В погоне за ихтиозаврами

В середине ноября мы приблизились к архипелагу Туамоту. Первыми оповестили нас об островах птицы, а потом мы заметили на горизонте неподвижные облака — днем они почти всегда стоят над океаническими островами. Прошла ночь, а утром мы разглядели на западе малюсенький зеленый куполок, — как будто краешек темно-зеленого месяца выглянул из-за горизонта, — и поняли, что подходим к острову. Цвет воды вокруг нас изменился — из темно-синей она стала зеленоватой; под куполком появилась белая черточка — полоса прибоя. А через два часа "Чайка" уже осторожно шла вдоль коралловых рифов, и мы все любовались прибоем и радужным веером брызг над островком.

Мы обогнули архипелаг Туамоту с севера и бросили якорь в тихой лагуне атолла Тикехау, что входит в группу островов Россиян. Они были открыты и описаны российскими мореплавателями: Коцебу, Беллинсгаузеном, Лазаревым, и многие из этих островов, кроме туземных названий, имели еще и другие, российские: атолл Таэнга назывался островом Ермолова, атолл Макемо — островом Кутузова, атолл Такапото — островом Спиридова, а атолл Тикехау носил имя Крузенштерна. Мы были первыми советскими людьми, которые посетили острова Россиян, и, видимо, поэтому, а также потому, что чувствовали мы себя продолжателями замечательных морских традиций России, настроение у всех было праздничное.

Я забыл сказать, что атоллами называют коралловые островки, которые имеют форму подковы; с внешней стороны они омываются океаном, а внутри "подков" находятся тихие, неглубокие лагуны. Все атоллы очень похожи друг на друга, и поэтому говорят, что человек, который видел один из них, видел все атоллы. Тикехау, где мы решили базироваться, ничем не отличался от множества других подобных островков.

Нет ни одного мореплавателя, который, посетив Тихий океан, не описал бы коралловых островов. Да это и понятно. Никто из нас, участников советской океанской экспедиции, не мог сдержать радости, когда мы впервые увидели разноцветные коралловые рифы, зеленые кусты кокосовых пальм, легкие островерхие хижины полинезийцев — жителей тихоокеанских островов. И даже потом, когда мы уже полностью освоились на атолле Тикехау, а наши новые друзья во главе со своим вождем Покатепитена так же хорошо ознакомились с "Чайкой", как мы с их деревушкой, — все равно у всех нас вызывали восхищение и большие душистые цветы, и белые птицы среди резных пальмовых листьев, и бабочки, такие же крупные, как птицы.

Во время отлива мы бродили по коралловым рифам, ловили омаров, крабов, рыб. Прогулки эти не всегда были безопасны, потому что среди рифов прячутся ядовитые морские хищники — мурены, а вокруг рифов стаями шныряют похожие на гигантских щук хищные барракуды. И все же мы опускались в легких водолазных костюмах вглубь, наблюдали, как настойчиво загребают воду щупальцами полипы — похожие на невзрачные цветочки строители великолепных коралловых рифов. Если бы не полипы, Тихий океан был бы пустынным, потому что только небольшое количество его островов имеет вулканическое происхождение. Полипы выделяют из морской воды известь и "сооружают" из нее своеобразный домик, напоминающий раковину моллюска. Домик каждого полипа очень мал, но эти животные образуют огромные скопления — колонии. Так возникают коралловые рифы и коралловые острова.

В узких подводных расщелинах попадались нам осьминоги; рыбы-попугаи на наших глазах дробили крепкими челюстями известковую скорлупу кораллов и лакомились полипами, морские звезды и похожие на них офиуры ползали по дну, а гигантские моллюски тридакни, потревоженные нами, торопливо закрывали створки и потом уже не открывали их в течение нескольких часов, терпеливо пережидая опасность; благодаря такой исключительной осторожности тридакни, пожалуй, и доживают до столетнего возраста.[2]

Утром 21 ноября мы сошли на берег. Наши друзья — полинезийцы были крайне возбуждены. Сначала мы объясняли их приподнятое настроение удачной ловлей крабов, которых называют — и не случайно — "пальмовыми ворами". Эти большие крабы вооруженны необыкновенно сильными клешнями, которыми легко раскалывают кокосовый орех и без каких-либо усилий могут отрезать у человека палец. Крабы взбираются на верхушки пальм, сбрасывают оттуда орехи, а потом лакомятся ими; они так отъедаются на этом корме, что полинезийцы из них самих… вытапливают сало, получая по килограмму, даже полтора с одного краба. "Пальмовые воры", как всякие настоящие воришки, считают ночные часы удобными для набегов, и поэтому поймать их совсем не легко.

Однако оказалось, что это событие не такое уж значительное в жизни полинезийцев и не оно является причиной возбуждения. Вождь племени Покатепитена, встретив нас у входа в свою хижину и, угостив прохладным кокосовым молоком, рассказал, что, по расчетам старых людей, сегодня ночью начнется роение палоло и весь поселок, от мала до велика, готовится выйти на промысел.

Эта новость взволновала нас, пожалуй, не меньше, чем полинезийцев, ибо все мы читали об этом необычном явлении в жизни океана, однако никому из нас не приходилось наблюдать его. Только из литературы мы знали, что в узких расселинах коралловых островов тропической части Тихого океана обитают удивительные черви, которых полинезийцы называют палоло.

Эти черви достигают полуметровой длиной, живут очень скрытно, не показываясь на поверхности рифов. Там, на глубине, с ними происходят не совсем обычные преобразования: у каждого червя отрастает длинный "хвост", который состоит из отдельных члеников, начиненных икрой или молоками. А дальше, по неизвестной науке причине, палоло начинает вести себя совершенно загадочно.

Ежегодно, в октябре и ноябре, во время полнолуния, в "хвостах" палоло заканчивается созревание икры и молок. Далее, по мере уменьшения луны, скрытников-палоло охватывает трепетное, все растущее "волнение", в их организме происходят еще более резкие изменения: палоло начинают подчиняться таинственному, странному призыву луны, и чем сильнее становится этот призыв, тем больший "страх" охватывает переднюю часть палоло. Тогда они забиваются поглубже в расселины, а задняя, хвостовая, их часть так же неудержимо начинает рваться из расщелины на волю, в открытое море, к лунному свету.

Дважды в год, в октябре и ноябре, но обязательно за день до наступления последней четверти луны, напряжение среди палоло достигает предела, и тела их разрываются на две части: передняя съеживается в расщелине, а задняя вырывается на волю и всплывает к поверхности. Здесь членики "хвоста" лопаются, молоки смешиваются с икрой, а чехольчики тонут. Это происходит сразу со всеми палоло и называется их роением.

Для полинезийцев палоло — настоящее лакомство; они едят их сырыми прямо во время ловли, жарят, завернув в пальмовые листья, солят, делают запасы. Заранее готовясь к этому торжественному событию, полинезийцы выпарили в огромных раковинах тридакни морскую соль и, конечно, позаботились о пальмовом вине.

Следует сказать, что палоло весьма по вкусу также и многочисленным коренным обитателям моря; поэтому мы надеялись стать свидетелями интересных сцен.

…Всю ночь на берегу атолла Тикехау полинезийцы жгли костры, и девушки в венках из белых цветов вели вокруг них свои танцы. Протяжные мелодии песен сливались с равномерным рокотом прибоя, который то усиливался, то стихал, и с шумом пальм, которые гнулись под порывами пассата.

На "Чайке" никто не спал. Мы ждали выхода полинезийцев в море. Случилось это совершенно неожиданно. Нам по крайней мере показалось, что ничего не изменилось в природе, но вот одна пирога с балансиром, а дальше вторая, третья, четвертая, бесшумно проскользнули мимо нас и вышли из лагуны в океан. А те, кому не хватило места в пирогах, с песнями и смехом направились к внешнему краю атолла, на подветренную сторону, и каждый нес в руках красивую плетеную корзиночку, украшенную цветами и устланную пальмовыми листьями.

Мы тоже торопливо спустились в шлюпку и вышли из лагуны в океан вслед за пирогами. Вскоре на востоке появилась красноватое зарево, а дальше выглянул омытый океаническими валами оранжевый край щербатой луны. Сначала он то появлялся, то исчезал в высоких волнах, но потом выкатился на темный небосвод, потеснил звезды, и желтоватый свет его залил океан. От полного диска осталось чуть больше половины, и именно такой вид луны почему-то особенно устраивал палоло.

Полинезийцы поставили паруса, и пироги, словно легкокрылые бабочки, понеслись по темному океану, оставляя за собой зеленоватый фосфоресцирующий след. Чтобы не отстать, мы включили мотор, но шум его как-то не гармонировал с праздничной тишиной ночи, с зеленоватыми искрами в черной морской глубине, с низко нависшим над океаном созвездием Южного Креста, с величественной, хоть и ущербной луной…

Я приказал остановить мотор. Крепчал ветер, и поэтому море светилось все сильнее: это вспыхивали потревоженные волнением микроскопические организмы-светлячки.

Отстав от полинезийских пирог и не стараясь их догнать, мы обсушили весла и спустили в воду фонарь. Вода была прозрачная, чистая, и ничто не указывало на присутствие палоло. В душу мне закралось сомнение. "А не выдумка ли все это? — подумал я и, помню, как сегодня, недоверчиво посмотрел на бестрепетную, равнодушную к земным делам луну. — Ведь невозможно, чтобы эти палоло все вместе заполнили целый океан!"

А сомневался я зря. Властный призыв луны уже был услышан в глубине коралловых рифов, и в освещенном фонарем пространстве показалась короткая, сантиметров в пятнадцать длиной, извилистая лента, за ней появилась вторая, третья, четвертая, пятая, а дальше мы сбились со счета: произошло почти невероятное — началось массовое роение палоло, и море вокруг нас буквально загустело. Нам показалось, что даже волны стали ниже, хотя, может, это действительно только показалось.

Океан забурлил. Вспыхнули факелы на пирогах — это полинезийцы сачками ловили палоло. С берега доносились восторженные возгласы, которые, наконец, стихли: ловцы, видимо, не устояли и принялись дегустировать пераую партию лакомства. Зеленые струи то там, то здесь прочеркивали океан — это какие-то большие рыбы или морские животные всплыли на поверхность, чтобы отведать палоло… А "цепочки" палоло на наших глазах распадались на отдельные членики, и становилось их все больше.

Мы с трудом верили своим глазам. Нам казалось, что здесь из ничего творится жизнь, что мы являемся свидетелями ее таинственного обновления. И мы снова и снова мысленно спрашивали себя, чем же объяснить, что все палоло в одну и ту же ночь, подчиняясь призыву луны, покидают свои уютные жилища… Однако, хотя мы и не могли объяснить, как доходит этот призыв до палоло, и почему они откликаются на него именно за день до наступления последней четверти луны, биологическая целесообразность того, что здесь происходило, не вызвала у нас никакого сомнения: роение палоло обеспечивало продолжение их рода и широкое расселение.

И, будто осознавая, что на наших глазах происходит что-то необычайное, грандиозное, мы все молчали, словно боялись неуместным словом помешать природе.

Пальцы Румянцева с неожиданной силой впились в мое плечо. Я оглянулся. Метров за семьдесяти-восемьдесяти от нас, прямо на поверхности океана, плыло огромное животное. Над водой был виден только высокий спинной плавник и часть спины. Животное неторопливо плыло, но не по прямой линии, а по кругу, все приближаясь к нам. На мгновение из воды показался вертикально поставленный хвост, а затем в призрачном зеленоватом освещении мы увидели длинное торпедообразное тело и морду с вытянутым клювом. Чудовище, видно, лакомилось палоло. Тот же фосфоресцирующий свет морских организмов, который давал нам возможность рассмотреть общие очертания животного, мешал рассмотреть его в подробностях. Румянцев быстро нацелился фотоаппаратом с очень чувствительной пленкой и несколько раз щелкнул…

А чудовище медленно плыло себе дальше, описывая широкую дугу. И вдруг его не стало. Все это было бы очень похоже на галлюцинацию, если бы еще долго не виднелся в воде оставленный животным зеленоватый след исчезавший в глубине.

И снова мое сознание обожгла мысль: "Ихтиозавр!"

Однако я не решался произнести это слово вслух и ждал, что скажет опытный ихтиолог Румянцев. Но и он молчал, недоуменно пожимая плечами.

— Что за удивительное существо! — проговорил он наконец. — Никогда такого не видел.

— Пожалуй, касатка, — ответил я не без умысла: в глубине души я надеялся, что Румянцев меня опровергнет.

И он не замедлил это сделать.

— Да что вы! Ничего похожего! — возразил Румянцев, даже не подозревая, как я обрадовался его ответу. Румянцев начал подробно описывать мне внешний вид касаток, а я слушал его и ликовал. Кажется, неповторимое повторилось!

Жаль только, что зрелище было почти таким же кратковременным, как и в первый раз. Я скептически посмотрел на фотоаппарат Румянцева и поинтересовался, есть ли надежда, что снимки получатся.

— Надежда, конечно, есть, — ответил он. — Но вы же сами видите, какое освещение…

Скоро должно было взойти солнце; мелкие звездочки еже погасли. Роение палоло не прекращалось, все больше цепочек всплывало на поверхность океана, но мы неожиданно потеряли интерес к этому явлению, хотя и знали, что наибольшая интенсивность роения палоло приходится на восход солнца; загадочные обитатели темных расщелин начинают свою брачную карусель в призрачном лунном свете, а заканчивают под яркими лучами солнца.

Наверное, из-за того, что на рассвете похолодало, меня начало знобить. Я взялся за весла и молча повернул в сторону лагуны. Когда на востоке, предвещая близкий день, появилась пепельная полоса, до нас донеслась веселая песня. Это возвращались с богатым уловом полинезийцы.

Внезапно, словно кто-то вытолкнул его из океана, над горизонтом взошло солнце. И когда лучи его упали на зеленые, влажные от обильной росы кроны кокосовых пальм, а белый коралловый песок на берегу снова ослепительно засверкал, наша шлюпка достигла входа в лагуну. Я в последний раз оглянулся на океан: от огромного количества икры и молок он стал опаловым.

Вслед за пирогами полинезийцев наша шлюпка вошла в лагуну и пришвартовалась к борту "Чайки".

Ни вполне законное желание отдохнуть после утомительной, бессонной ночи, ни приглашение на праздник в селение (а нам сообщили, что организаторы торжества уже разлили в ракушки тридакни пальмовое вино), — ничто не смогло остановить нас с Румянцевым. Не сговариваясь и не отвечая на вопросы изумленных участников экспедиции, мы бросились в фотолабораторию и закрылись там.

Надежды наши не оправдались. Вернее, то, что могло получиться на фотографии, — вышло: это были зыбкое, в светлых фосфоресцирующий полосах, море и черная спина неизвестного чудовища с острым плавником.

Румянцев расстроился не меньше, чем я.

— Нет, это, бесспорно, не касатка, — доказывал он мне. — Да разве на таком снимке разберешь, кто это?

А я думал, что это ихтиозавр, хотя так и не решился поделиться своими соображениями с Румянцевым.

Еще у меня было такое предчувствие, что вскоре я снова встречусь с таинственным обитателем океана. Почему оно вдруг возникло, объяснить не могу, но предчувствие сбылось. Правда, не так, как рисовала мне фантазия, увидеть ихтиозавра собственными глазами, в тот раз мне не довелось.

Тогда я, в первый и последний раз в жизни, позавидовал людям, корабль которых был разбит и которые чуть не погибли в океане.

Амок, или Сплетение неожиданностей

Не приходилось ли вам слышать про странную и страшную болезнь — амок? Этот неизлечимый приступ безумного бешенства, безотчетная жажда убийства поражает жителей Малайского архипелага, но, к счастью, достаточно редко. Человек, больной амоком, выхватывает из-за пояса длинный нож и, теряя всякий контроль над собой, несется по улице деревни или города, убивая и калеча всех встречных — мужчин, женщин, стариков и детей. Спастись от несчастного больного можно, только убив его.

Вас может заинтересовать, почему я, рассказывая о встрече с таинственным чудовищем, похожим на ихтиозавра, вспомнил про эту редкую и малоизвестную у нас болезнь.

Вспомнил я о ней, конечно, не случайно. Дело в том, что и у обитателей океанов бывают приступы, похожие своим внешним проявлением на амок. Но что это: болезнь или необъяснимый взрыв ярости, — науке, как и многое другое из жизни океана, пока неизвестно.

Совершенно точно установлено, что такие непонятные приступы бывают у меч-рыбы. Эта большая, нередко до пяти метров длиной, рыба, вооруженная длинным, острым и чрезвычайно прочным "мечом", вдруг начинает вести себя как-то странно: перестает охотиться и, развивая скорость до девяноста километров в час (это скорость торпедного катера!), мчится по поверхности океана. Подобно человеку, больному амоком, меч-рыба нападает на все, что встречается на ее пути — пусть это будет акула, кит, шлюпка, рыбацкий баркас или даже корабль, с которым ей явно не справиться. Встретив беззащитного кита, эта рыба с разгона втыкает в исполинскую тушу свой меч и часто плывет дальше, а иногда, хоть сама она и не ест китового мяса, осатанело орудует мечом, пока жертва не истечет кровью и не погибнет. Хищник без труда пробивает дно деревянной шлюпки или даже сразу оба борта навылет и при этом калечит рыбаков. Без колебаний бросается меч-рыба также на корабли, причем нередко так глубоко вгоняет меч в корпус корабля, что потом не может его вытащить и обламывает. Как-то меч-рыба напала на английское китобойное судно. Когда судно вернулось на родину и стало в док на ремонт, оказалось, что меч-рыба нанесла удар такой силы, что пробила двухсантиметровую медную обшивку, семисантиметровую доску под ней, дубовую балку в тридцать сантиметров толщиной и днище бочки с ворванью!

Вскоре мы убедились, что приступы необъяснимой, подобной амоку, ярости свойственны не только меч-рыбе.

Мы уже собирались покинуть гостеприимный атолл Тикехау, когда совсем неожиданно радист "Чайки" принял сигнал бедствия со шхуны "Диана", которая возвращалась на Таити с грузом копры. Эта подсушенная на солнце мякоть кокосовых орехов является для большинства маленьких тихоокеанских островков единственным предметом экспорта. На атолле Тикехау туземцы тоже заготавливали копру, и это обстоятельство немного портило наше, вообще-то замечательное, впечатление от коралловых островов, и, в частности, от атолла Тикехау. Дело в том, что, просушиваясь на солнце, копра немного подгнивает и от нее идет сладковатый запах, который иногда чувствуешь даже в океане, еще задолго до того, как из воды вынырнет низкий коралловый островок; к тому же, над копрой всегда носится множество жирных мух, что также не украшает остров.

Однако для полинезийцев копра имеет безусловное экономическое значение, хотя скупщики копры жестоко обманывают их. Раз или два в год скупщики посещают коралловые островки и забирают копру, приготовленную к их приезду. На специальных заводах из копры получают кокосовое масло.

Приняв сигнал бедствия с "Дианы", мы, конечно, не стали морализировать по поводу взаимоотношений между купцами и туземцами: в океане гибли люди, и надо было немедленно отправляться на помощь. "Чайка" развила предельную скорость, и атолл Тикехау вскоре скрылся из глаз. Где-то в полдень в сильный морской бинокль мы увидели сначала мачты, а затем и корпус небольшой шхуны, значительно меньшей чем наша "Чайка". Видимо, "Диана" наскочила на риф, хотя на навигационную карту этого района подводные рифы нанесены не были.

За один кабельтов от "Дианы" "Чайка" легла в дрейф и стала постепенно сближаться с поврежденной шхуной. Мы думали, что пострадавшие немедленно завезут к нам на шхуну буксирный трос, но темнокожие матросы только энергично размахивали руками, что-то пытаясь объяснить, а шлюпки не высылали. Наконец, капитан "Дианы" на английском языке прокричал в рупор, что весельных судов на шхуне нет.

Мы были немного удивлены этим, однако сейчас же спустили свою шлюпку и через минуты три уже поднимались по трапу на "Диану". Нас встретил капитан и владелец шхуны — рыжеватый англичанин Джонсон, который бросился пожимать нам руки и благодарить за согласие оказать ему помощь. Джонсон был явно напуган и растерян. Как ни странно, но и привычные ко всему матросы-таитяне тоже имели такой вид, будто только что пережили смертельную опасность. Вряд ли их так напугал риф, на который они наскочили.

Далеко не сразу мы поняли, что именно произошло с "Дианой". Капитан Джонсон начал с жалоб на судьбу, он говорил нам, что совершенно разорен, что "Диане" больше не плавать, что она годится только на дрова и что сам он, капитан Джонсон, сожалеет, что не погиб во время этого ужасного случая. Наконец, из его сбивчивого рассказа мы поняли, что "Диана" плыть не сможет и не затонула только потому, что сидит на мели, вернее, на рифе. Мы прошли на корму и убедились, что капитан говорит чистейшую правду — кормовая часть "Дианы" была пробита насквозь, словно тараном.

Ничего не понимая, мы глянули на Джонсона, но бедняга был так расстроен, что донимать его вопросами мы просто не решились.

Я поручил капитану "Чайки" обо всем договориться с Джонсоном, а сам подошел к матросам, поговорить. То, что я услышал, привело меня в такое состояние, что я невольно схватился за голову и застонал.

— Где оно? Где? — закричал я и бросился к Джонсону, требуя, чтобы он немедленно сказал мне, куда они дели тело животного.

Джонсон выразительно показал пальцем за борт, и я снова схватился за голову.

— Что вы натворили! Как вы могли! — крикнул я совсем растерявшемуся Джонсону и бросился в шлюпку. Через несколько минут я вскарабкался на борт "Чайки", а спустя четверть часа мы с Румянцевым в легких водолазных костюмах-аквалангах уже погрузились в океан под кормой "Дианы".

А впрочем, если я буду рассказывать так путано, вы, видимо, не поймете меня. Поэтому попробую сначала описать обстоятельства гибели "Дианы", как сам их представляю.

Капитан Джонсон вел "Диану" маршрутом, которым проходил уже не раз, и всегда благополучно. Может, в этот раз он немного уклонился от привычного курса, а может, за год изменилась конфигурация дна (и такое бывает), но вдруг послышался отчаянный крик матроса, который случайно оказался на носу, и Джонсон увидел, что вода впереди зеленая, как это, часто, бывает на мелких местах. "Риф!" мелькнуло у него в мозгу, и через несколько мгновений сильный удар потряс корпус "Дианы", и все явственно услышали, как захрустел под днищем шхуны раздавленный полипняк. К счастью, скорость "Дианы" была небольшая, и днище шхуны не проломилось от удара. Матросы-таитяне, — прекрасные пловцы, как и все полинезийцы, — немедленно бросились за борт и установили, что форштевень шхуны врезался в риф, а корма зависла над бездной океанической впадины.

Так первая роковая случайность поставила "Диану" в затруднительное положение, однако опасность была не слишком велика: капитану Джонсону, бывалому моряку, приходилось и раньше садиться на рифы и благополучно сходить с них. Он знал, что неминуемая гибель ждет того, кто наскочит на риф с наветренной стороны атолла; океанский прибой, наверняка, разобьет судно. Джонсону везло в прошлом, повезло и теперь: на востоке от того места, где он наскочил на риф, тянулась цепочка низких островков, о которые дробились океанские валы; а здесь невысокие волны лишь немного поднимали и опускали "Диану".

Убедившись, что задний ход не поможет сняться с рифа, капитан послал одного из матросов на марс, и тот сверху заметил, что поблизости находится еще один риф. Это вполне устраивало Джонсона. Он приказал спустить шлюпку и завезти на ней якорь с тросом на риф, чтобы затем при помощи лебедки стащить шхуну на глубокую воду. Шлюпка благополучно достигла второго рифа, матросы сбросили якорь и, убедившись, что он крепко застрял в расселинах, поплыли обратно.

То, что случилось дальше, никак нельзя было предугадать.

Примерно за пару кабельтовых от шлюпки на поверхность вынырнуло какое-то морское животное темного цвета с высоким спинным плавником и с огромной скоростью помчалось прямо к шлюпке. Таитяне налегли на весла, торопясь освободить дорогу животному, но почти сразу же поняли, что неизвестный зверь нападает на них. Уже сами размеры животного говорили о том, что от удара шлюпка неминуемо разобьется. Не обращая внимания на крики со шхуны, таитяне бросили весла. В следующее мгновение от шлюпки остались одни щепки, а чудовище с разгона промчалось дальше. Оно не нанесло таитянам почти никакого вреда, — только у одного из них, задев его боком, животное ободрала кожу на ноге. Но на такую мелочь никто и внимания не обратил. Через полминуты моряки уже вскарабкались на борт шхуны.

Едва они успели обсудить произошедшее и только-только начали ремонтировать оборванный страшилищем крепкий манильский трос, когда вдруг пострадавший матрос, сидевший поблизости и перевязывавший ногу, вскрикнул: чудовище, немного отплыв и развив почти невероятную для живого существа скорость, неслась прямо на "Диану", явно собираясь таранить ее.

Белый бурун вскипала на ультрамариновой поверхности океана перед черным плавником существа, и моряки, объятые ужасом, бросились с кормы на бак и ухватились кто за что успел.

Страшный удар, по сравнению с которым удар о риф показался легким щелчком, сотряс "Диану", и борта ее затрещали так, будто их проломили тараном. Трое матросов свалились от толчка в море; вынырнув на поверхность, они с ужасом закричали что-то Джонсону. Никто не обратил на них внимания. Капитан ждал, что шхуна сейчас же пойдет на дно, и мысленно прощался со всем на свете, но шхуна при ударе еще крепче села на риф — и это спасло ее. Немного придя в себя, капитан вместе с матросами бросился на корму и увидел, что ее разбило, словно снарядом. И больше всего поразило капитана застрявшее в корпусе шхуны чудовище (именно об этом кричали матросы, которые упали в океан): с левого борта торчал вертикально поставленный хвост, а из правого — вытянутая морда с длинным клювом. Кошмарное существо рвалось на волю, сотрясая шхуну, неожиданно пленившее его, но разъяренные матросы выпустили ему в череп всю обойму из боевой винтовки, и чудовище навсегда затихло.

Вот если бы на "Диане" был в то время хоть один ученый или человек, который хоть немного понимал бы в биологии! Какими ценными сведениями обогатилась бы тогда наука! К сожалению, проблемы океанологии не интересовали ни капитана Джонсона, ни его отважных спутников-таитян. Они распилили и рассекли тушу чудовища на куски и все это бросили за борт, радуясь, что отомстили за свою беду.

Когда я выслушал матросов, мне, конечно, прежде всего вспомнилась огромная меч-рыба с присущими ей приступами ярости; я почти не сомневался, что именно она напала на шлюпку и шхуну. Но меч-рыба имеет очень характерную окраску, связанную с ее образом жизни: спина у нее голубая, с красноватым оттенком, а брюхо синее; меч-рыба всегда держится у поверхности океана, и такая маскировочная окраска имеет важное значение. Однако и таитяне и капитан в один голос твердили, что чудовище, которое напало на них, было темное, почти черное, а верхняя и нижняя клювообразные челюсти имели одинаковую длину, тогда как у меч-рыбы верхняя челюсть значительно длиннее нижней; именно она и образует меч. Таитяне говорили также, что меч-рыбу они хорошо знают, а такого страшилища никогда раньше не видели и даже не слышали о нем.

Эта история заставила меня очертя голову броситься в шлюпку, а потом поспешно погрузиться в глубину.

Однако дальше мы вели себя очень осторожно. Прежде всего мы осмотрели все вокруг и убедились, что матросы не ошиблись: нос "Дианы" прочно сидел на бледно-розовом коралловом рифе, а корма зависала над темно-зеленой бездной. О том, чтобы достичь здесь дна, нечего было и мечтать. Оставалось надеяться, что хоть какая-то часть туловища неизвестного чудовища застряла среди веток кораллов на доступной для нас глубине. В спешке мы не взяли с собой подводных ружей, и все наше вооружение состояло лишь из коротких ножей.

В легком водолазном костюме-акваланге можно пробыть под водой более получаса. Нам повезло: минут за десять на сравнительно небольшой глубине мы нашли обрубленный хвост существа. Потом мы погружались еще много раз; этим капитан Джонсон, который считал, что мы занимаемся ерундой, был очень недоволен. Мы рисковали, достигая глубины, где уже возможно "опьянения морем": оно манит все глубже, в таинственную бездну, откуда уже никогда не выбраться. И все-таки ничего, кроме хвоста, мы не нашли.

Уже позже, когда "Чайка", взяв на борт экипаж "Дианы", направлялась к Таити, мы с Румянцевым старательно ознакомились с нашим единственным трофеем. Детали этого исследования могут заинтересовать только специалиста, и я на них не буду останавливаться. Скажу сразу о главном.

У большинства крупных морских рыб скелет в хвостовом плавнике загибается в верхнюю лопасть; у мелких он у основания этого плавника заканчивается. В хвостовом же плавнике неизвестного существа он загибался в нижнюю лопасть. Нас с Румянцевым это открытие так поразило, что некоторое время мы от удивления не могли вымолвить ни слова. Дело в том, что такое строение хвоста свойственно ихтиозаврам.

И я рассказал Румянцеву о своих догадки и предположения.

В Москве мы вместе опубликовали небольшую заметку с длинным и скучным названием: "К вопросу о некоторых особенностях строения разнолопастного (гетероцеркального) хвостового плавника…" и т. д. Лишь в конце заметки, не делая никаких выводов, мы указали, что аналогичное строение имели хвостовые плавники ихтиозавров.

В луче света, или Тайна остается нераскрытой

Около двух лет провела советская Океаническая экспедиция на просторах Тихого океана. Работа была очень интересная, захватывающая, мы узнали много нового и, следовательно, принесли, — пусть небольшую, — пользу науке.

Как ни приятно путешествовать по Тихому океану, настал день, когда всех нас неудержимо потянуло на Родину. Жители севера, мы соскучились по осенними пронзительными холодами, по снежными зимами, когда только ели и сосны решаются зеленеть наперекор метелям, по нашими холодными, но дорогими сердцу веснами… Ведь ничего этого не было вокруг нас: вечное лето царит на тропических островах Тихого океана; целый год пестрят роскошные душистые цветы, порхают изнеженные теплом птицы, плодоносят кокосовые пальмы. Так, только там мы по-настоящему поняли всю прелесть жизни с быстрой сменой явлений и событий. И когда, миновав экватор, мы увидели на севере Большую Медведицу, на палубе "Чайки" раздалось восторженное "ура". Серебряный ковш висел низко над водой, и ручка его купалась в черных океанских волнах, и все же он появился, а Южный Крест, которым мы любовались последние два года, утонул в океане — и мы искренне радовались этому!