возле нее видно было большое скопление людей; приглядевшись, он узнал в них воинов.
— Кажется, два войска стоят друг против друга, — сказал он подошедшему Радомилу. — Ты не можешь сказать, кто это может быть?
Тот долго присматривался, ответил уверенно:
— Те, что ближе к нам, — это вандалы. А за ними стоят славяне, я узнаю их по одежде и вооружению.
Чех и сам их узнал, только ему хотелось, чтобы его вывод подтвердил другой человек.
— Готовятся к битве, — сказал Радомил. — Снова вандалы пошли грабежом, никак неймется им.
— Под Виндобоной получили, здесь тоже огребут.
Между тем оба войска начали сходиться. Славяне двигались сплошной толпой, а в порядке вандалов было заметно деление по родам: каждый род выстраивался клином, получалось что-то вроде пилы, которая дробила переднюю линию противника и облегчала достижение победы. «И нам бы такое перенять, — думал Чех, наблюдая за действиями противоборствующих сторон. — Но лучше внедрить в войско славян римский строй. Правда, ему надо долго и упорно учиться, но строй удесятеряет силу войска. Недаром римляне завоевали полмира!»
Вот вандалы и славяне сошлись, началось ожесточенное сражение. Чех стоял и ждал подхода центурий. Идти на помощь было нельзя, не подтянув все силы. А его воины растянулись на горной тропинке, никуда не спешили, спускались не торопясь, потому что устали и до ужина было еще далеко.
Подошли Лех и Русс, стали наблюдать за ходом сражения. Оно было в самом разгаре. На большом расстоянии смешались германцы и славяне, доносились оттуда звон оружия, глухие удары палиц и боевых топоров о щиты и доспехи, крики людей, ржание коней, стайками в обе стороны летели стрелы.
— Кажется, вандалы начинают теснить, — проговорил сквозь зубы Лех.
Чех ничего не ответил. Вокруг стояли воины. Он на глазок определил, что собрались почти все, может, десятки где-то бредут по склону, но без них можно обойтись.
— Построились по центуриям! — приказал он. — В центре я веду своих воинов, справа пойдет центурия Леха, слева — Русса.
Воины построились в строй. Чех выхватил меч из ножен, поднял над собой, а затем указал им на вандалов:
— Вперед! Бегом, молча! Приближаемся и внезапно наносим удар!
До места битвы шагов пятьсот бежали что есть силы. Подгоняло то, что видно было, как вандалы все больше и больше теснили славянское войско, каждый хотел помочь соплеменникам.
Вот до вандалов осталась пара десятков шагов. Видны были в шкуры одетые воины, их рыжие космы, слышны их воинственные крики, заглушавшие голос противника.
— А-а-а! — закричал что есть силы Чех, и его голос тотчас подхватили воины центуриев:
— А-а-а!
Удар был стремительным и неожиданным. Вандалы даже не поняли, откуда пришла на них погибель; они начали беспомощно метаться из стороны в сторону, пытаясь уйти от уничтожения. Паника среди них была беспредельной, никто из них даже не пытался организовать какого-либо сопротивления; все помышляли только о бегстве. Славяне тотчас прекратили отступление, обернулись к врагам и тоже кинулись на них со всей яростью. Сдавленные с двух сторон и оказавшиеся в ловушке, германцы пытались найти прорехи в линиях славянских воинов, бросались в них большими кучами и гибли под мечами и пиками; избиение было беспощадным. Лишь немногие сумели вырваться из окружения, и еще меньшее их число успело добежать до ближайшего лесочка и скрыться в нем.
Усталые, но довольные, возвращались люди после погони за противником. К Чеху подошел пожилой воин, в руке окровавленный меч, лицо, не остывшее от боя, полыхало румянцем. На нем были металлические доспехи римского изготовления и короткий белый плащ с красной каймой, застегнутый у горла золотой бляхой.
— Я воевода Боеслав, — сказал он взволнованным, прерывающимся голосом. — А вы откуда явились в римских одеждах и вооружении?
— Я веду своих воинов из римских пределов, — ответил Чех, пожимая протянутую руку. — Случайно оказался на поле битвы.
— Пусть случайно, но, главное, вовремя. Вандалы застали нас врасплох. Это разбойничье племя сумело тайком подобраться к нашим жилищам, не дав времени собрать силы. Если бы не вы, гнили бы наши косточки под лучами Ярилы. Спасибо за помощь.
Воевода приказал собирать раненых и убитых. Вдруг в одном конце поля раздались плач и стенания. Чех и Боеслав направились туда. Толпа раздалась перед ними. На земле лежал старец с длинной седой бородой, в красивых доспехах и красном плаще.
— Князь Воисвит, — тихо произнес воевода и опустился перед ним на колени. — Прости нас, славный воин, что не сумели сберечь тебя в этой жестокой битве.
Князя бережно завернули в плащ, подняли на руки и понесли в направлении селения, видневшегося недалеко. Следом растянулась длинная процессия, в которой брели раненые, на носилках покоились убитые. Навстречу из селения высыпали жители, раздались крики радости, женский плач по убитым…
Начались приготовления к похоронам погибших. У бодричей было трупоположение, когда умерших закапывали в землю. Здешние славянские племена имели обычай сжигать их на кострах. Воины центурий с интересом и любопытством наблюдали за всеми действиями жителей и, по возможности, помогали им. Они пошли с мужчинами в лес за сухостоем для костров, целый день носили и рубили сухие деревья, таскали и складывали на небольшом холме, расположенном возле селения. В это время женщины вязали и шили одежду мертвецам, готовили для них пищу и складывали отдельно предметы, которые, как считалось, пригодятся им на том свете. Среди них были мечи и щиты, кружки и бокалы, кувшины с вином, ложки и чашки и прочие предметы обихода. Знатным воинам клали дорогие римские изделия: серебряные ножницы и ножи, золотые сосуды, складные бронзовые треножники для стульев, сосуды из керамики и стекла.
Чех зашел в терем князя. Там он увидел необычную картину: вдовы князя, а их было пять, спорили между собой: кого из них усопший муж любил больше других и которая из них должна последовать за ним, чтобы и на том свете он не оставался одиноким, а был согрет женской любовью и лаской. Спор был горячим, в нем принимали участие и родственники; две старухи вцепились друг другу в волосы, и их еле разняли; другие женщины припоминали случаи из прошлой жизни, стараясь опорочить соперниц и возвысить себя.
Удивленный такой настойчивостью умереть раньше времени, Чех спросил у пожилого воина, охранявшего терем:
— Почему они стремятся к преждевременной гибели? Может, жрецы им дали какое-нибудь снадобье и у них помутился разум?
— Нет, жрецы здесь ни при чем, — ответил тот. — Просто с детства их воспитывали в уважении к тем вдовам, которые вместе с мужьями в пламени возносились к небесам и попадали сразу в райские кущи. Те, которые остаются жить, лишаются уважения сородичей, их считают трусливыми и никому не нужными. Души трусливых превращаются в злых духов: вурдалаков, волкодавов, черную Кали и черного Ваку, которые живут в зловонных болотах и вечно копошатся глубоко под землей, стараясь выйти на свежий воздух, но это им никогда не удастся сделать. Души же смелых женщин превращаются в вилий — воздушных русалок, которые носятся в воздухе, свободные и одаренные небывалым могуществом.
На третий день состоялись похороны воинов. Их уложили на груду сухих бревен. Возле князя покоилась его первая жена, которая добровольно приняла яд. С некоторыми воинами решили отправиться на тот свет их жены, они теперь тоже бездыханные лежали рядом со своими мужьями. Женщины стенали и плакали, воздевая руки к небу, мужчины стояли при оружии, молчаливые и суровые. Трое жрецов ходили возле покойных и читали молитвы, попутно бросая зерно и выливая специальный кипяток — сурью в жертвенные костры. Потом жрецы одновременно взяли по факелу, зажгли их и поднесли с разных сторон к приготовленному костру. Сначала робкие языки пламени появились в нескольких местах, затем огонь стал быстро распространяться, и вот уже с гулом и ревом мощный огненный вихрь устремился в небо; взметнулись искры, полетели в разные стороны головешки, жар стал нестерпимым, люди отходили от разбушевавшегося пламени, которое поглотило и воинов, и их жен…
Когда костер прогорел, угли и пепел были положены в глиняные кувшины и выставлены на столбах на перекрестке дорог, чтобы каждый путник мог поклониться усопшим…
После этого началась тризна. Она продолжалась до позднего вечера.
Наутро все взрослые мужчины собрались на вече. Руководил им седовласый старик по имени Довбуш. Сначала он говорил о заслугах погибшего в битве с вандалами князя Воисвита, а потом сказал, что вместо него необходимо избрать нового князя.
— Есть у меня, как одного из старейшин нашего племени, соображение, — заключил он, — которое я хочу высказать перед достославными воинами. Мне кажется, нет более уважаемого человека среди нас, чем воевода Боеслав. Он умудрен летами, у него большие военные знания и умения, его уважают и почитают соплеменники. Пусть он выйдет ко мне на помост, а мы его попросим, чтобы он руководил и управлял нами.
Тяжело ступая, поднялся на помост Боеслав, хмуро окинул площадь, сказал неторопливо и важно:
— За доверие спасибо. Только немощен я стал. Съедает меня в последний год болезнь какая-то, и никакие лекари-травники, колдуны и кудесники помочь не могут. Так что извиняйте меня, братья, но вынужден я отказаться от высокой чести и выдвигайте на это высокое место другого человека.
Толпа долго молчала, явно огорошенная неожиданным заявлением, потом оцепенение прошло, люди зашевелились, задвигались, стали переговариваться между собой. Наконец на помост стал пробираться высокий парень с густой шевелюрой. Он легко взбежал по лесенке, лихо повернулся к народу, стал говорить звонким голосом:
— А вот я хочу, чтобы выбрали князем меня! А почему бы и нет? Я уже семь лет воюю в княжеской дружине, меня назначили сотником, у меня меньше всего потерь в сражениях. Значит, умею обучать воинов и руководить ими в бою. Разве не так?
Толпа одобрительно зашумела, но Довбуш тотчас возразил:
— Князем быть — это не только уметь мечом махать да воинов наставлять. Вокруг нас много враждебных племен, с ними надо уметь вести достойный и содержательный разговор. Кроме того, мы в последние годы терпим неудачи в сражениях, и если бы не помощь воинского отряда под руководством Чеха, мы и на этот раз были бы разбиты вандалами, и нам пришлось бы уйти из этих мест, потеряв и имущество, и скот. Надо нам научиться воевать по-новому. Да вот кто нас научит?
Наступило тягостное молчание. Наконец кто-то выкрикнул:
— А вот Чех и научит!
— Его надо на княжение просить! — поддержал другой.
— Верно… Дельное предложение, — тотчас заговорили между собой воины. — Он из римской армии, а там умеют воевать…
— Так что, позвать военачальника Чеха? — спросил Довбуш.
— Добро-о-о-о! — уже дружно подхватила площадь.
Разыскали Чеха, пригласили на вече. Он, смущенный, растерянный (ему поведали, зачем зовут), вышел на помост, встал у края.
— Желает наше племя видеть тебя своим князем, — проговорил Довбуш. — Потому как вырос ты в славянском роде, значит, знаешь наши законы и обычаи. Но вместе с тем известны тебе римские порядки, римский военный строй. Надеются наши воины, что сумеешь передать свое умение и поможешь в борьбе с врагами нашими.
— Приглашение ваше для меня неожиданное, и следует подумать, прежде чем что-то ответить, — сказал Чех. — Да и с братьями своими тоже следует посоветоваться, у воинов согласия попросить, как-никак, целых три года вместе службу военную ломали.
— Соглашайся! Всем миром тебя просим! — доносилось до него с площади.
— Давайте решим так, — выступив вперед, проговорил Довбуш. — Сейчас разойдемся, а продолжим работу завтра. К тому времени и Чех определится в своем решении — оставаться у нас или следовать к родному племени своему, да и нам нелишне будет еще раз подумать.
Чех собрал братьев, стал просить совета.
Поделиться книгой: