В погоне за ихтиозаврами

Игорь Забелин

В погоне за ихтиозаврами

Иллюстрации М. Туровского, А. Туровского, А. Гети.

Двое и третий, или Первая встреча

История, которую я собираюсь рассказать, началась почти двадцать лет назад.

Закончив работу на Чукотке, мы вдвоем с товарищем возвращались в Петропавловск-Камчатский — на основную базу нашей физико-географической экспедиции. Устроились на небольшом буксирном катере, который перегоняли на Камчатку.

Выйдя из гавани Эммы в бухту Провидения, где расположены поселок и порт Провидения, мы зашли на Пловер за разрешением выйти в море. Стоял август, но на Чукотке лето такое, что редко когда можно ходить без телогрейки или теплого пальто. С Берингова моря дул холодный ветер, моросил мелкий неприятный дождь, но мы не покидали палубы. Над бухтой парили большие полярные чайки, на невысоких волнах покачивались кайры, такие жирные, что не могли даже взлететь, а убегали от катеров по воде, быстро-быстро взмахивая маленькими крылышками. Но мы смотрели не на чаек и кайр, а на стадо зубатых китов — кашалотов, которые как раз вошли в бухту. Они плавали метров за пятьдесят от катера, — мне еще никогда не приходилось видеть их так близко, — и мы хорошо разглядели этих могучих черных зверей с тупыми, словно обрубленными мордами.

Потом мы вышли в море. С погодой нам не повезло. Не то чтобы очень штормило, но вокруг было мрачно, часто моросил дождь, а мертвая волна, немилосердно раскачивая буксир, просто изнуряла.

Неожиданно приветливо встретил нас Тихий океан. Солнце разогнало тучи, как только мы прошли южную границу Берингова моря — невидимую условную линию от Командорских островов до Камчатки.

И сразу мы увидели новых обитателей моря, и, пожалуй, самых грозных — огромных дельфинов-касаток. Их острые спинные плавники, словно перископы подводных лодок, появлялись из воды то впереди, то позади буксира. Когда касатки плыли близко к поверхности, перед их черными, загнутыми к хвосту плавниками вскипали белые бурунчики. Касатки совсем не боялись нашего буксира. Иногда они подплывали вплотную к борту, будто дразня нас и предлагая полюбоваться ими. Конечно, как-то странно говорить это, когда речь идет о животных, которые получили у моряков всего мира славу страшных убийц, но мы все-таки любовались ими.

— У Командорских островов всегда много касаток, — сказал капитан нашего буксира. — На островах есть лежбища тюленей и котиков — драгоценных, почти истребленных пушных зверей, и касатки нападают на них, когда те спускаются с берега в воду.

Но касатки нападают не только на котиков и сравнительно смирных тюленей, но и на моржей, вооруженных крепкими клыками, и даже на крупных, но совсем беззащитных китов. Стаей бросаются касатки на этих морских великанов, вгрызаются в них, отдирают от тела куски мяса, а кит, который ест только мелких рачков, ничего не может сделать — даже спастись бегством, потому что касатки прекрасно плавают и способны развивать огромную скорость.

Не каждая акула бросается на человека, когда он купается в море. Зато наука знает случаи, когда касатки нападали на большие стальные вельботы.

Известный исследователь Антарктиды Роберт Скотт в своем дневнике описал один чрезвычайно интересный случай. Его экспедиционное судно остановилось среди льдов. На одну из льдин спустили собак, а фотограф отправился делать снимки. Тем временем вблизи появились касатки и… перешли в наступление. Они ныряли под льдину, поднимая ее немного спинами с одного края, чтобы сбросить собак и человека в воду!.. К счастью, и фотограф, и собаки остались целы и невредимы.

Что же до нашего буксира, то для него касатки были не страшны, и мы могли рассматривать их сколько угодно. Спины у них темные, почти черные, а нижняя часть тела светлая, чуть ли не белая. Зоологи считают, что эти два цвета имеют маскировочная значение.

Когда касатки подплывали совсем близко к буксиру, мы видели в прозрачной воде их хвосты, поставленные горизонтально, а не вертикально, как у рыб, и тупые, округлые морды с маленькими глазками.

Потом касатки исчезли, исчезли внезапно, и мы даже не заметили, в каком направлении.

Океан снова опустел. Свободные от вахты моряки пошли в кубрик. Я, постояв немного на палубе, тоже сошел вниз.

* * *

Непрерывная качка очень утомляет, и во время длительного плавания, часто даже днем, клонит в сон. Проспав часа полтора, я снова выбрался на палубу и прошел на бак. Солнце уже начало склоняться к западу, его косые лучи падали на воду, и казалось, что океан потемнел и загустел. Держась за планшир, я смотрел вперед и ни о чем не думал. Бывает такое состояние: смотришь на океанскую мертвую зыбь, на синее небо немного посветлевшее после полудня, на яркие солнечные блики, чувствуешь, как касается твоего лица прохладный ветер, донося с берега острый и свежий запах зелени, — и ничего тебе в этот миг больше не нужно.

Мое беззаботное настроение было неожиданно нарушено: в каком-нибудь кабельтовом, прямо по курсу судна появился бурун. Глубина под нами была не меньше пяти километров, и вдруг — бурун!

Я вскрикнул, и в ту же минуту резко застопорились машины, а из рулевой рубки на палубу выскочил капитан. Буксир продолжал по инерции плыть к пенящемуся буруну.

— Что за чертовщина! — закричал капитан. — И солнце, будто нарочно, прямо в глаза!

Из воды на секунду показалась словно обрубленная черная морда, и мы в один голос закричали:

— Кашалот!

Да, это был кашалот, и успокоившийся капитан снял фуражку и вытер рукавом лоб. Но где-то рядом был еще кто-то невидимый, и с ним кашалот вел страшную, судя по всему, смертельную борьбу. Мы не сразу поняли: нападение это или защита. Вот из воды взметнулся длинный гибкий хлыст и снова исчез. Буксир был теперь так близко от места ожесточенной схватки, что, несмотря на сумерки, я разглядел в воде неуклюжее, очень большое тело.

— Кальмар! Гигантский кальмар! — воскликнул я.

И не ошибся. Мы были свидетелями одной, надо сказать, довольно обычной трагедии. Гигантские кальмары, которые порой достигают двадцати метров длины, — это, так сказать, постоянный объект промысла для кашалотов. Живут эти кальмары в океанских пучинах, на глубине в несколько сот метров, и даже нескольких километров, однако кашалоты бесстрашно ныряют туда и нападают на свою жертву. Такая охота очень опасна, и на теле многих кашалотов остаются рубцы — следы ран, нанесенных им, как думают зоологи, гигантскими кальмарами, этими близкими родственниками спрутов.

Вода клокотала, и на поверхности появлялся то хвост кашалота, то щупальца кальмара, то чья-то темная спина. А мы стояли и смотрели, как зачарованные, на бой морских гигантов, которые не обращали на нас никакого внимания.

Что заставило меня взглянуть вниз, в воду, — я и до сих пор не могу понять. Но и теперь, хотя уже прошло много лет, вспоминаю тот момент с волнением: он определил мою дальнейшую судьбу как ученого, хотя это и может показаться несколько невероятным.

Тогда я взглянул в воду — и вздрогнул: из зеленой глубины, наискосок, в сторону кашалота и кальмара неслось с бешеной скоростью какое-то животное. Я видел его не более двух секунд, но оно поразило воображение, запечатлелось в памяти с точностью фотографического снимка, и, даже сегодня, мне мерещится это страшное чудовище.

Животное напоминало торпеду. Очень темное, с плавником на спине, оно имело в длину не меньше десяти метров. Хвост чудовища был поставлен вертикально, как у рыб, а удлиненная морда переходила в длинный прямой клюв.

— Касатка! — воскликнул рядом со мной старший механик, но чудище уже исчезло.

И сейчас же прекратилась борьба кашалота с кальмаром, исчез бурун на поверхности океана, а через минуту мы увидели кашалота, вынырнувшего метрах в двухстах от нас. Буксир вошел в широкое кровяное пятно, расходившееся на месте смертельной схватки. Все мы перегнулись через борт и следили, как медленно погружается тело погибшего кальмара. Погружаясь в воду, он все время вздрагивал, словно кто-то кромсал труп снизу.

— Касатка! — повторил старший механик. — Даже кашалоты ее боятся. Вот это, действительно, зверь!

Я, однако, знал, что не касатка прогнала кашалота и захватила его добычу. Это сделал кто-то другой — какой-то неизвестный житель океана, пожалуй, страшнее и сильнее касатки. Там, в глубине, он почуял запах крови и помчался наверх…

Моряки еще долго вспоминали подробности боя, а я отошел в сторону и сел на корме. У меня было такое чувство, будто где-то уже приходилось видеть этот кошмар, но я не мог вспомнить, где именно и когда. И еще мне казалось, что чудовищу, которое промелькнуло передо мной и исчезло, чего-то недоставало. Именно так, не хватало, и это особенно мучило и тревожило меня.

Наконец, я понял, чего ему не хватало: разинутой пасти с острыми зубами.

И моментально в моей памяти возник раскрытый учебник палеонтологии, одна из его страниц, где был нарисован ихтиозавр. Ихтиозавры когда-то населяли моря и океаны, но, как полагают ученые, давно вымерли.

Ихтиозавр! Эта мысль буквально обожгла меня. Я попытался отогнать ее, потому что, и мне самому, она показалась чушью, однако ничего не получилось. Я то смеялся над собой, как над последним тупицей, то чувствовал себя героем, что сделал удивительное научное открытие.

Я пытался вспомнить все, что знал про ихтиозавров, но знал я о них очень мало: только и помнил, что когда-то они жили на земле, а потом вымерли, — как видите, сведения не очень богатые. Но это не останавливало моей фантазии, и я уже представлял себе, как будут удивлены моим сообщением биологи всего мира.

И вдруг я понял, что никакого сообщения не будет, что я не смогу написать даже небольшой заметки, потому что наука не верит беглым наблюдениям. Мне чудовище показалось ихтиозавром, а старшему механику, который стоял рядом, — касаткой… Кто же из нас прав?.. Каждый здравомыслящий человек поверит, конечно, не мне, а старшему механику, потому что касатки встречаются часто, они всем известны, — мы сами видели их совсем недавно, — а ихтиозавры вымерли, и это считают доказанным. А против общепризнанного в науке можно выступать только во всеоружии фактов, фактов точно установленных.

Вот почему я не опубликовал об этой встрече никакой заметки и не сделал ни одного сообщения.

И все же я был уверен, что видел чудовище, очень похоже на ихтиозавра, — вымершего рыбоящера.

Латимерия, или Запомнившийся разговор

Вернувшись из экспедиции в Москву, я в первый же свободный день пошел в библиотеку, взял несколько книг по палеонтологии и внимательно перечитал все, что касалось ихтиозавров…

Жизнь, как вам, конечно, известно, возникла в водах океанов и морей, и очень долго животные и растения населяли лишь бескрайние водоемы, а суша, — та самая суша, где теперь так пышно цветут луга, зеленеют леса, живут тысячи и тысячи видов птиц, зверей, насекомых, — оставалась совершенно пустынной, лишенной жизни. Но постепенно растения и животные начали выбираться из воды на влажные прибрежные низменности и заселили их. Среди этих животных были и какие-то древние существа, близкие к рыбам. Они вышли из моря на сушу, однако навсегда расстаться с водной средой не смогли. От них произошли животные, которых мы называем земноводными: жабы, тритоны, саламандры; их личинки развиваются в воде, но во взрослом состоянии большинство их живет на суше.

От древнейших земноводных, в свою очередь, произошли те животные, которые больше всего меня интересовали, — пресмыкающиеся. Их и теперь много — змеи, черепахи, ящерицы, крокодилы, — а было время, когда пресмыкающиеся безраздельно господствовали на Земле. Период этот так и называют — "эра пресмыкающихся". Среди них встречались и великаны, и крошки; и хищники, и травоядные. Они бегали, прыгали, ползали, они летали над землей и… плавали в морях.

К таковым относятся ихтиозавры, что были когда-то грозными хозяевами океанов. Они появились в тот период истории нашей планеты, который ученые называют триасовым, — примерно 185 миллионов лет назад.

Плохо кончит хищник, неспособный догнать свою добычу, — он неизбежно погибнет от голода. Первые ихтиозавры формой тела напоминали своих наземных родственников и, видимо, были не очень искусны в плавании. Они вымерли. Выжили только те, которые "уподобились" рыбам, приобрели такую же обтекаемую форму, вооружились мощными плавниками и хвостом. Настоящих ихтиозавров по их внешнему виду почти невозможно отличить от рыб: они прекрасно плавали, жили в открытом океане, не испытывая никакой потребности в суше. Позже, нечто подобное произошло с предками касаток, кашалотов, дельфинов, тюленей — настоящих морских млекопитающих: все они произошли от наземных животных.

Но ихтиозавры вымерли почти 100 миллионов лет назад. Так единодушно твердили все просмотренные мною книги. Я, разумеется, и не надеялся найти в них другой информации. И все же мне было как-то обидно. Особенно смущали колоссальные цифры — 100 миллионов лет: ведь вся документированная история человечества насчитывает всего лишь пять тысячелетий!

После этого я надолго перестал интересоваться ихтиозаврами, и мне порой даже казалось, что прав не я, а старший механик, который считал чудовище обычной касаткою. Удлиненная клювообразная морда, вертикально поставленный хвост, темная окраска всего тела, — все это, в конечном счете, могло просто привидеться.

О поисках живых ихтиозавров мне в те годы нечего было и думать: ни один палеонтологический или зоологический музей мира, ни одно, даже самое лучшее, книгохранилище ничего не могли подсказать. Я снова занялся физико-географическими исследованиями Чукотки и Камчатки, однако где-то в глубине души лелеял надежду вернуться когда-нибудь к проблеме, так меня захватившей. В дальних плаваниях по Тихому океану я часами простаивал на палубе у фальшборта, вглядываясь в зеленоватую морскую пучину и тщетно надеясь, что мне еще раз посчастливится увидеть фантастическое чудовище, которое так напоминает ихтиозавра… И сколько раз заходилось у меня сердце, когда где-то поблизости выпрыгивал из воды дельфин или мелькал смутный силуэт касатки!

Однако неповторимое не повторялось.

И когда в душе моей почти стерлась острота пережитого, когда немного затуманились образы прошлого, я рассказал об удивительном событии своему близкому другу и учителю, биологу и океанологу Триполину. У меня было к нему дело, и, когда я приехал на его дачу, мы сначала поработали, а потом пошли подышать свежим воздухом.

Миновав дачный поселок, мы углубились в тихий осенний лес. Шелестели под ногами листья, шумел мелкий дождь в ветвях берез и осин. Не помню уже почему, но речь зашла о море, о его нераскрытых тайны. И я рассказал Триполину все, что видел и помнил, не утаив и версии старшего механика. Я почти не сомневался, что опытный биолог отнесется к моему рассказу более чем скептически, и уже приготовился выслушать какое-нибудь язвительное замечание в мой адрес, но старый ученый молчал, и в темных глазах его не вспыхивали лукавые искорки — верные предвестники близкой атаки.

Триполин остановился и снял шляпу. Осенняя тишина, светлая и немного грустная, обступила нас; легкий шорох дождя почти не нарушал ее. Мелкие дождевые капли бисером оседали на седых волосах Триполина. Серый рябчик, выпорхнув из кустов, пролетел совсем близко от нас и сел на высокую березу.

— Скажите, Багров, — Триполин часто называл меня по фамилии, — много узнали бы мы о жизни леса, если бы поехали изучать его жителей на тракторе, поволокли за собой сети, размахивали сачками и разными ловчими приспособлениями — с лязгом и грохотом?..

На этот вопрос можно было не отвечать, и я только пожал плечами.

— А между тем жизнь морей и океанов мы изучаем именно так, — продолжал Триполин, — все это очень напоминает трактор в лесу. Действительно, отправляется в море такая стальная махина, гудят моторы, бурлит винт за кормой, в воду швыряют металлические грунтозаборники, тралы, сети… Какие уж тут наблюдения за жизнью животных! Ведь любой мало-мальски умный морской зверь спрячется как можно дальше, не даст поймать себя таким примитивным способом. Нет никаких сомнений, что в наши ловчие приспособления попало в десятки раз меньше морских обитателей, особенно глубоководных, свободно плавающих в толще воды, — чем существует их в природе. Над тайнами приподнят лишь край занавеса. Вот почему я не удивился вашему рассказу про ихтиозавра, хоть вы и ждали, что я удивлюсь или начну смеяться над вами. Вряд ли, в самом деле, перед вами промелькнул ихтиозавр, хоть они, вполне возможно, существуют и до сих пор. Дело не только в том, что мы слишком мало знаем о жизни морей и океанов. Есть еще и другая, на мой взгляд, существенная причина, которая дает основание ожидать очень и очень неожиданных открытий.

Триполин помолчал, надел шляпу, и мы вновь медленно побрели по лесу.

— Многие писатели, даже близкие к науке, — продолжал мой друг, — создавали романы, в которых экспедиции попадали на остров или в неизвестную страну, где каким-то образом сохранились животные, всевозможные динозавры, которые везде на земле вымерли сотни миллионов лет назад. Я не против этих романов. Но скажите, Багров, почему вымирали животные прошлых геологических эпох?

— Потому что менялись природные условия, к которым они приспособились, — не задумываясь, ответил я.

— Совершенно верно. Это главная причина, хотя были и другие. Но из этого напрашивается вывод, что древние животные вероятнее всего могут сохраниться там…

— …где условия остаются неизменными, — закончил я его мысль.

— Или относительно неизменными, — уточнил Триполин. — А теперь сравните с этой точки зрения природные условия на суше и в океане…

— Я понял вас. На суше они значительно изменчивее, разнообразнее, и животным все время приходится приспосабливаться к этим изменениям, следовательно, и самим меняться.

— Да. Поэтому выходцев из далекого прошлого, которые благополучно живут себе до сих пор, надо искать не на суше, как это делали авторы научно-фантастических романов, а в океане.

— Однако если продолжить вашу мысль, — сказал я, — то в океане можно выделить зону, где природные условия, хотя и не так резко, как на суше, но все же меняются вслед за изменениями климата, и зону, где они практически остаются неизменными. Я имею в виду верхний, освещенный солнцем, горизонт моря и его глубинную часть, которая называется "абиссаль"[1].

— Вполне с вами согласен. К этому, собственно, я и вел. Мне кажется, что два пути должны привести нас к окончательному познанию морских тайн. Первый из них — это производить за морскими обитателями наблюдения так же, как за лесными животными, то есть тихо, притаившись, не пугая их и не нарушая их жизни; чтобы много увидеть, надо самому оставаться невидимым, незаметным — это правило известно всем зоологам. Второй путь, как вы сами уже, наверное, догадываетесь, — это проникновение в океаническую бездну, на глубину нескольких километров. Известный американский зоолог Уильям Биб, который спустился в батисфере почти на километр, свидетельствует, что, чем глубже, тем больше становилось морских животных. Вы еще молоды, Багров, и многое успеете сделать, если посвятите свою жизнь исследованию океана. Когда решитесь на это, займитесь серьезно абиссалогией — наукой, изучающей океанические глубины. Это еще очень молодая наука, однако будущее у нее большое, грандиозное будущее…

Когда мы в тот день прощались, Триполин спросил меня, слышал ли я что-нибудь о латимерии. К своему стыду, я ничего о ней не слышал.

— Как же так! — удивился Триполин. — Ведь латимерия вызвала настоящую сенсацию среди ученых.

Я только смущенно развел руками и извинился.

— А между тем эта история имеет непосредственную связь с вашим гипотетическим ихтиозавром, точнее, — с вашим предположением, что это был ихтиозавр, — продолжал меня мучить Триполин. — Позапрошлым летом, в 1938 году, в Индийском океане, у побережья Юго-Восточной Африки, совершенно случайно, тралом была поймана эта рыба — латимерия. Она принадлежит к группе кистеперых, а все палеонтологи мира были абсолютно уверены, что кистеперые рыбы, так же как и ихтиозавры, уже давно вымерли.

Триполин победно взглянул на меня. Я молчал. Старик положил руку на мое плечо и ласково проговорил:

— Если, ища ихтиозавра, вы долго не будете получать никаких результатов, если отчаяние закрадется вам в душу, если вы вдруг внимательнее начнете прислушиваться к нашептываниям скептиков, — вспомните о латимерии!

Этот разговор окончательно и определил мою судьбу. Я стал "искателем ихтиозавров", как впоследствии назвал меня в шутку Триполин. Конечно, это была только шутка. Я не забывал о встрече у берегов Камчатки, но моя ежедневная работа была шире, спокойнее, проще: я наблюдал, спускаясь в легком водолазном снаряжении под воду, за морскими обитателями, не убивая и не пугая их. Далеко не сразу мне удалось как следует взяться за абиссалогию, и все же, в конечном счете, я занялся ею. Но начать пришлось с поверхности моря.

Палоло, или Неповторимое повторилось

Во время второй мировой войны, конечно, нечего было и думать о широких систематических исследованиях океанов. Однако некоторые интересные факты океанология все-таки получила, и этим она обязана военным морякам: их сообщения об интересных, зачастую загадочных случаях появлялись и в советской, и в американской, и в английской прессе. Так, с Тихого океана однажды поступило сообщение, что после взрыва бомбы на поверхность всплыло какое-то странное существо с маленькой головой, длинной шеей и массивным туловищем. Рассмотреть это животное как следует моряки, к сожалению, не смогли, потому что в разгаре боя было не до того, а когда бой кончился, животное уже исчезло: то-ли оно погибло и утонуло, то-ли пришло в себя и поплыло себе дальше, а может, его просто не нашли. Там же, на Тихом океане, на военный катер как-то напали два морских великаны, которых моряки сначала приняли за китов. Катер развил наибольшую скорость, и страшилища отстали. Когда они скрылись из глаз, кто-то высказал предположение, что то были не киты, а какие-то неизвестные животные, и с этим, после долгих споров, согласились почти все.

Были еще и другие сообщения, но в целом не очень ценные. Однако все они снова и снова подтверждали, что океанические просторы еще скрывают от человечества множество неразгаданных тайн.

Вскоре после окончания войны, исследования мирового океана возобновились, в них приняли участие ученые Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Англии, Франции, Дании, Швеции, Австралии.

Именно в эти годы, в тропическую область Тихого океана, была отправлена небольшая советскую экспедицию. Мы собирались посетить острова, имеющие одно общее название — Океания, и экспедиция была названа Океанической. Руководить ею предложили мне, и я, хотя и не без колебаний, согласился. Дело в том, что именно тогда абиссалогический отдел Института океанологии Академии наук СССР начал конструировать батискаф — глубинный самоходный корабль, своеобразную подводную лодку, способную погружаться на глубину нескольких километров. Я возглавлял абиссалогический отдел, и мне, естественно, не хотелось надолго оставлять институт.

Однако, на счастье или несчастье, конструкторы подвели нас. Было ясно, что работы по созданию батискафа затянутся, и я принял предложение управлять Океанической экспедицией.

Наша моторно-парусная шхуна "Чайка" имела, конечно, необходимое оборудование для проведения обычных гидробиологических работ, то есть для того, чтобы ловить животных с помощью сетей, грунтозаборников и т. д. И мы собирались проводить такие работы. Но планы наши были шире и интереснее: мы хотели сжиться с океаном, понаблюдать за ним тихо, как советовал мне еще перед войной Триполин, не уподобляясь трактору в лесу.

…Последним крупным портом, куда зашла "Чайка", был Рио-де-Жанейро. Вдоль берегов Южной Америки и Огненной Земли мы спустились к мысу Горн, обогнули его в ясную, хотя и не жаркую погоду и вышли в Тихий океан. В то время, когда в Москве, Киеве или Ленинграде с деревьев опадают листья, а утренние заморозки сковывают тонким льдом лужи, в южном полушарии только начинается весна. Мы, конечно, знали это, и все же, отрывая листы календаря, ставя в своих дневниках число, невольно поглядывали в иллюминатор, как будто надеялись увидеть низкое пасмурное небо, склоненные к земле ветви берез с побуревшими от дождей листьями или пожелтевшие каштаны, — и каждый раз в душе немножечко удивлялись и высокой голубизне неба, и жаркому солнцу, которое в полдень светило с севера, и темно-синему океану, размеренно дышавшему вокруг.

В наши планы не входило быстро пересечь Тихий океан. Нет, мы сознательно не спешили. При хорошем ветре выключали машины, и "Чайка" бесшумно неслась вперед под белоснежными парусами. Часто мы ложились в дрейф. В таких случаях мы вдвоем с ихтиологом Румянцевым спускали на воду легкий плот, отплывали метров на сто от шхуны и "замирали": убирали весла и становились немыми наблюдателями.

Вы, может, думаете, что и с борта "Чайки" мы могли с таким же успехом наблюдать за океаном?.. Как ни странно, но это совсем не так. Борт шхуны возвышался над поверхностью воды метра на два, и все же эти два метра превращали нас в жителей совсем другого мира, в случайных "гостей" океана. На плоту мы чувствовали себя не гостями, а жителями океана, и океан, — порой нам так всерьез казалось, — также "чувствовал" это и относился к нам доверчивее, охотнее раскрывал свои тайны. Стаи тунцов и макрелей легкими тенями проносились под нами, с интересом присматривались к нам акулы, а морская черепаха однажды попыталась вылезти на наш плот. На край его мы ставили иногда ночью фонарь, свет которого привлекало не только летучих рыбок, но и более редких жителей океана. Так мы поймали несколько неизвестных науке рыб, причем самым интересным было то, что эти рыбы, не боясь нас, выпрыгивали из воды на плот. Примерно через месяц после того, как наша шхуна обогнула мыс Горн, ночью на плот забралось какое-то необычное существо размером около метра.

Животное, которое пришло к нам, имело необычайно сильные плавники, похожие одновременно на рыбьи и на ласты тюленя. Это существо, когда мы, вопреки правилам гостеприимства, схватили его, оказало нам ожесточенное сопротивление, и только благодаря счастливой случайности наши пальцы остались целыми. Нам, однако, удалось, отделавшись незначительными царапинами, запихнуть его в цинковый ящик, который гидробиологи зовут "гробом". После этого мы немедленно вызвали ракетами шлюпку, перебрались на шхуну, налили в ящик формалина — и удивительный гость навсегда затих.

Утром мы вскрыли это существо и, к величайшему своему удивлению, обнаружили в нем неоспоримые признаки рыбы, как и следовало ожидать, и такие же несомненные признаки рептилии, чего мы никак не ожидали. Особенно поразило нас то, что у животного, наряду с хорошо развитыми жабрами, были и легкие, правда, крошечные, явно недостаточные для того, чтобы оно могло дышать только ими и жить на суше. Мы с Румянцевым долго спорили, что это за удивительное существо: рыба, которая постепенно превращается в сухопутное животное, или, наоборот, сухопутное животное, которое превратилась в рыбу.