Приключения в Ирии и на Земле

Когда Мутант представил мне администратора, отставного полковника и бывшего сторожа лагеря, я подумал: «Бодренький дедок!» На глазок дал ему лет шестьдесят с хвостиком. И ошибся! Дед вытянулся в струнку в присутствии Буйновича, и у меня невольно мелькнула мысль: «Знать бы, что Мутант внушил Семёнычу?» Кое-что тут же прояснилось. И подумалось: «Занятная у них игра».

— Семёныч, сын полка в сорок пятом, а ныне он больше, чем отец, для нашей большой семьи. Администратор и Заведующий ЗАГСом. Доволен ли службой, Семёныч?

— Так точно, товарищ Буйнович.

— Многих ли переселил из казарм в домики?

— Вчера тридцать первую пару зарегистрировал.

— А остальные что ж?

— В лесок ходят. Как вечор наступает, так и ходят.

— Знакомься, Семёныч, с Начальником лагеря, — Мутант представил меня и добавил: — Впиши в книгу приказов по лагерю и объяви на утреннем построении. А мне ключ дай от апартаментов. Начальник тебе соседом будет.

«Апартаменты» на поверку оказались обычной двухкомнатной квартирой; одна из комнат была меблирована под офис. На столе — ноутбук, но без выхода в интернет. Ради моей безопасности товарищ Буйнович запретил мне выход в Интернет! А ради безопасности моей племянницы он обещал предпринять кое-какие дополнительные меры. Тут-то я ему и высказал два пожелания, пришедших мне в голову:

— Имей ввиду, Александр, племянницу я не оставлю на произвол судьбы, и к твоим авантюрам присоединюсь только в компании с Машей. Есть и второе пожелание. Гложет меня нехорошее предчувствие. Смотрю на твою необычность и понимаю: обработали тебя, да только не пойму, что с тобой сотворили. Я же не желаю подвергаться никакой обработке или внушениям. Мне это ни к чему. Желаю и впредь оставаться тем, кем я есть.

Хмуро глянул на меня Мутант.

— Ладно, учтём.

Недолго он хмурился. Что-то, видно, решил. Улыбнулся и объявил:

— Столоваться будешь с народом. Слышал Семёныча? Поубавилось свободных красавиц. Остались самые стойкие. Ты не теряйся. Присмотрись. Может быть, найдёшь свою половину. Моя половина меня бросила. Но я ей замену нашёл. Гарем у меня из двух жён.

— А с двумя тёщами как справляешься?

— Никак. Одна в Новгороде, а одна из руйских, на острове Руйя проживает. Ныне это остров Рюген. Короче, они от меня так далеко, что и представить невозможно. И путь нам туда заказан, как говорит Жива. С наследниками беда. Все дети не мои. Неделю или месяц здесь проведу, а возвращаюсь к себе и вижу: там год прошёл. Жива объясняла причины таких явлений. Какие-то возмущения в пространстве-времени. Вот такова моя горькая семейная жизнь. Не будем о грустном…

Явно и печально: Мутант жил в двух мирах, и о том, что творилось в его голове, свидетельствовали его безумные речи.

Он еще долго наставлял меня по разным текущим вопросам типа физической подготовки личного состава. Подмигнув, вменил мне обязанности тренера женской группы. Мужиков, как оказалось, есть кому гонять. В той группе тренером самбист из его круга знакомых.

— Что ж ты мне Живу не показал?

— Успеется. Она о тебе знает. Если погибну, займёшь моё место.

— У тебя же Сергий есть.

— У меня много разных есть. А на Сергии — одна, угробленная им вимана и проклятие Живы. Он, по его словам, загубил две виманы, но Жива внесла коррективы. По её сообщению, где-то в пространстве-времени шастает одна бесхозная вимана, без экипажа и без боргов. Мы ей присвоили название «Летучего Голландца». Когда-нибудь поймаем ту виману вот на этот маячок, — Мутант извлек из кармана нечто вроде брелка, и тот «брелок» неожиданно засиял янтарным светом.

«О как! Плакать ли мне? Или смеяться», — эти мысли скользнули в голове переводчика и почти миллионера и остались где-то втуне.

Выпили на посошок, и Мутант отбыл, посоветовав не опаздывать к обеду. На довольствие меня ещё не поставили, но там — шведский стол, причём не скудный. Короче, буфет открыт до шести вечера.

Первым делом отворил окно, не взирая на осенний холодок, что весьма ощутим к северу от Ладожского озера. Донеслась перепалка Буйновича с Семёнычем. Буйнович требовал бухгалтершу на ковёр, а Семёныч, грудью став на её защиту, сказывал, что она в Петербурге и явится лишь послезавтра, а сейф её закрыт. «Какой сейф? — взревел Александр. — Она должна здесь отдыхать и здоровье поправлять перед дальней дорогой. Придётся ей полный отчёт мне представить!» Посвистывая, он пошёл прочь от нашего дома.

Вот оно как бывает: каждого отделяет лишь шаг от паранойи, но можно, как только что доказал Буйнович, из паранойи вновь шагнуть в мир здоровых.

Каждая секунда, что тикала на моих механических часах, отдаляла меня от Буйновича, а художественный свист, что он издавал, становился всё менее слышным.

Моё появление в столовой почему-то вызвало иронию и колкие замечания. Кто-то из мужиков покачал головой и заявил: «О, дожили! Уже военные за границу линяют!» Другой сочувственно выдал вслух пошлую фразу: «Как оденешь портупею, так тупеешь и тупеешь». Смерив пошляка взглядом, ответил ему:

— Не только тупеешь, но и звереешь. Когда у чечен весь боезапас израсходован, они берут в руки ножи иль дедовские сабли. На моём счету десятки таких. Но есть и иные. Много там ошивалось сволочей. Не спрашивал, из каких они краёв или рядов. Вышибал им мозги. Ежели кто-то из вас не понравится мне, тоже вышибу мозги и вышибу из лагеря.

— Ты здесь не командир, паря.

— С сегодняшнего дня — Начальник лагеря. Так что прошу любить и жаловать. Всем приятного аппетита.

Себе аппетит я испортил. Кое-кому, думаю, тоже. Вышел из себя. С чего бы это? Вышел я и из столовой. Не поставлен на довольствие, так что, просить мне пайку? Никогда ни у кого не просил поблажек или уступок. Если не считать уступок в цене, что выбивал из работодателей. Но это другие уступки. Работодатели шаблонно ведут переговоры, все они со шкурными интересами. Да что я всё о прошлом? Кажись, новая жизнь начинается. Прорвёмся, без флага и барабана, даже с параноиком во главе колонны. Безумных Горький прославлял. А берсеркам — дела известные — боги помогают. Или богини.

Остановился я посреди плаца, решив оглядеться. Вздохнул полной грудью — и в этот момент ко мне подошла красавица. Направлялась в столовую.

— Вы новенький? — спросила она.

— Новенький.

— Сейчас обеденное время. Вы уже были в столовой?

— Спасибо, но меня только завтра поставят на довольствие. Ничего, не впервой.

— Зачем же голодать? Я принесу в ваш блок обед.

— Меня в кирпичном доме поселили. Буду вести занятия в вашей группе.

— К Семёнычу подселили?

— Рядом. Приходите. Буду рад.

Смотрел я ей вслед и любовался девичьей походкой. У женщин иная стать, иная походка и шаг поразмашистее.

Вошёл в свои «апартаменты» и задумался. Моя задумчивость длилась минуту-другую. Достал из рюкзака костюм. Слава богу, не помялся, благодаря чехлу. Галстуки не ношу. Подобно пиратам, люблю разные шарфики. Приоделся, глянул на себя в зеркало, выставил из бара то, что бог послал через Мутанта и Семёныча, сервировал стол и застыл в ожидании. С закрытыми глазами вспоминал облик незнакомки: её лицо, практически без макияжа; большие внимательные глаза с синью; русые волосы… Сказал себе: «Держу пари! Она учительница. Учит малышей. В школе недавно, а потому не успела остервенеть».

Не всё угадал. Когда она вошла с термосом и пластиковыми упаковками, на её щеках проступил румянец. Она робела и неохотно рассказывала о себе. Всё же поведала: она из Ленинградской области; школу, где она преподавала, закрыли: детей нет. А в городке работы нет. Похвасталась, что года три тому назад ездила в туристический вояж на пароме. В Швецию и Финляндию! Сказала, что здешний шведский стол в лагере не хуже, чем у шведов.

После первой рюмки, в ответ на её вопросы пришлось и мне признаться в том, что наши судьбы в чём-то схожи: сам сидел без работы.

Спиртное подействовало, и мы разговорились. Нашлись общие интересы. Посудачили о художниках, театрах, музыке. Оценки того, что мы видели, слышали или читали в чём-то были сходны. Основное различие меж нами было, всё-таки, существенным: она воспринимала всё по-женски интуитивно, а я по-мужски и рационально. Анюта с восхищением говорила об Александре Иванове. Как же с ней не согласиться?! Бесподобный живописец, хотя холодноват по колориту. Задал каверзный вопрос о её отношении к «Явлению Христа народу»: «Кто же Христос на картине: бог или человек?» — «Да ни то, ни другое, а нечто третье! Его картина — как зеркало отражений наивной веры и фантазий». Помедлив добавила: «Мне мама говорила, мол что-то есть там. И слава богу, что с этой уверенностью умерла. А я неверующая. В наш-то век грешно и лицемерно быть верующей». Вели вполне светскую беседу. Но многое она мне высказала — и взыграло моё сердце! Я уже вообразил, что вбиваю гвозди в гроб моей холостяцкой жизни. Последний гвоздь был вбит, когда узнал, что Анюта из семьи военнослужащего, гвардии майора, погибшего в Первой Чеченской. Но тут я себя остановил. «Не спеши, Окаянный, семь раз проверь, потом режь колючую проволоку. Ты уже подрывался на минах, причём не на фронте, а в мирной жизни», — так-то я подумал и сыграл, фигурально говоря, отбой. Проводил Анюту до жилого блока, а точнее, до казармы, что она делила с незамужними согласно реестра Семёныча.

Соблазняли ли вас без обмана? Вот то-то и оно! Как уверял меня Александр, в каждом из нас, предками переданная, андрогинная суть Живы. И желательно нам, чтоб нас обманывали. А без этой игры, что в основе жизни, скучным было бы наше существование.

Заполонила она мои мысли: «Ну, вот, настроенный на авантюры, в первый же день пребывания в лагере встретил красавицу. Порывиста по натуре. Не нравится ей её имя Анна. Сказала мне, что противна ей симметрия в этом имени, а потому велела называть себя Анютой. Хорошее прозвище! Анютины глазки василькового цвета, и вся она наполнена парадоксами. Живо всё воспринимает. Склонна к моим обманам. Мог бы соблазнить её! Причём, без обмана! А зачем обманывать? Ведь видит, что я уже зрелый ромео, без глупостей в голове, но с ликом дон жуана, и что ни одному отелло не снились страдания, выпавшие на долю боевого капитана. Капитан страстно желает стать её покорным слугой».

Глава 2

ОБМАН БЕЗ СОБЛАЗНЕНИЯ

Байки травил Мутант как-то весьма серьёзно. Со скепсисом в душе слушал его, но — бывали моменты, — когда верил ему! Как в кино: вроде бы и муть — а смотришь и веришь. Не всегда, правда. Веришь, когда правдоподобно. Для примера перескажу ещё одну из его баек. Он их называл притчами. А в этой притче придуманные им и уже упомянутые князь Глеб и архиепископ Фёдор стали главными действующими лицами.

ПРИТЧА О ВЕЛИКИХ ЧУДЕСАХ в вольном изложении Окаянного

Мрачная дума тяготила чело князя Глеба Святославовича. До его слуха долетали бранные крики и шум толпы новгородцев. Перекрывая тот шум, трубно взывал к отмщению голос волхва. Мятеж! Князь накинул на свою сбрую скуд — и кровавый отблеск от этого багрового в темноте княжеского плаща заиграл на лезвии меча. Решительно задвинув меч в ножны, взял он боевой топорик. Переложив его в левую руку, спрятал под скудом. Отважен и хитёр князь Глеб.

На широком на дворе архиепископ Фёдор поднял в руце свой большой крест, что обычно покоился на его немалом пузе, и, прокашлявшись, решил отделить плевела от зёрен:

— Все, кто верит сему безумцу, встаньте за ним; все, кто верит в сей крест, встаньте за мной.

Новгородский люд как един сплотился за волхвом. Тот из-под кустистых бровей гневно зыркал на попа. В народе не зря шумели, что безбожно попы хватают через край: мало им положенной десятины. Надо же — какой пузень отрастил поп!

Гридню аль служивому не мама, а служба велела исполнять княжье слово, да тех, кто над князем; по их верному пониманию, архиепископ был намного выше призванного в Новгород князя. А потому малая дружина встала за архиепископом.

Вышел князь. Вышел безоружным, встал перед архиепископом и поманил волхва пальцем. Сошлись они.

«Врёт летопись. Никуда волхва не уводили. Всё действо свершится здесь и сейчас», — тяжесть этого предчувствия сжала сердце Алеся, другого князя, лицезревшего сверху на мятеж. Хоть и был он князь без княжества, но полагал сиё обстоятельство лишь временным явлением. — «Вот пример гражданского противостояния. Гражданская война полыхает по всей Руси. Мало мы знаем о гражданской войне меж красными и белыми, а об этой войне и того меньше. Но ныне горят и исчезают города, селища и веси. Огнём и кровью обращают в христианство. Видел, что сотворили на Руси. Нет уже многих селищ. Сгинули! Как корова языком слизнула. Кому это надобно? В первую очередь, церкви».

Слушая Мутанта, думал: «Где это происходило? На нашей ли Руси или в мире его фантазий?» Не давал он мне ни ясного ответа, ни намёка. Но продолжу пересказ его притчи о великих чудесах.

Много есть такого, что никому не снилось. Не снилось и Алесю, что в игре, название которой «жизнь», ему разом выпадут все козырные карты. Разом, но не сразу. Корявым почерком на листах пергамента поведал он о своей жизни и грёзах. В качестве пленного он вновь и вновь оказывался на том объекте, что перемещал его из эпохи в эпоху. Он таки решился — и в миг своего выдворения из тюремной ячейки усыпил, а точнее, ввёл в гипнотическое состояние владельцев того движимого имущества и убил их. Прояснились многие тайны. Выяснилось и наличие у модуля хозяйки, имя которой — Жива — славилось во многих древних легендах. Задолго до своей кончины она перенесла свою сущность на матрицы управления и контроля виманы. Гаснут звёзды, угасла и жизнь Живы. Но в отличие от мёртвых звёзд, она продлила своё существование в новой ипостаси — виртуальной. Вот проект для подражания! Не для нас сей проект. Для наших потомков.

Такой вот бред глаголил Мутант.

Прежние владельцы, нашедшие виманы на планете, забытой всеми богами, упрямо называли её виману темпоральным модулем. Не благоволила им Жива. Но, как говорится, на безрыбье и раки рыба. Явно она устала от недвижности своего тела.

Появляясь на экранах виманы, она виделась Алесю вечно танцующей богиней. Не верил Алесь ни в богов, ни в богинь, но поражался цивилизации, породившей Живу и создавшей виманы.

Да’с, сударыни и судари, не только суду, всем ясно, кто должен сидеть в палате номер шесть. Но послушаем далее безумные речи.

Напраслину Алесь возводил на себя: уже начал строить своё княжество. Не близко, но и не далеко. На Урале. Оборудование завёз, людей. Восприняла Жива идеи князя Алеся — и сновала как челнок между двумя мирами. Усмехался Алесь да поглаживал бритую голову с оседельцем, когда слышал от своих слово «утопия». Не он один, все, примкнувшие к нему, были авантюристами. По правде если молвить, мало кому верилось в достижимость поставленных им целей да и многих из ближайших задач. Но он смело вносил поправки и изменения в планы княжества, проекты производства работ, и вёл дела по наикратчайшему пути. И тогда говорили да кивали его люди, ссылаясь на Живу: «не имей сто друзей, а имей суперкомп под рукой». Так рассказывал Мутант.

Да’с, планов у него громадьё! В час, назначенный Живой, он вновь доставит новую партию оборудования и специалистов и доставит меня, грешного и Окаянного, с молодой женой-красавицей. Так обещал Мутант.

(Прозвище «Окаянный» с Чечни у меня. Крови ваххабитов и прочих исламистов пролил немерено, но судя по всему, всё же мало. С православием окончательно порвал, то бишь, сорвал с себя крестик. Сам себя возвёл в ряды окаянных, сам себя поименовал, но никто не знает об этом, и никому никогда не выдам тайны, что хранит моя память о той войне. Так-то вот, чечена мать!)

Да’с, так о чём я? Так точно, о том, что дрогнуло сердце Алеся при виде того, что он увидел сверху, а узрел он бешенство в глазах попа и князя. Что глаза волхва выражали, ему не было видно. Наблюдал лишь спину заступника новогородских словен.

Князь Глеб спросил волхва, что тот собирается делать днещь, то есть, сегодня.

— Чюдеса велика створю! — ответил волхв.

Выпростал князь топорик, что прятал под скудом, взмахнул им и убил безоружного волхва. Подвиг свершил, достойный войти в летопись. А волхвы ни к оружию, ни к металлу отродясь не прикасались. Лишь глаголом жгли людей да с погребальных костров отправляли души, освобождённые от праха. В ирии не принимают телесный прах. Так повелел Велес!

По зову князя обнажили мечи его гридни и начали бить новгородцев. Побежала толпа в разные стороны.

«Ну, угадал Рябушкин! Верно живописал убийцу в своей картине! А ты, княже, погоди! Не погибнешь ты на волоке, как сказано в летописи, а сгинешь здесь и сейчас», — молнией мелькнула эта мысль; молнией решил сразить он Глеба, а заодно и архиепископа. Обратив взор на танцующую Богиню, сказал он ей:

— Жива, открой люк. По праву мести должен отомстить за убиенного волхва. Молнией сражу врагов словен. Поддержи меня. Надобно гром им твой услышать. Да так прогреми, чтобы содрогнулась земля.

Танцующая Жива замедлила свои движения. Забыл народ о деяниях Девы Живы, забыл о её андрогинной сути. Изгнанный катаклизмом из северных пределов патриархально стал называть себя внуками Дажьбога. Тьмой легенд и вымыслов оброс образ Живы на севере, где по прихоти обстоятельств люди стали деградировать. Арьи, ушедшие на юг, запомнили мужскую ипостась Живы и в новых пределах стали величать Живу Шивой. Но не забыла Жива о своих внуках — и благосклонно кивнула головой Алесю в знак согласия. Жизнь для неё игра, а в ней две главных карты: на одной — танец созидания, на другой — танец разрушения.

Краткими были мгновения вхождения Алеся в права наследника как хозяйства Живы, так и хозяйства прежних владельцев. Досталось ему их грозное оружие, что могло испепелять врагов.

Хватило бы одного заряда из подствольника, чтобы разбить любое строение из камня. Но пощадил Алесь церквушки. Сбил с их куполов лишь кресты, после того, как сразил князя Глеба и архиепископа Федора. Троекратно прогремел гром над Новгородом — и пали в ужасе гридни на землю, увидев Богиню, танцующую в небесах. Неведомы им понятия о голографии и многих иных явлениях и изобретениях. Но многим было ведомо имя Живы!

Как изрёк волхв, так и свершилось: сотворил он великие чудеса.

Так говорил Мутант. Хотите верьте, хотите не верьте.

Я не поверил. Молча выслушал. А что я должен был говорить? Я не специалист, и ничего не знаю о психических расстройствах. Наслышан, что таких множество, помимо раздвоения личности. Каждый здравый человек знает: живём среди психов. Они везде и повсюду. А больше всего психов — сам наблюдал — в среде военных. Что Афган, что Чечня — да в результате любой войны психов как грибов в лесу после дождя. Сам такой!

* * *

Прихотливы воспоминания: возникают по ассоциативным связям, а потому разбредаются, как коровы на огромном выпасе, и мне, нерадивому пастуху, лень сгонять их в стадо. В каждом стаде есть резвые коровёнки, норовящие удрать куда подальше, и быки, ревностно следящие за подругами и молодыми бычками.

Сомневался я в бычьих способностях Семёныча. Его года — его богатство. Но, преисполненный рвения к службе и возложенным на него обязанностям, он свято верил в правое дело, коим его обременил товарищ Буйнович. А моральные принципы строителя в его сознание были прочно вбиты за время службы в Советской Армии. Строил он, по словам Буйновича, военные объекты, жилые дома, строил он и подчинённых, как виновных, так невинных. Эх, солдатики, браво ребятушки, вам бы ныне такого командира…

Сереньким было утро второго дня моего пребывания в лагере, сереньким обещал быть и весь день.

В ранний час, растворив окно, натягивал я спортивное облачение для растяжки и пробежки с попутным ознакомлением окрестностей и услышал забавный диалог между Семёнычем и неведомой мне верблюдицей.

— Ты, красавица, вчерась опять с дружком в лес ходила.

— Тебе то что, дедуся?! Никто же, кроме тебя, не видел.

— Скрытой камерой тебя засняли, как ты кувыркалась под кустиком с Алексеем. Могу обнародовать и народу показать.

— Алексей тебя прибьёт, дедуся.

Вздохнул Семёныч.

— Выбирай, Марфа: или вы свои отношения регистрируете, или выдам вам увольнительные без права возврата. И накроются все ваши мечты медным тазом. Заграница о вас плакать не будет.

Замолкла незнакомая мне Марфа.