Приключения в Ирии и на Земле

О чём я думал в ожидании её ответа? Об именах. Примерно так: «Эх, родители, прежде чем давать имя ребёнку, задумайтесь: как назовёте чадо, так оно и поплывёт по жизненным волнам. Видел иконы с Марфой. Её рисовали с поварёшкой. И сия Марфа, наверняка, тоже с поварёшкой вместо весла поплыла по жизни».

Вздохнуло согрешившее чадо.

Молвила Семёнычу:

— Ладно, дедуся. Попробую уговорить Алексея.

— Так-то оно лучше. Беги уж на свою кухню!

Надо же, вслепую, но верно догадался. Следом пришла на ум ещё одна догадка: «Весть о скрытых камерах, если ещё не осела в мозгах, то теперь точно осядет».

* * *

Давненько не бегал я по лесным тропкам. Городскому жителю дороговато подобное удовольствие. Да разве поедешь за город, когда буквально под боком аллеи острова Елагина; добежишь до его славного дворца — и назад, к мосту, но другими аллеями.

Эх, а те лесные тропки, по которым в то утро я бежал трусцой, настоящий рай для любителей альтернативного искусства: в багрец, золото и презервативы одетые кусты; ржавые консервные банки, бутылки и прочее дерьмо около кострищ; мусор, сваленный кучами; сгоревший «Москвич»; отхожие места… Настрой получил. Тот самый, что и нужен был для начальника.

Возвращаясь с пробежки, встретил двух родноверов. Бормоча что-то под нос, они распростёрлись ниц, головой к восходящему солнцу. Спрашивается, зачем обманывать себя и других? Солнышко ещё не встало, да и в течение всего короткого дня будет скрыто за серыми осенними облаками. А мир у нас такой! Все всех обманывают: в церквях и мечетях, в думе и правительстве, в армии и на гражданке… И эти родноверы — не исключение. При моём приближении они чинно встали. Оба в льняных рубахах с известным орнаментом — свастикой. Свастика, помимо всего прочего, знак процветания. А здесь все, кстати, из безработных, включая и этих родноверов. Ещё раз ха!.. Ба! Знакомые лица. Вчера высказывали пошлости.

— Давайте знакомиться. Как зовут? Кем работали?

— Всеслав, а по паспорту Андрей. Агроном.

Да’с, тот, что повыше, молвил два правдивых слова.

— Велемудр, в быту Алексей. Лётчик я. Из гражданской авиации. Окроплял поля, да уволили за ненадобностью, — этак, с большей полнотой инфоданных, обрисовал себя второй родновер.

«Боже ж мой! Мутант точно шизофреник. Зачем ему лётчик понадобился? В рамках-то его игры?» — так недоумённо спросил я себя. Не стал обманывать рядовых обманщиков, но представился весьма неполно. Иначе они выпали бы в осадок.

— Капитан Ерилов. Ты, Алексей, с Марфой гуляешь?

— Гуляем, товарищ капитан.

Широко лыбился бывший лётчик.

— Рекомендую сегодня внимательно выслушать Марфу. В отличие от Семёныча, мораль не люблю читать. Бесполезно. Сами решайте свою судьбу.

Сказал, помахал ручкой — и по тропке разминочным бегом устремился к новому местожительству, и уже у самого кирпичного дома меня осенило: с мужиками говорил так, словно стопроцентно принял правила игры Мутанта. А вывод какой? Вывод однозначен: «Актёр, ты, Окаянный! Причём, актёр погорелого театра!».

* * *

«Какого лешего! Отличный тренер. Не буду отбивать его хлеб. Мотивы Мутанта понятны, но, кажись, я уже нашёл ту, кого так долго искал», — так я размышлял, сидя на обветшавшей скамейке у гаревой дорожки и наблюдая за инструктором, женской группой и Анютой. Точнее говоря, на прочих лишь глазел, а высматривал Анюту. Она заметила меня и от смущения сбилась с темпа упражнения. Формы её тела легко угадывались под плотно облегавшим её фигуру костюмом. Полюбовавшись Анютой, придумал ей прозвище — «Невеста», и, встав со скамьи, направился вслед уходящей с поля мужской группой.

Поздновато вышел на стадион. Парни закончили разминку и пошагали к жилым блокам и домикам по дороге, что асфальтировалась добрых полсотни лет тому назад. Группу замыкали двое. Один из них время от времени толкал ладонью спину товарища, но товарищ не поворачивался, а терпеливо сносил толчки. После пятого толчка его терпение иссякло. Развернувшись, он, возможно, что-то и предпринял в ответ на издевательство, но, увидев меня, застыл на месте. И мгновенно получил прямой удар в подбородок. Удар не сильный, но достаточный, чтобы послать в нокдаун. Приложившись головой об асфальт, парень не пытался подняться, и тут же принял ещё один удар — ногой по рёбрам. Нападавший меня не видел и не ожидал рывка сзади. Схваченный за ворот, он повернул голову, и я увидел налитые бешенством глаза. И здесь кавказец? Чечен? Нет, скорее всего, грузин.

Рукоприкладство дело нехитрое, но глупое. Тряхнул его разок за ворот и сквозь зубы сказал паршивцу:

— Пшёл вон из лагеря!

Никто из мужской группы не обернулся. Но дело не в равнодушии. Никто не видел стычки. Грузин смылся, а я помог подняться пострадавшему и довёл его до медпункта. Рядом с модульным домиком, отличавшимся от прочих только большим красным крестом, курили двое в белых халатах. Один из них спросил:

— От кого схлопотал, Витя?

— От вашего брата Гоги. Сукин сын. Неймётся ему. А Ленка видеть его не желает!

— Па-анятно.

Слух о новом начальнике, видимо, дошёл до врача. Он счёл нужным прояснить мне ситуацию:

— Каждый день после свадьбы дерутся. Язва тот Гога.

— У Виктора, похоже, сотрясение мозга. Головой о камень приложился. Принимайте и лечите пациента. А с прочими делами я разберусь.

— Как вас звать-величать? — спросил врач.

— Святослав Олегович.

— А я доктор Кириллов. Гога здесь не один. Его протеже — мой коллега. Вы не нарывайтесь сразу на конфликт. Присмотритесь сперва.

— Разберёмся.

* * *

Чуть позже, на построении, Семёныч представил меня и зачитал приказ, якобы за подписью самого Буйновича.

Не зря я посетил коллектив накануне: после моего явления народу в столовой никто в строю не захихикал и не выпал в осадок.

Должен сказать, что моё рождение было победой моего отца, полагаю, второй долгожданной победой, если считать первой победу в мае сорок пятого. На радостях он явился в мундире со всеми орденами и медалями в районный ЗАГС и, сияя золотом погон, улыбаясь моей маме и Заведующей ЗАГСом, одарил меня двойной фамилией.

Её полностью озвучил Семёныч: «…Начальником лагеря назначить Святослава Олеговича Ерилова-Рюриковича…»

У мамы братьев не было, так что я единственный Рюрикович. Дай бог, не последний.

Слушая Семёныча, подумал: «Скромность — мой злейший враг. Со школьных дней повелось именовать себя, скромного, лишь первой частью фамилии. Ну’с, время пришло — наигрался со своей скромностью».

* * *

Неплохо Семёныч устроился. В его офисе телевизор с видео, старый проигрыватель с пластинками и выводом на динамики, что на территории лагеря. Для поднятия настроения в коллективе Семёныч по утрам и вечерам врубает музыку. Чайковского любит, а потому все слушают его оперы или музыку к балету. Под звуки танца маленьких лебедей я спросил у администратора:

— Семёныч, расскажи-ка мне про Гогу. Не понял я, чей он брат?

— Гога — медбрат, с Темуром Рашидовичем работает, а доктор сей — из дагестанцев.

— Буйнович их принял?

— Буйнович персоналом не занимается. На него агенты работают.

— Странная парочка. Дагестанец и грузин.

Семёныч тяжко вздохнул и, вперив свой суровый взгляд в меня, сказал:

— Я Берлин не брал, но до Германии дошёл. Успокоили мы немцев. В моём родном городе они Дом офицеров и жилой район построили. А вы, товарищ капитан, с вашей Российской армией плохо воевали. Где ж это видано, чтоб победители строили дворцы побеждённым? Где ж ещё такое творится? Ходют твои кавказцы с пистолетами и в наших городах и посёлках людей гнобят. Они и до нас добрались. Я старый человек, недолго мне жить осталось. Сладить с ними не могу. Не позволяют нам, русским, оружием владеть. А эти суки, чуть что, стволом тыкают. За неделю более десятка человек посадили на наркоту. Бухгалтерша второй контейнер с продуктами повезла в Питер.

— Что за контейнер?

— Из тех, что Буйнович завёз.

— Что же вы Буйновичу не доложили?

— А что он может? Два раза я его видел. Пяток минут повертится — и сбегает. Дело он хорошее затеял. Большую выгоду, думаю, поимеет… Но эти гады, как приехали неделю назад, так и взяли нас под свою крышу. Возьмут они и Буйновича. Бухгалтерша Мамедовна у них главная.

— В каком они домике?

— У них свой дом на колёсах. На таких финны ездят. Мамедовна с мужем уехавши. Повезли контейнер трейлером. Трое остались. Два дагестанца, и Гога у них на побегушках.

— Где тот дом стоит?

— За зданием столовой, рядом с контейнерами.

* * *

Не буду излагать те мысли, что пришли мне в голову. Да и мыслей-то особо оригинальных не было. Лихорадка, одолевавшая меня накануне, уступила место привычным ощущениям, что возникали в Чечне. Задача поставлена — и её надо выполнить.

Открыл дверь большой машины и услышал: «Сам явился! Захади, начальник. Разговор будет». Немытый и небритый кавказец сидел за столом и занимался чисткой калаша. Рядом с разобранными деталями автомата чернела Берета. На лежаке, спиной к стенке, спал ещё один даг. Громкий возглас его разбудил, и он мигом восстал ото сна. Судя по более приличной внешности, то был сам доктор Темур Рашидович. Из дверного проёма, соединявшего два помещения, шагнул Гога и встал за спиной небритого. «Разговоры» вести с ними не имел намерения. ТТ взвёл заранее. Трижды выстрелил, но потребовались ещё два контрольных выстрела. Обшмонал их дом на колёсах. Собрал калаш и побросал в сумку всё оружие и деньги, что нашёл. У небритого вытащил ключи из кармана. Закрыл дверь на ключ и попрощался: «До вечера, братки! Устрою вам погребальный костёр».

* * *

В тот же день возместил Семёнычу сумму, отобранную у него кавказцами. Его аж пробило на слезу.

По моей команде он нашёл помощников, и они собрали всех наркоманов у здания администрации. В основном, мужиков. Слабее они, всё-таки, чем бабы. Не помогла им даже твёрдо обещанная перспектива уехать в загранкомандировку. Не обошлось без слёз и рыданий. Рыдали новоиспечённые жёны. Из гаража лагеря подогнали старенький ПАЗ; загрузили всех, включая рыдающих жён. Смотреть надо было за мужьями! Впрочем все успокоились, получив от меня денежное возмещение, вполне достаточное как на дорогу, так и первые дни. Если, конечно, не потратят деньги на наркоту. Семёныч выписал путевку до Питера и выделил двух сопровождающих в помощь водителю. Обошлось без эксцессов. Сопровождающие довезли группу до питерских вокзалов и вернулись уже за полночь.

* * *

Семёныч улыбался.

— Чему радуешься? Слепой наш Буйнович. Не всё продумал. Здесь ведь мёртвая зона?! Связи нет. И я, олух, не спросил. А надо бы позвонить да сообщить ему. Придётся ждать его следующего визита.

— Дал он мне мудреный аппарат для срочных сообщений. Да стар я для таких игрушек как компьютеры и прочая хрень. Эх, старость — не радость, — Семёныч начал кряхтеть, хвататься за поясницу, открывая шкаф и нагибаясь к нижнему ящику.

Так-то он покряхтел и вытащил из шкафа припрятанную игрушку, чем-то напоминавшую iPad. Вот ещё один англицизм! Болезненно воспринимаю новые заимствования в русском языке. Но грешен, и как переводчик то и дело вынужден их использовать. Над экраном, рядом с площадкой синего цвета, был наклеен — по терминологии конторских крыс, именуемых ныне креаклами, — стикер с надписью: «кнопка вызова». Ясно, что для бестолкового дедуси. Да’с, а если глубже копнуть, так мы все — бестолочь. Вчистую проиграли пиндосам и иже с ними. На всех полях. А потому вынуждены заимствовать.

Дедуся, перебив мои тривиальные мысли, заявил:

— Через неделю после нашей первой встречи позвонил ему. Ответила его секретарша. Выложил я жалобу на Мамедовну и её дружков. Так секретарша мне ответила: «Справляйтесь сами». И усё, как говорят хохлы. Всем олигархам простые люди до лампочки.

— Ты о каком-то сейфе Мамедовны говорил?

— Да вон он, рядом с моим. В моём — картотека на всех, кто приехал, книга актов регистрации гражданского состояния, печать да штампы. Книгу мне Буйнович вручил. Сказал, что всё законно, и чтоб оформлял всё по закону. Это дело для меня не хитрое. А что в сейфе Мамедовны, не знаю, но догадываюсь. Что-то там она от дружков прячет.

— У тебя опытный слесарь есть?

— Есть среди наших. Я ж с людьми толкую. И инструменты есть. Только ты сначала с Мамедовной побеседуй. Может, она тебе ключи подарит.

— Ты бы, Семёныч, вещи своими именами называл. Ладно, побеседуем. Доставай свою картотеку. Составим перечень убывших.

Достал он картотеку. За пять минут составили перечень специалистов, которым, по словам Буйновича, должны найти замену.

— Видно, у Буйновича большая ферма за границей. Вместо того, чтобы наше хозяйство поднимать, чёрт знает где деньги вкладывает.

— Это ты точно сказал, Семёныч.

— Что олигархи, что чиновники, одним мазаны, и несёт от этого одного на всю Россию-матушку.

Нажал я на площадку вызова, и на экране возникла красавица. Губа не дура у Буйновича. Представился. Доложил о ликвидации банды наркодилеров, выдворении наркоманов, краже двух контейнеров, совершённой бухгалтершей, а также зачитал перечень специалистов, необходимых для замены убывшим. Секретарша, конечно, втянута в игры Буйновича. Она мне коротко ответила: «Спасибо за сообщение, князь. Примем меры».

— Эвона как! — прокомментировал Семёныч. — В князья тебя произвели.

— Не обращай внимания. Глупую игру ведёт Буйнович, а секретарша ему подыгрывает.

* * *

От скуки и безделья начал вести записи в новом дневнике и сбрасывать их на флешку. Из рюкзака вытащил родную, наполовину заполненную текстами переводов. Урча как кот, нашедший в чужом доме блюдце со сметаной, включил ноутбук, сунул в разъём флешку. «Рвём с прошлым», — произнёс я эту золотую фразу — и, удалив с флешки старые тексты, заявил: — «Ну вот, ты теперь девственно чиста и непорочна, что никак нельзя сказать о твоём хозяине».

Во всех грехах нам следует винить только себя. Стал я припоминать не столь уж давние события, да и нащёлкал пару страничек воспоминаний о том, как я провёл лето. Пощёлкав по клавиатуре, сбросил текст на флешку.

Меня опять залихорадило. Нашёл причину: веяло холодком от окна, щели которого не удосужились заклеить бумагой, а я, по привычке, сидел в одной рубашке, будто у себя дома. Натянув свитер, сказал себе: «Ну почему, Окаянный, ты никогда не заботишься о себе?»

Неясное томление, отсутствие привычных развлечений в виртуальном мире побудило меня попробовать выйти в Интернет, хоть и говорено мне было: «Не соваться!» Ишь, как оно? Нашёлся выход! Без пароля! И где же здесь Wi-Fi? Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Достал игрушку, подаренную Семёнычу. В карман положил её, «как говорится, машинально». Светилась и подмигивала мне та игрушка. Ладно, Мутант, сам понимаю и не буду светиться под своими никами и не буду никому из знакомых звонить. Но заплыв совершу и узнаю, что где творится. Скучно без новостей!

* * *

Герой Станислава Лема умер, потому что забыл дышать. Не помню ни имени героя, ни названия рассказа: в детстве читал его книжку. Я тоже чуть не умер от остановки сердца, когда увидел Анюту.

— Что же вы, Святослав Олегович? Марфа сказала, что не видела вас в столовой? Или вы святым духом питаетесь?

Она опять принесла термос с чаем и какую-то снедь.

— Бывают такие дни, Анюта, когда забываю о том, что надо есть. Глядя на вас, забываю о том, что надо дышать.

Она густо покраснела и, поставив на стол принесённые пластиковые контейнеры, поправила завиток волос. Анюта и на этот раз пришла в спортивном костюме. Никакого жеманства! Кто же в спортивном лагере носит вечерние платья?! Это я вчера, можно сказать, выпендрился. Сам себя вогнал в краску, вспомнив о фривольном шарфике, что повязал на шею вместо галстука. И чего это на меня нашло?

— Вас с утра до вечера гоняет тренер на стадионе?

— По утрам. Иногда, до обеда, Ильич устраивает нам кросс. А так весь день, кто смотрит сериалы, а кто ищет уголок, где можно почитать. У нас не только видеокассеты, но и библиотечка неплохая. Телевизор постоянно включают на полную громкость, и от него уши вянут уже на пятой минуте.

— Приходите ко мне с завтрашнего дня и читайте. Здесь никто вам не помешает. Отдаю эту гостиную в ваше распоряжение.

— Боюсь помешать вашей работе.