Крутое пике. Америка и новый экономический порядок после глобального кризиса

Обама скоро узнает, что его новые друзья, связанные с ним финансовыми интересами, на самом деле не являются надежными союзниками. Они примут миллиарды, выделяемые им в помощь и поддержку, но, если Обама хотя бы намекнет, что он, возможно, согласен с критикой в адрес основных американских финансовых игроков, получающих необоснованно большие объемы финансовой помощи, на него тут же обрушится их гнев. Если же Обама не выступит с подобной критикой, он, скорее всего, потеряет контакт с простыми американцами и не будет чувствовать, насколько неохотно они расстаются с деньгами, направляемыми банкирам.

Учитывая допущенные банкирами грубые нарушения, которые так дорого обомнись американцам, вряд ли кто‑то удивился бы, если бы на финансовый сектор обрушился поток брани, но на самом деле эмоции оказались направлены совсем в другую сторону. Законопроект, в котором предусматривалось ограничение размеров вознаграждения высшего руководства тех банков, которые получили от правительства деньги для выхода из кризиса,12 стали называть одним из «Нюрнбергских законов». Председатель совета директоров Citigroup заявил, что часть вины за случившееся лежит на каждом, но «для нашей культуры важнее найти злодея и сделать его козлом отпущения»13.

Ярый сторонник программы TARP пошел еще дальше и заявил, что низложение банкиров Америки происходило «быстрее и жестче, чем во времена Мао, когда в китайских деревнях устраивали гонения на интеллигентов»14. Не было никаких сомнений: на этот раз мучители чувствовали себя мучениками.

Поскольку Обаму действительно резко критиковали из‑за огромных бонусов, выплачиваемых руководящему составу банков, неудивительно, что он избегал четких формулировок по поводу того, каким должен стать финансовый сектор после кризиса. Банки стали не только слишком большими, чтобы позволить им рухнуть, но и слишком политически сильными, чтобы их деятельность кто‑то посмел ограничивать. Но если какие‑то банки настолько велики, что нельзя допустить их крушения, то почему мы позволили им стать столь крупными? Американцы должны иметь систему электронных денежных расчетов двадцать первого века с настолько низкими операционными издержками, которых только позволяет добиться современная техника, и никакие оправдания того, почему американские банки неспособны предоставить своим клиентам новые технологии работы, не должны приниматься. У Америки должна быть как минимум такая же хорошая ипотечная система, как в Дании и некоторых других странах, но ее нет. Почему тем финансовым институтам, которые были спасены за счет американских налогоплательщиков, будет разрешено продолжать «охоту» на обычных американцев, предлагать им вводящие в заблуждение условия по кредитным картам и хищническое кредитование? Но даже простое обращение с подобными вопросами крупные банки воспринимают как направленные против них враждебные действия.

Выше я уже упоминал об относящейся к временам президентства Клинтона резкой реакции некоторых членов кабинета, тех, кто придумал назвать миллиарды долларов субсидий, предоставляемых богатейшим компаниям Америки, «обеспечением корпоративного благосостояния», на те взгляды, что выражали я и Роберт Райх. Они обвиняли нас в том, что мы способствуем разжиганию классовой борьбы. Если уж наши спокойные попытки обуздать то, что с высоты сегодняшнего дня кажется небольшими эксцессами, воспринимались так резко и получали столь решительный отпор, какой реакции можно ожидать при прямой атаке на беспрецедентную перекачку денег финансовому сектору Америки?

Дежавю

Когда Соединенные Штаты оказались в состоянии кризиса, я выказывал свое беспокойство по поводу того, что у нас все может пойти по тому же сценарию, который я так часто видел в развивающихся странах. Банкиры, чьи действия в значительной степени способствовали усилению проблемы, пользуются возникшей паникой, чтобы осуществить перераспределение богатства — взять побольше из общего кошелька, государственной казны и пополнить свои закрома. В каждом таком случае налогоплательщикам говорили, что, если они хотят восстановления экономики, правительству придется провести рекапитализацию банков. Во время этих предыдущих кризисов правительства предоставляли своим банкам миллиарды долларов, которые раздавались под ласкающие слух и сердце заявления, и через какое‑то время экономика восстанавливалась. (Каждый кризис когда–ни- будь заканчивается, но во многих случаях неясно, способствуют ли указанные меры по спасению восстановлению, или они лишь замедляют этот процесс15.) После восстановления благодарная страна вздыхает с облегчением, но при этом уделяет мало внимания тому, что происходило за кулисами процесса. Стоимость спасения банков Мексики в 1994—1997 годах, по оценкам, составила 15% ВВП, но значительная часть этой помощи отправилась в карманы владельцев банков16. Несмотря на огромные вливания капитала, банки фактически не возобновили кредитование, а сократившееся предложение кредитов привело к тому, что в течение следующего десятилетия экономический рост в Мексике был очень медленным. Через десять лет после того кризиса заработная плата мексиканских рабочих с учетом инфляции так и не достигла прежнего уровня, а социальное неравенство в стране стало еще более сильным17.

Подобно тому как мексиканский кризис лишь незначительно ослабил политический вес мексиканских банкиров, кризис в США не ограничил влияние финансового сектора. Возможно, банки и понесли некоторые финансовые потери, но их политический капитал чудесным образом сохранился. Финансовые рынки по–прежнему являлись самым мощным рычагом для проводимой в США политики, особенно в сфере экономики. Их влияние было как прямым, так и косвенным.

За последнее десятилетие фирмы, действующие на финансовых рынках, в ходе избирательных кампаний внесли сотни миллионов долларов в кассы обеих политических партий18.

Эти вложения принесли им отличную отдачу: эффективность этих политических вложений оказалась намного выше той, что достигается в тех областях, где эти фирмы считаются экспертами, инвестировании и предоставлении займов. Первые дивиденды от своих вложений они получили благодаря процессу дерегулирования. Но еще более внушительный урожай они собрали в ходе оказания им масштабной правительственной помощи по выводу из кризиса. При этом я уверен, что они рассчитывают получить еще более высокий доход от этих своих «инвестиций» в виде недопущения возврата к регулированию.

Принятию новых инициатив, связанных с регулированием, мешала и активная деятельность банковского лобби в Вашингтоне и Нью–Йорке. Чтобы повлиять на формулировки правил, разрабатываемых для их отрасли, они пригласили ряд должностных лиц, имеющих прямые или косвенные связи с финансовой индустрией. Если должностные лица, которые несут ответственность за разработку политики в финансовом секторе, сами пришли из финансового сектора, вряд ли можно ожидать, что они будут выступать за варианты законопроектов, в значительной степени отличающиеся от тех, которые хотел бы получить финансовый сектор, не так ли? Те должностные лица, чьи судьбы или возможности по трудоустройству в будущем зависят от показателей деятельности банков, скорее всего будут исходить из принципа: что хорошо для Уолл–стрит, то хорошо и для Америки19.

Если Америке необходимы доказательства всеобъемлющего влияния участников финансовых рынков, она могла бы сравнить, каким было отношение правительства к банкам, а каким — к автомобильной промышленности.

Помощь автомобильной отрасли

Банки были не единственными адресатами правительственной помощи. Когда 2008 год подходил к концу, два автопроизводителя из «большой тройки», General Motors (GM) и Chrysler, оказались на краю гибели. Из‑за стремительного падения объемов продаж даже хорошо управляемые автомобильные компании столкнулись с серьезными проблемами, хотя никто не рискнул бы утверждать, что любая из указанных компаний управлялась действительно хорошо. Опасения вызывал тот факт, что крах этих компаний может вызвать «эффект домино»: их поставщики станут банкротами, вырастет безработица, экономический спад усилится. С учетом этого было удивительно наблюдать, как некоторые финансисты, то и дело обращающиеся к Вашингтону за помощью, даже публично брали на себя смелость у тверждать, что необходимость спасения банков, которые, мол, выступают в роли источника жизненной силы для всей экономики, не идет ни в какое сравнение с сомнительной, на их взгляд, потребностью в спасении производственных компаний. Они считали, что это будет конном капитализма в том виде, в котором мы его знаем.

Президент Буш дрогнул и отложил решение вопроса, доставшегося в итоге его преемнику, который и удлинил «спасательный трос для буксировки» автомобильных компаний, что позволило им в течение относительно короткого времени продолжать свою деятельность. Условием для предоставления дополнительной помощи была разработка автогигантами жизнеспособного плана выживания. Администрация Обамы наглядно продемонстрировала наличие двойных стандартов: контракты, в соответствии с которыми осуществлялась оплата труда руководства АIG, были священны и неприкасаемы, а вот соглашения по заработной плате работников других фирм, получающих правительственную помощь, должны были подвергнуться пересмотру. Работники с низкими доходами, которые усердно трудились всю свою жизнь и не делали ничего дурного, должны были получать теперь меньше денег за свой труд, но органы власти не потребовали того же от финансистов, получающих вознаграждение в размере более миллиона долларов каждый, несмотря на свою роль в возникновении финансового кризиса. Они считались настолько ценными специалистами, что им следовало продолжать выплачивать бонусы даже в том случае, если их банки не зарабатывали прибыли. Руководители банков могут продолжать получать высокие доходы, а вот их коллеги из автомобильной отрасли должны были поумерить свои аппетиты. Однако этим репрессивные меры не ограничились: администрация Обамы заставила обе автомобильные компании объявить о банкротстве.

К ним описанные выше стандартные принципы капитализма были применены в полной мере: их акционеры потеряли все, а новыми владельцами стали держатели долговых обязательств и другие лица, предъявляющие свои права (пенсионные фонды, фонды социального страхования и органы власти, которые помогали спасать компании). Америка вступила в новый этап государственного вмешательства в экономику. Возможно, это было необходимо, но наличие двойных стандартов озадачило многих. Почему они применялись? Почему с банками обращались совсем не так, как с автомобильными компаниями?

Сказанное лишний раз доказывает, что проблема, стоящая перед страной, которая проходит через реструктуризацию, является еще более глубокой: «лейкопластырь» стоимостью в 50 млрд долл., который летом 2009 года правительство использовало для лечения кровоточащих ран, навевал сомнения в том, что эти деньги сработают должным образом, поскольку руководство компаний в основном осталось прежним (хотя главу GМ отправили в отставку); мало кто считал, что американцы, которые на протяжении четверти века проигрывали в конкурентной борьбе с японскими и европейскими автопроизводителями, вдруг вырвутся в лидеры. Если бы этот план не сработал, дефицит национального бюджета США был бы па 50 млрд долл. больше, а решение задачи реструктуризации экономики отодвинулось бы еще дальше.

Сопротивление переменам

Несмотря на то что финансовый шторм становился все более сильным, ни банкиры, ни правительство не хотели участвовать в философских дискуссиях и обсуждать, как должна выглядеть хорошая финансовая система. Банкиры стремились лишь к тому, чтобы в их систему вкачивались дополнительные деньги. И поэтому, когда началась дискуссия о возможности введения новых правил регулирования, они тут же забили тревогу. На заседании титанов бизнеса в Давосе в январе 2007 года, когда проявились первые признаки кризиса, одним из наибольших поводов для беспокойства была возожность «чрезмерной реакции». Под этим кодовым словосочетанием понималось дополнительное регулирование. Да, признавали обеспокоенные заинтересованные лица, некоторые эксцессы действительно имели место, но преподнесенный урок, как они утверждали, уже усвоен. Ведь риск — это часть капитализма. Реальная опасность, по их мнению, таилась в чрезмерном регулировании, так как оно, по их словам, задушит инновации.

Однако простого предоставления большего количества денег было недостаточно. Финансовые организации утратили доверие американского народа, и вполне заслуженно. Их «инновации» не привели к устойчивому ростуи не помогали простым американцам управлять рисками, связанными с домовладением. Напротив, они вызвали самую внушительную рецессию со времен Великой депрессии, потребовавшую проведения массированных финансовых вливаний. Предоставление банкам большего количества денег без изменения их стимулов или ограничений, в которых они работают, снова позволило бы им действовать старыми методами. И действительно, во многом все именно так и произошло.

Стратегия игроков на финансовых рынках была очевидной: пусть сторонники реальных перемен в банковском секторе говорят как можно дольше: кризис закончится до того, как будет достигнуто какое‑то соглашение, а с окончанием кризиса силы, выступавшие за проведение реформ, иссякнут20.

Перестановка мебели на тонущем «Титанике»

Самая грудная задача, всегда возникающая перед новым президентом, подбор членов своей команды. Хотя выбранные люди, как предполагается, должны пропагандировать видение президента и реализовывать его, в такой сложной сфере, как экономика, именно они на самом деле формируют его программу. Новый президент попал в затруднительное положение: следует ли ему продолжать курс прежней администрации или пойти на перемены и в кадровом составе, и в проводимой политике? Какую долю своего политического капитала следует потратить на то, чтобы преодолеть сопротивление изменениям?

В состав команды Буша входили Бен Бернанке, председатель Федеральной резервной системы, назначенный президентом в 2006 году; Тимоти Гайтнер, глава Федерального резервного банка Нью–Йорка, и Генри (Хэнк) Полсон, министр финансов.

Хотя Бен Бернанке унаследовал раздувавшийся пузырь, сам он мало что сделал для сокращения его размеров21. Это может быть объяснено тем, что Уолл–стрит наслаждалась рекордными прибылями, обеспечиваемыми этим пузырем. Его представителям не понравилось бы, если бы Бернанке принял какие‑то меры, направленные на прорыв пузыря или хотя бы на его постепенное сдувание. Даже если бы он признал, что пузырь существует, то оказался бы в затруднительном положении: если бы он начал подавать сигналы тревоги, скажем, попытался остановить хотя бы некоторые безрассудные схемы кредитования недвижимости и сложной секьюритизации, то немедленно подвергся бы обвинению в действиях, ухудшающих экономику страны; неминуемо последовали бы сравнения его с Аланом Гринспеном, «маэстро», бывшим председателем ФРС до Бернанке (все не в его пользу), поскольку считалось, что Гринспен знал (хотя с этим можно поспорить), как следует обращаться с пузырем, не нанося при этом вреда экономике!

Но были и другие причины, из‑за которых Бернанке, вполне вероятно, позволял пузырю сохраняться. Может быть, он всерьез воспринял риторические заявления Гринспена, может быть, он действительно считал, что никакого пузыря на самом деле не было, а имела место лишь небольшая рыночная рябь, может быть, он полагал, что никогда нельзя быть уверенным в наличии пузыря до тех пор, пока он не вырастет до критических размеров22. Может быть, он, как и Гринспен, верил в то, что у ФРС нет инструментов для постепенного сдувания пузыря и что будет легче исправить положение уже после того, как пузырь созреет.

Все это так, но тем не менее трудно представить, что любой серьезный экономист не стал бы беспокоиться из‑за происходящего, причем беспокоиться до такой степени, чтобы посчитать необходимым подать сигнал тревоги. В любом случае картина выглядит неприглядной: руководитель центрального банка создал пузырь, а его преемник позволил ему раздуться до неимоверных размеров.

Тим Гайтнер играл в том кабинете роль, ориентированную на более дал- госрочную перспективу. Он был заместителем Ларри Саммерса и Роберта Рубина, двух архитекторов политики Клинтона в области дерегулирования. Однако более важно другое: он был главным регулятором банков Нью–Йорка, в том числе крупнейшего из крупнейших, Citibank, с активами, которые в 2007 году составляли почти 2,36 трлн долл. Он являлся их главным регулятором с 2003 года, когда его назначили президентом Федерального резервного банка Нью–Йорка. Очевидно, что в качестве регулятора Гайтнер не видел ничего плохого в том, что делали нью–йоркские банки, несмотря на то что очень скоро им потребовались сотни миллиардов долларов правительственной помощи. Конечно, он выступал с речами, в которых предупреждал об опасности чрезмерных рисков. Но он ведь был регулятором, а не проповедником.

Третьим членом антикризисной команды Буша был Хэнк Полсон, который, как и Роберт Рубин, министр финансов в администрации Клинтона, переехал в Вашингтон после ухода с руководящей должности в Goldman Sachs. Сделав себе состояние, он решил перейти на государственную службу.

Следует специально отметить, что президент Обама, который проводил свою предвыборную кампанию на основе обещания «Изменения, в которые вы можете верить», ограничился лишь перестановкой мебели на палубе «Титаника». Представители Уолл–стрит для того, чтобы получить желаемое, воспользовались привычным для себя инструментом — инициировали распространение страхов по поводу того, что рынки могут «войти в штопор», дабы поддержать команду, которая уже продемонстрировала свою готовность предоставить банкам достаточное количество денег на выгодных для них условиях. Вместо Полсона министром финансов стал Гайтнер. Бернанке остался на своем месте: срок его пребывания на посту председателя заканчивался в начале 2010 года, но еще в августе 2009 года Обама объявил, что оставит Бернанке на второй срок, до 2014 года.

Для координации деятельности экономической команды Обама ввел в ее состав Ларри Саммерса, в прошлом заместителя Рубина, который как‑то заявил, что одним из его великих достижений на посту министра финансов, который он занимал в 1999—2001 годах, было обеспечение условий для того, чтобы операции с взрывообразно распространяемыми деривативами оставались нерегулируемыми. Обама выбрал эту команду, хотя он должен был бы знать, и ему об этом, безусловно, сообщили, насколько важно, чтобы среди его помощников были новые лица, никак не связанные ни с породившей многочисленные проблемы политикой дерегулирования, ни с проведением малоэффективных спасательных операций, которыми был отмечен 2008 год (начиная с Bear Stearns через Lehman Brothers и заканчивая АIG).

Четвертым членом команды Обамы было еще одно должностное лицо, «доставшееся ему в наследство» от Буша, Шейла Бэр, руководитель Федеральной корпорации по страхованию вкладов (FDIC). В период значительного увеличения числа случаев обращения взыскания на заложенную недвижимость, когда президент Буш не прилагал никаких усилий для исправления ситуации, она активно выступала за то, чтобы предпринять хотя бы какие‑то меры и помочь домовладельцам с реструктуризацией ипотечных кредитов. По иронии судьбы, по мере усиления чувства разочарования у некоторых членов новой команды Обамы Бэр, как складывалось впечатление, оставалась в экономической команде единственным человеком, готовым противостоять крупным банкам. Надо учесть, что многие попытки под теми или иными «убедительными» предлогами финансировать банки без получения одобрения от Конгресса делались с учетом позитивного имиджа FDIC, которая должна была защищать интересы мелких вкладчиков, а не выступать гарантом по банковским обязательствам или кредитам для оказания помощи хедж–фондам, покупающим токсичные активы банков по неоправданно высоким ценам.

Вот как по этому поводу высказалась New York Times: вопрос заключался в том, «научились ли они [члены экономической команды Обамы] чему- нибудь на своих ошибках, и если да, то чему именно». Обама подобрал в свою команду честных государственных служащих, настроенных на то, чтобы хорошо служить своей стране. В этом отношении никакой проблемы не было. Речь шла о том, как они смотрят на мир и как их будут воспринимать американцы. Нам было необходимо новое видение финансовых рынков, и для формализованного выражения этого видения и его реализации требовалось все мастерство Обамы и членов его экономической команды, проявленное в политической и экономической областях. Были ли выбранные люди, в такой степени причастные к прошлым ошибкам, подходящими кандидатурами для предложения нового видения и принятия жестких решений? Были ли они способны изучить историю и опыт других стран и извлечь из них правильные уроки? Многие из должностных лиц, на которых была возложена задача принятия важнейших решений, связанных с регулированием, уже давно имели непоколебимое мнение по всем этим вопросам. Из психологии известно, что существует явление, называемое «наращивание обязательств». Когда человек занимает какую‑то позицию, он чувствует необходимость в ее защите. Экономика в этом отношении рассматривает ситуацию совсем в другой перспективе: что прошло, то прошло. Нужно всегда смотреть вперед и оценивать, в какой мере сработала прежняя позиция, и, если она не доказала своей полезности, менять ее на другую. Однако не стоит удивляться: в этом вопросе правы психологи, а экономисты ошибаются. Активные сторонники дерегулирования были весьма заинтересованы в том, чтобы их идеи доминировали даже в том случае, когда неопровержимые доказательства свидетельствовали о правоте прямо противоположных взглядов. Теперь, когда казалось, что им придется уступить требованиям по введению регулирования, по крайней мере в некоторых случаях, возникало опасение, что эти люди будут стараться разработать новые правила регулирования такими, чтобы они были максимально близки к их прежним представлениям. Когда они заявят, что предложенные ими регулирующие положения (например, относящиеся к очень динамично распространяемым деривативам) являются «правильными»: не слишком жесткой и не слишком мягкой золотой серединой между крайними вариантами, можно ли будет с доверием относиться к таким заявлениям?

Из‑за включения в новый кабинет такого большого числа членов прежней команды возник еще один повод для беспокойства. Кризис продемонстрировал, что экономический анализ, применяемые модели и принимаемые решения были в значительной степени ошибочными. Это очевидно, хотя экономическая команда, конечно, хотела бы все это представлять совсем в другом свете. Вместо того чтобы быстро понять, что экономика оказалась перенасыщена плохими кредитами, основанными на ценовом пузыре, эта команда хотела верить, что депрессия на рынке является временным явлением и что, если они смогут всего лишь восстановить «доверие», цены на жилье вернутся к прежнему уровню, после чего в экономике все будет происходить так же, как в прошлом. Однако проведение экономической политики исходя из такой надежды было рискованным делом, таким же безрассудным, как и выдача банковских кредитов в период, предшествующий кризису. Последствия такого подхода проявят себя в течение следующих месяцев.

К тому же все сказанное было не просто отвлеченной дискуссией об экономике. Кто‑то должен был понести убытки. Кто в итоге окажется пострадавшим, американский налогоплательщик или Уолл–стрит? Когда советники Обамы, столь тесно связанные с финансовым сектором и причастные к прошлым неудачам, утверждали, что они воздействовали на банки и заставили их пойти на максимально допустимые жертвы, чтобы не нанести ущерб их способности выдавать кредиты, разве им кто‑то поверил? Будут ли американцы считать, что эти люди работают на них, а не в интересах Уолл–стрит?

Считалось, если исходить из экономических принципов (которые требуют, ч тобы фирмы сами расплачивались за последствия своих действий) и руководствоваться чувством справедливости, что банки должны понести в полном обьемс по крайней мере прямые затраты, требуемые для починки финансовом системы, и сделать это даже в том случае, если они не станут платить за весь тот ущерб, который был нанесен их действиями. Но банки заявили, что, если их заставят платить, это помешает их восстановлению. Выжившие банки утверждали, что заставлять их платить по счетам тех, кто потерпел крах, было бы «несправедливо», даже если учесть тот факт, что сами они выжили лишь благодаря своевременной помощи правительства. Администрация Обамы встала на сторону банков. При этом она заявляла, что поступила таким образом вовсе не потому что Обама хотел сделать банкам подарок, а потому, что у администрации просто не было альтернативного варианта спасения экономики. Но подозрения американцев были в полной мере обоснованы: как я показываю в последующих главах, на самом деле существовали альтернативы, при выборе которых можно было бы сохранить и укрепить финансовую систему и более эффективно способствовать возобновлению кредитования, то есть существовали альтернативные варианты, которые в конечном итоге позволили бы снизить государственный долг страны, насчитывающий сейчас сотни и сотни миллиардов долларов, и с большей вероятностью вызвали бы у людей ощущение того, что все делается честно и справедливо. Но при выборе таких альтернативных вариантов акционеры банков и держатели их долговых обязательств стали бы беднее. Поэтому для критиков пакета спасательных мер, предложенного Обамой, было неудивительно, что его команда, так тесно связанная с Уолл–стрит, не прибегла к выбору этих альтернатив.

Значительное сохранение кадрового состава прежней команды в новом кабинете также способствовало и тому, что президента стали критиковать за решения, принятые Федеральной резервной системой. Складывалось впечатление, что в период правления Буша Федеральная резервная система и Министерство финансов действовали в тандеме, и такая согласованность сохранилась и при Обаме. Никто не был точно уверен, кто в этой паре является лидером, а плавность перехода власти к новой администрации позволяет предполагать, что ничего не изменилось. Действия Полсона, бросившего AIG «спасательный круг» в виде 89 млрд долл., благодаря чему выиграл и банк Goldman Sachs, в котором он работал в прошлом, ставший крупнейшим бенефициаром, в значительной степени достойны критики. Затем размер этого спасательного «круга» почти удвоился, достигнув 180 млрд долл. (часть этих денег была предоставлена уже при Обаме). Еще более плохим был способ, выбранный для урегулирования обязательств AIG: среди самых сомнительных в комплексе проведенных операций была передача Goldman Sachs 13 млрд долл. Если страховая компания принимает решение аннулировать полис страхования от огня, выданный простому американцу, этому человеку не остается ничего другого, кроме как попытаться отыскать другую страховую фирму, готовую предоставить ему страховое покрытие. Но когда правительство приняло решение аннулировать полисы AIG, выданные Goldman Sachs, оно оплатило их так, словно застрахованный офис этого банка полностью сгорел. Никаких оснований для такой щедрости не существовало: по другим кредитным дефолтным свопам урегулирование требований по обязательствам происходило из расчета 13 центов за доллар25.

Эти и другие эпизоды вызвали обеспокоенность по поводу обоснованности и многих других решений, как тех, что были приняты, так и тех, принятия которых не произошло. Как, например, администрация могла утверждать, что банки являются слишком большими, чтобы позволить им потерпеть крах (настолько большими, что обычные принципы капитализма в их отношении оказались неприменимыми ради защиты интересов держателей их долговых обязательств и акционеров), и при этом не выступить с предложениями по их разделению на более мелкие структуры или наложению на них дополнительных ограничений с тем, чтобы они больше не могли увеличивать свои масштабы и влияние на экономику?26 Кроме того, можно было только удивляться и тому, как администрация после всех разговоров о важности реструктуризации ипотечных кредитов могла разработать столь неэффективный пакет мер. На это можно дать нелицеприятный, но очевидный ответ (более подробно обсуждаемый в главе 4): то, что следовало бы сделать, заставило бы банки зафиксировать убытки по плохим кредитам, чего они, конечно же, не хотели.

Новая версия старого конфликта

Америка уже давно испытывала подозрения к банкам, особенно крупным, что подтверждается предложениями, хотя и неоднозначными, первого секретаря Казначейства Александра Гамильтона по созданию национального банка. Для ограничения власти крупных банков в Нью–Йорке и других крупных городах были приняты регулирующие положения, регламентирующие банковскую деятельность между штатами (окончательно они были отменены при президенте Клинтоне). Мэйн–стрит зависела от банков: ей были нужны финансовые средства; в свою очередь прибыль банков обеспечивалась за счет кредитования Мэйн–стрит. Отношения между банками и Мэйн–стрит были симбиотическими, хотя стороны часто не доверяли друг другу.

Может быть, борьба между Уолл–стрит и Мэйн–стрит является карикатурой, отражающей сложные конфликты, которые возникают между различными экономическими группами. К тому же реальные конфликты интересов, которые Великая рецессия 2008 года выдвинула па первый план, действительно существуют. В нынешнем новом варианте старого конфликта между Уолл–стрит и остальной частью страны банки, образно говоря, приставили пистолет к виску американского народа: «Если вы не дадите нам больше денег, то сами от этого пострадаете». Никаких альтернатив этому нет, заявляли они. Если вы введете ограничения и запретите нам выплачивать дивиденды и бонусы или если вы будете настаивать на том, что за все произошедшее отвечают наши руководители (как это сделало правительство в случае с GM), мы никогда в будущем не сможем мобилизовать капитал. Возможно, они были правы, и исходя из этого ни один политик страны не захотел бы принимать на себя ответственность за неудачи в американской экономике. Уолл–стрит использовала страхи перед возможным экономическим крахом для быстрого извлечения огромных сумм денег, полученных от американских налогоплательщиков. При этом, как ни удивительно, Уолл–стрит еще и выдвигала претензии. Почему мы не получали больше денег? Почему эти действия правительства были названы спасательной операцией? Если бы власти могли придумать более подходящее название, что‑то вроде программ «восстановления» или «инвестирования», то тогда, может быть, оппозиция банкам была бы не настолько сильной. Ветераны, пережившие другие кризисы, знали, чего следует ожидать: накопления убытков и ожесточенных баталий по поводу того, кто должен будет их возместить.

Никто не удивился, когда Уолл–стрит поддержал поддавшийся его шантажу Буш. Однако многие надеялись, что Обама выберет более сбалансированный подход. Казалось, что он будет в большей степени руководствоваться своим сердцем, но его действия, по крайней мере в их видимой части, слишком тесным образом сочетались с интересами Уолл–стрит. Президент, который, как предполагалось, должен был объединить все группы «в одной большой палатке», сформировав с этой целью соответствующую команду, не оправдал эти ожидания и показал, на чьей он стороне, еще до своего вступления в должность.

Даже выбранный способ оценки успешности мер спасения был, как показалось, предвзятым: по мере того как последовательно опробовались разные виды оказываемой банкам помощи (часть из которых описана в главе 5), основное внимание все в большей степени уделялось реакции на эти действия представителей Уолл–стрит и тому, каким образом предпринимаемые усилия влияют на цены банковских акций. Однако преференции банкам (отражавшиеся в повышении стоимости их акций) означали, как правило, одновременное ухудшение положения налогоплательщиков. Мэйн–стрит в первую очередь требовалось восстановление механизма кредитования, по в процессе реанимации банков для решения этой задачи почти ничего не делалось.

Из‑за своей политической нечувствительности (выражавшейся в выплате миллиардных бонусов и дивидендов в тот момент, когда американские налогоплательщики вынуждены были затянуть пояса для оказания финансовой помощи банкам ради, как они наивно полагали, восстановления кредитования) Уолл–стрит сделала задачу Обамы по достижению национального примирения еще более трудной27.

Когда в феврале 2009 года скандал с бонусами достиг кульминации, Обаме пришлось высказать свое мнение по этому поводу. Но, критикуя бонусы, он попал в тиски: поддержка, получаемая им с Уолл–стрит, быстро исчезла, и при этом его команда по–прежнему не имела доверия Мэйн–стрит.

Эти ошибки придали соответствующую окраску политическому ландшафту и, вполне вероятно, повлияли на политические ограничения, с которыми столкнулась администрация Обамы, когда он попытался реанимировать банки, стабилизировать ипотечный рынок и стимулировать экономику. Инвесторы не торопились участвовать в некоторых программах, спонсируемых государством, так как опасались, что, если они получат ту прибыль, на которую рассчитывали, Конгресс может изменить правила игры и изымет их доходы, введет штрафные санкции или установит новые ограничения. Хотя нельзя было сказать, сколько денег в итоге потребуется банкам, растущая непопулярность правительственной помощи банковским структурам означала, что, если потребуется выделение дополнительных ресурсов, получить их от Конгресса будет очень трудно.

Такое положение дел заставило власти выбрать стратегию, предусматривающую повышение сложности применяемых схем и отсутствие прозрачности. Хотя считается, что все государственные расходы должны получать одобрение Конгресса, обычной практикой стали различные уловки, проводимые через ФРС и Федеральную корпорацию по страхованию вкладов, позволявшие выделять средства без того контроля, на наличие которого рассчитывали американцы, считавшие его неотъемлемой частью демократических правил28. ФРС утверждала, что закон о свободе информации не распространяется на указанные действия, по крайней мере на их ключевые аспекты. Однако информационное агентство Bloomberg, специализирующееся на финансовых новостях, подвергло сомнению это утверждение. В августе 2009 года один из американских окружных судов вынес решение против Федеральной резервной системы. Но даже после этого ФРС отказалась признать, что степень прозрачности ее действий не соответствует той, которая в условиях нашей демократии ожидается от государственных учреждений, и подала апелляцию на решение суда24.

Банки оказались в затруднительном положении, поскольку слишком большое количество операций стало выводиться за рамки установленной отчетности в попытке ввести в заблуждение инвесторов и регулирующие органы. Затем финансовые мудрецы пришли на помощь администрации, чтобы применить накопленный в этой области опыт, возможно, в попытке обмануть налогоплательщиков и избирателей30.

Экономические перспективы

Спустя девять месяцев с начала президентства Обамы пока не ясно, принесет ли плоды та игра, в которую он втянулся. За это время экономика, возможно, и была отключена от системы жизнеобеспечения, но от края пропасти она отошла. Лучшее, что можно сказать о нынешней экономике, это то, что к осени 2009 года ее свободное падение, кажется, подошло к концу, хотя конца спада еще не было видно. Но прекращение свободного падения — это не то же самое, что возвращение к нормальной жизни.

К осени 2009 года экономика демонстрировала несколько месяцев активного роста, чему способствовало пополнение очень истощенных к этому времени запасов31. Но даже этот рост лишь в незначительной степени закрыл разрыв между фактическим и потенциальным объемом производства в стране. Он вовсе не означал, что глобальная или американская экономика восстановится в ближайшее время. Более того, большинство аналитиков, занимающихся прогнозами, отметили замедление роста в конце 2009 и в 2010 году и считают, что в 2011 году страна столкнется с новыми проблемами.

Возобновление экономического роста означало, что в техническом смысле рецессия закончилась. Экономисты понимают под рецессией наличие отрицательных темпов роста в течение двух и более кварталов, и поэтому, когда рост оказывается положительным, независимо от того, насколько незначительными являются его темпы, они заявляют о конце рецессии. Но в понимании простых людей экономика все еще находится в состоянии рецессии, если уровень безработицы остается достаточно высоким и тем более если он растет. С точки зрения производителей, экономика пребывает в рецессии до тех пор, пока у них есть избыточные производственные мощности, поскольку это означает, что экономика работает не в полную силу. И пока имеются избыточные мощности, никаких инвестиций не будет.

Когда эта книга готовилась к печати, перспективы возвращения экономики к производству на уровне его потенциальных возможностей даже в перспективе одного–двух лет не были ясны. Если исходить из фундаментальных экономических принципов и не принимать желаемое за действительное, можно предположить, что до возвращения показателя безработицы к нормальному уровню еще далеко. Поэтому движение с нижней точки в сторону нормализации и еще не привело к тому состоянию, в котором должна пребывать экономика. Более того, существует вероятность того, что ситуация будет развиваться по японскому сценарию, то есть восстановление полной занятости будет происходить в течение очень длительного времени. (Вполне вероятно, рост Америки будет более динамичным, чем это наблюдалось в Японии в период долгого застоя, и произойдет это просто потому, что численность рабочей силы Японии остается одинаковой, в то время как в Америке она растет на 1 % в год. Но мы не должны допустить, чтобы это различие ввело нас в заблуждение.) Скорее всего, на этом пути нас могут ожидать крутые повороты, вызванные возможными шоковыми явлениями в экономике: внезапным крахом еще одного финансового учреждения, возникновением проблем в сфере коммерческой недвижимости или даже просто последствиями прекращения в 2011 году действия пакета стимулирующих мер. Как я объясню позже, чтобы довести уровень безработицы до нормального уровня, требуется устойчивый рост, превышающий 3%, но ничего подобного на горизонте пока не просматривается.

Вполне естественно, что и администрация, и те, кому выгоден рост стоимости ценных бумаг, стараются распространять чувство оптимизма. Восстановление доверия приведет, надо надеяться, к стимулированию потребления и росту инвестиций и, может быть, даже к восстановлению цен на недвижимость. Если это произойдет, Великая рецессия 2008 года быстро уйдет в историю и станет чем‑то вроде плохого сна, воспоминания о котором будут быстро ослабевать.

Восстановление котировок акций, их подъем со «дна», до которого они опустились, часто воспринимается как барометр, показывающий степень восстановления экономического здоровья в целом. К сожалению, рост цен на фондовом рынке не обязательно означает, что все на самом деле хорошо. Цены на этом рынке могут расти потому, что ФРС наводняет мир ликвидностью, а процентные ставки остаются низкими, из‑за чего акции выглядят гораздо привлекательнее облигаций. Можно надеяться, что обеспечиваемый ФРС поток ликвидности в конечном счете приведет к увеличению кредитования бизнеса, но результат этих действий может быть и другим: рост цен отдельных активов, или раздувание пузыря на фондовом рынке. Рост цен на фондовом рынке может свидетельствовать об успехе политики сокращения корпоративных расходов, достигнутого за счет снижения числа работников и заработной платы. Если это так, то мы вскоре можем столкнуться с новой проблемой. Если доходы работников остаются низкими, низким будет и потребление, на долю которого приходится 70% ВВП.

Как я уже отмечал ранее, наблюдаемый в настоящее время спад по своей природе сложное явление: финансовый кризис наложился на экономический, и к тому же оба они влияют друг на друга. Недавние рецессии были незначительными и вызывали лишь временные отклонения от обычного состояния дел. Большинство из них, казалось, происходило из‑за того, что ФРС слишком сильно нажимала на педаль тормоза. Иногда такое впечатление создавалось только из‑за того, что до этого правительство слишком резко давило на педаль газа32.

Восстановление в тех случаях было легким: ФРС признавала свою ошибку, снимала ногу с тормоза и переносила ее на педаль газа, после чего рост возобновлялся. Другие рецессии были вызваны накоплением чрезмерных запасов. Как только в этой области осуществлялись необходимые корректировки, что происходило, как правило, в течение года, рост снова возобновлялся. Великая депрессия в этом отношении была другой — рухнула финансовая система. Опыт, полученный в ходе других рецессий, связанных с финансовыми кризисами, показал, что при таких обстоятельствах восстановление проходит гораздо труднее и занимает куда больше времени.

Мы должны радоваться, что банки, которые в какой‑то момент оказались на грани банкротства, теперь, возможно, находятся не так близко к краю пропасти. Но, несмотря на появление некоторых признаков восстановления финансовых рынков и улучшение балансовых отчетов банков, на горизонте остается еще много грозовых облаков. В частности, на финансовых рынках возможны проблемы, связанные с коллапсом в сфере коммерческой недвижимости, сохраняющимися трудностями в секторе жилой недвижимости и с долгами по кредитным картам. Постоянно высокий уровень безработицы порождает новые проблемы, связанные с ипотечными и карточными кредитами. Новые правила, позволяющие банкам учитывать в своих отчетах по номинальной стоимости заложенное имущество, которое на самом деле стоит дешевле, не позволяет объективно судить о здоровье банковской системы. Выплаты по плохим кредитам могут быть перенесены на более поздний срок, что лишь откладывает час расплаты. Значительная часть кредитов на коммерческую недвижимость была секьюритизирована, и в ближайшие несколько лет выплаты по ним должны быть перенесены на более долгий срок. Создаются условия для еще одной волны банкротств и обращений взыскания на заложенную недвижимость. И рынок коммерческой, и рынок жилой недвижимости искусственно поддерживались при помощи обычных мер, предпринятых ФРС, снизившей долгосрочные процентные ставки. Что произойдет, когда Федеральная резервная система откажется от применения чрезвычайных мер на финансовых рынках? И что случится, если ФРС не станет от них отказываться, как обещала, из‑за рисков, связанных с прекращением такой поддержки?

Но даже если бы финансовая система в полной мере восстановилась до уровня совершенного состояния, в реальном секторе экономики и в этом случае оставались бы нерешенные проблемы. Если проанализировать каждый из компонентов совокупного спроса, станет ясно, что оснований для оптимизма мало. Даже если банки полностью восстановятся, они не захотят заниматься кредитованием так же безрассудно, как они это делали в прошлом, а если они и решат кредитовать, большинство американцев не захочет брать эти кредиты. Банки усвоили урок, за который дорого заплатили: они, несомненно, будут больше экономить, вероятно, значительно больше, чем в прошлом, когда они раздавали деньги направо и налево. Даже если бы никакой неопределенности, связанной с ростом безработицы, не было, богатство многих американцев значительно сократилось, так как его главным составляющим активом является жилая недвижимость. Поэтому даже те домохозяйства, чье жилье к настоящему времени не обесценилось полностью, понимают, что его цена значительно уменьшилась и не сможет восстановиться в течение ряда лет, если это вообще когда‑нибудь произойдет.

При рассмотрении состояния дел с другого ракурса видно, что процесс сокращения доли заемных средств, то есть укорачивания кредитного плеча, например снижения ненормально высокого уровня задолженности домашних хозяйств, который в 1,3 раза превышал уровень располагаемого дохода, требует более активного, чем обычно, сбережения, что означает снижение уровня расходов домохозяйств.

Быстрое восстановление других элементов совокупного спроса также представляется проблематичным. При наличии столь большого числа стран, также сталкивающихся с экономическими проблемами, Соединенные Штаты не могут рассчитывать на экспортный бум. Конечно, как я уже отмечал, весь мир не может обеспечивать свой путь к росту за счет экспорта. Во время Великой депрессии страны пытались защитить себя за счет своих соседей. Такой вариант получил название политики «разорения соседа» и включал в себя такие меры, как протекционизм (повышение таможенных тарифов и установление других торговых барьеров) и конкурентная девальвация (удешевление стоимости своей валюты, благодаря чему свой экспорт становится более дешевым, а импорт менее привлекательным). Вероятность того, что эти приемы сработают и в наши дни, не выше, чем в прошлом; более того, их применение может вызывать ответную реакцию и приводить вовсе не к тем результатам, на которые эта политика была рассчитана.

Экономический рост в Китае является высоким, но потребление в этой стране по–прежнему настолько ниже американского уровня, что рост расходов Китая не может компенсировать сокращение затрат в Соединенных Штатах, к тому же лишь небольшая часть увеличения расходов Китая проявит себя в виде какого‑то роста американского экспорта. Если учесть, насколько сильно мировой кризис затронул многие страны развивающегося мира, понятно, что те государства, которые продолжат откладывать резервы значительные суммы, будут способствовать ослаблению глобального спроса.

Без серьезного восстановления потребления или экспорта трудно понять, как можно восстановить инвестиции, по крайней мере до тех пор, пока в экономике не исчезнут избыточные мощности или не произойдет их устаревание. В то же время предстоящее прекращение стимулирующих расходов и сокращение государственных и муниципальных затрат из‑за нехватки налоговых поступлений окажет, скорее всего, дополнительное давление на американскую экономику, что приведет к ухудшению ситуации.

До наступления кризиса американскую и в значительной степени мировую экономику поддерживал кураж потребления, финансируемый в первую очередь за счет займов и поддерживаемый пузырем на рынке недвижимости. Простые граждане могли жить не по средствам, считая, что цены на недвижимость будут расти всегда. Сейчас никто так уже не думает. Модели, на которой был основан американский рост, пришел конец, и на горизонте нет ничего, что могло бы ее заменить.

Словом, возникло ощущение того, что экономика отошла от края пропасти, к которой, как казалось, она приблизилась осенью 2008 года, но никто не станет утверждать, что она вернулась к здоровому состоянию. Рост задолженности поставил под угрозу выполнение других программ президента Обамы. Гнев, который вызвала правительственная помощь банкам, распространился и в других направлениях. Несмотря на то что банки прибегли к жесткой политике в отношении кредитования, их руководители получали почти рекордные по размеру бонусы (по результатам исследования, проведенного в начале ноября 2009 года, было высказано предположение, что типичный трейдер получит за тот год щедрый доход, в размере 930 тыс. долл.)33. Не было причин для недовольства и у акционеров банков, поскольку рыночная стоимость их акций возросла. За это время Обама понял, что угодить всем он не может и не сможет. Но сумел ли он удовлетворить интересы именно тех людей, в интересах которых он должен был действовать в первую очередь?

То, что можно было бы рассматривать как стратегию с низким уровнем риска, предусматривающую вариант ситуационного продвижения и избегания конфликтов, на самом деле оказалось очень рискованным предприятием, как в экономическом, так и в политическом смысле: доверие к правительству висело на волоске, конфликты между крупными банками и остальной частью страны становились все более серьезными, экономика сталкивалась с риском более медленного восстановления, а явные и тайные дорогостоящие спасательные операции ставили под угрозу финансовое положение правительства и выполнение других его программ, столь необходимых для будущего нации.

Обама мог бы прибегнуть к альтернативным действиям. Впрочем, он может сделать это и сейчас, так как множество других вариантов по–прежнему доступно для применения, хотя уже принятые решения существенно ограничивают их круг. В следующих четырех главах я покажу, каким образом правительство занималось стимулированием экономики (глава 3), как оно помогало спасать домовладельцев или отказывалось это делать (глава 4) и как оно пыталось возродить финансовую систему и повторно ее регулировать (главы 5 и 6). Меня беспокоит не только то, что из‑за уже принятых решений экономический спад будет гораздо более продолжительным и глубоким, чем это было неизбежно, но и то, что мы выйдем из кризиса с гораздо большим размером долга, а также с финансовой системой, которая будет менее конкурентоспособной, менее эффективной и более уязвимой перед новым кризисом, и с экономикой, менее готовой к решению задач нынешнего столетия.

Глава 3. Ответ с изъяном

Когда Барак Обама и его советники в январе 2009 года пришли к власти, они столкнулись с кризисом беспрецедентных масштабов. К счастью, они признали, что не смогут добиться восстановления банковской системы до нормального состояния, если не займутся и реальным сектором экономики. Они должны были вдохнуть в него жизнь и остановить поток обращений взыскания на заложенную недвижимость. В Америке столь глубокого кризиса не было уже три четверти века. Однако в некоторых других странах кризисы стали обыденным явлением. Зарубежный опыт нес в себе большой объем информации о том, как следует действовать при возникновении экономических кризисов, в том числе и тех, которые возникали из‑за лопнувшего пузыря на рынке недвижимости. При разработке пакета мер, которые могли бы стимулировать экономику в краткосрочной перспективе и укрепить ее в будущем, команда Обамы имела возможность вооружиться теоретическими разработками и эмпирическими данными, а также руководствоваться здравым смыслом. Но политика не всегда проводится на основе аналитических исследований.

Самая важная идея о том, как справиться с последствиями кризиса, была проста: кризис не уничтожает активы экономики. Банки могут обанкротиться. Многие фирмы и домохозяйства могут обанкротиться. Но реальные активы во многом остаются теми же, что и до кризиса: здания остаются зданиями, заводы — заводами, люди — людьми, то есть человеческий, физический и природный капитал никуда не пропадает. А вот доверие и уверенность в кризисные периоды ослабевают, институциональная ткань общества становится более тонкой и непрочной. Рыночную экономику лихорадит по причине того, что банки и компании приближаются к состоянию банкротства, а в некоторых случаях и переходят критическую грань. Все это сопровождается увеличением количества исков, связанных с собственностью, поскольку далеко не всегда ясно, кто именно владеет конкретными активами и контролирует их, например, в случае перехода права собственности в процессе банкротства от акционеров к кредиторам. В преддверии кризиса ресурсы тратятся неэффективно: например, предпочтение отдается инвестициям в строительство домов, а не в проекты, способные принести большую отдачу. Но в конце концов пузырь прорывается, и ключевым вопросом становится следующий: как использовать ресурсы в новых условиях? Этот вопрос обычно возникает уже после того, как большая часть убытков понесена, когда ресурсы уже были потрачены неэффективно, а уровень безработицы резко возрос. Возникает угроза очень серьезного сбоя, избежать которого можно, если прибегнуть к правильным мерам. Однако удивляет и даже поражает, насколько редко предпринимаемые в кризисных ситуациях шаги оказываются верными. По этой причине к убыткам, понесенным в период раздувания пузыря, добавляются потери, возникшие уже после его взрыва.

В период этой депрессии между консерваторами в области финансов, стремившимися обуздать бюджетный дефицит, и кейнсианцами, считавшими, что ради стимулирования экономики правительство должно пойти на увеличение дефицита, шли яростные дебаты. В 2008 и 2009 годах, когда все вдруг стали верными кейнсианцами (на тот момент), полемика велась уже по поводу того, какой именно должна быть реакция правительства на кризис. К тому времени, когда Обама вступил в должность президента, нисходящая динамика экономических показателей была выражена настолько сильно, что уже нельзя было сделать ничего, что могло бы незамедлительно развернуть их в обратную сторону. Однако разработка стимулирующих мер и определение их масштабов, несомненно, повлияли бы на то, насколько быстро удалось бы стабилизировать ситуацию. Но, к сожалению, администрация Обамы не предложила четкого плана действий. В значительной мере заботы по разработке экономических стимулов и степени их применения были переложены на плечи Конгресса. То, что получилось на выходе, далеко не в полной мере соответствует тому, в чем нуждается экономика.

Хорошо продуманная программа по стимулированию экономики должна соответствовать семи принципам.

1. Она должна быть разработана быстро. Медлительность президента Джорджа Буша при решении этой задачи привела к дорогостоящим последствиям. Для того чтобы предпринимаемые меры начали приносить отдачу, требуется несколько месяцев. Поэтому крайне важно, чтобы экономика быстро получила деньги.

2. Она должна быть эффективной. Эффективность означает большую отдачу «на каждый бакс»: каждый потраченный доллар должен привести к значительному увеличению занятости и объему производства. Величина, на которую увеличивается национальный доход в расчете на каждый потраченный доллар, называется мультипликатором. При стандартном кейн- сианском анализе доллар государственных расходов приводит к более высокому росту этого дохода, чем доллар, потраченный в производственном секторе. Если правительство потратит деньги на строительный проект, то участвующие в нем работники потратят свои зарплаты на покупку нужных им товаров и услуг, а те, у кого они их приобретут, также на что‑нибудь потратят полученные от этих работников деньги. Каждое звено этой цепочки способствует повышению национального дохода, в результате чего общее увеличение национального дохода значительно превосходит первоначальную сумму, израсходованную правительством.

В среднем для краткосрочного периода значение мультипликатора в экономике США составляет около 1,5'. Другими словами, если правительство потратит миллиард долларов, ВВП в течение года увеличится на 1,5 млрд долл. Значение мультипликатора для длительного периода более высокое: некоторые преимущества сегодняшних расходов проявят себя лишь в следующем году или даже через год; поскольку текущий кризис, вероятно, будет долгосрочным, политикам следует позаботиться о преимуществах, которые будут получены лишь через два или три года.

Мультипликатор имеет указанное значение не для любых расходов: для затрат на оплату счетов иностранных подрядчиков, работающих в Ираке, мультипликатор ниже, так как большая часть потребления в счет полученных от правительства денег осуществляется за пределами Соединенных Штатов; то же самое происходит при снижении налогов на богатых, то есть тех людей, которые сберегают большую часть того, что они получают. А вот при повышении пособия по безработице значение мультипликатора оказывается выше, поскольку получающая эти деньги категория граждан тратит их практически полностью2.

3. Она должна быть направлена на решение долгосрочных проблем страны. На данный момент долгосрочные перспективы страны видятся мрачными и неопределенными, чему способствует целый ряд факторов, в том числе слабый показатель сбережения, огромный торговый дефицит, долгосрочные финансовые проблемы в области социального обеспечения и других социальных программ, ухудшающаяся инфраструктура, а также глобальное потепление. Стимулы будут эффективными, если они будут ориентированы на решение этих проблем или, по крайней мере, на недопущение их усиления

4. Она должна быть сфокусирована на инвестициях. Применение стимулирующего пакета неизбежно приведет к увеличению бюджетного дефицита, однако пассивы страны отражают лишь одну сторону баланса — показывают, какова ее задолженность. Но в равной степени важны и активы. Если стимулирующие деньги вкладываются в активы, которые в долгосрочной перспективе приводят к увеличению производительности, государство в результате действия таких стимулов в конечном счете окажется в выигрыше, даже если дефицит бюджета возрастет в краткосрочной перспективе. Повышенное внимание к улучшению баланса особенно важно сегодня, когда США занимают так много денег за рубежом. Если страна стимулирует свою экономику через финансирование за счет заимствований, ее стандарты потребления в будущем снизятся; это произойдет, когда настанет время выплачивать долги или хотя бы проценты по ним. Если же страна стимулирует экономику через инвестиции, объем продукции в будущем увеличится, если, конечно, инвестиции будут направлены в правильное русло, то есть их отдача окажется больше общей суммы затрат. Такие инвестиции не только повышают сегодняшний уровень жизни, но и способствуют повышению жизненных стандартов следующего поколения.

5. Она должна быть справедливой. Средний класс американцев в последние годы живет намного хуже по сравнению с теми, кто занимают верхнюю часть общественной пирамиды1. Об этом следует помнить при разработке любого стимула. От налоговых льгот, которые в 2001 и 2003 годах были введены Джорджем Бушем, выиграли прежде всего богатые, что противоречило принципу справедливости.

6. Она должна быть направлена на устранение краткосрочных трудностей, возникших в результате кризиса. В период экономического спада отдельным штатам часто не хватает денег, из‑за чего они начинают сокращать число рабочих мест. Безработные остаются без медицинского страхования. Люди, пытающиеся осуществлять свои выплаты по кредиту, могут оказаться в тяжелом положении, особенно если они потеряли работу или кто‑то в их семье заболел. Хорошо продуманный стимул должен, насколько это возможно, учитывать подобные обстоятельства.

7. Она должна быть нацелена на сектора, где произошло сокращение числа рабочих мест. Если сокращение числа рабочих мест является, скорее всего, длительным процессом, стимул должен быть ориентирован на переподготовку работников, чтобы сформировать у них навыки, необходимые для будущей работы.

Иногда перечисленные цели вступают друг с другом в конфликт, а иногда они дополняют друг друга. Значительная часть расходов, предназначенных для устранения краткосрочных трудностей, очень эффективна: мультипликатор в этом случае большой, но никаких активов при этом не создается. Выделение средств на оказание помощи автомобильным компаниям может показаться выбрасыванием денег на ветер, даже если эта мера приводит к временному сохранению рабочих мест. Инвестирование в строительство дорог может способствовать глобальному потеплению, одной из наиболее важных долгосрочных проблем в мире; в этом отношении было бы гораздо правильнее потратить деньги на разработку современной высокоскоростной системы общественного транспорта. Выделение средств на оказание помощи банкам, когда в ответ те не предоставляют ничего, приводит к тому, что деньги попадают в руки самых богатых американцев, и в этом случае значение мультипликатора близко к нулю.

К наиболее эффективным стимулам относятся автоматические стабилизаторы, под которыми понимаются расходы, автоматически увеличиваемые при ухудшении состояния экономики, потому что они «титруют» уровень необходимых экономике затрат. К их числу относятся, например, автоматическое увеличение пособия по безработице при возрастании уровня безработицы. Если экономика восстанавливается быстрее, чем ожидалось, расходы на выплату пособий по безработице автоматически сокращаются.

Что было сделано и что следовало сделать

Перечисленные выше принципы выступают в качестве важного руководства при определении масштабов стимулирующих мер и общего подхода к их разработке. Несколько стран, в частности Австралия, создали стимулы в соответствии с этими принципами; спад в этих странах оказался умеренным, а Австралия стала первой из промышленно развитых стран, в которых возобновился рост.

В итоге стимулы администрации Обамы привели к значительному изменению ситуации, но эти изменения должны были быть более масштабными, а сами стимулы — лучше проработанными. Они оказались слишком слабыми, слишком большая их часть (около трети) пошла на снижение налогов, слишком мало было выделено на оказание помощи штатам, органам местного самоуправления и другим пострадавшим в результате кризиса, а инвестиционная программа могла бы быть более эффективной.

Масштаб

Пакет стимулов объемом почти в 800 млрд долл. на первый взгляд выглядел очень крупным. Планировалось, что он будет израсходован в течение более чем двух лет. Для экономики, размер которой составляет 14 трлн долл., объем помощи составлял менее 3% годового ВВП. Примерно четвертая часть этих денег выделялась на первый год, но 200 млрд долл. едва хватило для финансирования потребностей на уровне регионов (штатов) и местных органов управления. Словом, если учесть сократившиеся поступления в бюджеты штатов, то в 2009 году от возросшего федерального пакета «стимулов» почти ничего не осталось.

Эту неадекватность подчеркивают и цифры, приводимые самой администрацией. Президент и его советники заявляли, что реализация пакета стимулирующих мер приведет к созданию 3,6 млн новых рабочих мест или поможет не допустить сокращения такого же числа имевшихся рабочих мест5. (Им было известно, что за планируемый двухлетний период действия стимулирующих мер, вполне вероятно, никакого чистого прироста числа рабочих мест не произойдет.) Но заявленные 3,6 млн следует рассматривать в правильной перспективе. В любой нормальный год общая численность работоспособных граждан возрастает на 1,5 млн человек, которым экономика предоставляет рабочие места. За период с начала рецессии, с декабря 2007–го, по октябрь 2009 года экономика потеряла 8 млн рабочих мест6. Если приплюсовать сюда количество появившихся за это время новых работников, мы получим, что к осени 2009 года дефицит рабочих мест, то есть количество рабочих мест, которые необходимо создать для восстановления экономики до уровня полной занятости, выросло до более чем 12 млн.

В экономике, чтобы оставаться на месте, нужно бежать. Конечно, следует понимать, насколько трудной является задача достижения полной занятости. Если численность рабочей силы растет нормальными темпами и производительность повышается с обычной скоростью, то есть на 2—3% в год, для того чтобы уровень безработицы не рос, ВВП должен увеличиваться на 3—4% в год. Для сокращения безработицы с уровня, на который она вышла в 2009 году, экономике надо расти еще быстрее. Однако «консенсус–прогнозы», то есть согласованные прогнозы, отражающие не самые оптимистичные и не самые пессимистичные мнения экономистов, показали, что совокупный рост в 2009 и 2010 годах с учетом применения стимулирующих мер составит менее 1,5%8, а это говорит о том, что отставание от необходимых для восстановления показателей будет значительным.

Однако более глубокий анализ приводит к выявлению еще более мрачной картины. Цифры, которыми оперируют правительство и средства массовой информации, являются скорректированными «с учетом сезонных колебаний». То есть в них принят во внимание тот факт, что обычно нович ки на рынке труда появляются в июне и июле, когда школьники заканчивают свое обучение, а также то, что на Рождество объемы продаж возрастают. Однако в периоды экономических спадов такие «сезонные» корректировки могут искажать реальную ситуацию. Они работают в «нормальных» экономических условиях, но рецессия является аномальным событием. Поэтому, когда правительство сообщило, что за период с июня по август общее число рабочих мест сократилось примерно на 492 тыс., раздался коллективный вздох облегчения: многие решили, что темпы сокращения числа рабочих мест замедлились. Но реальность была совсем иной: в действительности число сократившихся рабочих мест было в три раза больше — 1,622 млн. Именно таким было бы число вновь созданных рабочих мест, если бы экономика вернулась к «нормальному» состоянию. За два месяца экономика лишилась около половины тех рабочих мест, которые по программе Обамы предполагалось создать более чем за два года. Программа по стимулированию экономики, даже если бы она действительно была такой успешной, как об этом заявляла администрация Обамы, до конца 2011 года не смогла бы даже приблизиться к состоянию полной занятости.

Конечно, те, кто пытается управлять ожиданиями людей и сохранять в обществе оптимистический настрой, говорят о наличии временного «лага» между увеличением числа рабочих мест и экономическим ростом. Число рабочих мест, признают они, будет восстанавливаться медленно. Приведенные расчеты показывают, насколько трудно создать достаточное количество рабочих мест даже без указанного лага. А если он существует, а почти наверняка так оно и есть, поскольку работодатели не будут торопиться нанимать большее число работников, пока не убедятся в том, что восстановление экономики является реальностью, ситуация может еще более ухудшиться.

Фактически даже «разрекламированный» уровень безработицы (в октябре 2009 года он составил всего лишь 10,2%) скрывает истинное положение дел на рынке труда. Я уже отмечал выше, что официальный уровень безработицы не учитывает миллионы людей, которые вышли из числа ищущих работу, поскольку оказались слишком удручены и разочарованы, чтобы продолжать поиски (а если работник не ищет работу, он не считается безработным, хотя совершенно очевидно, что его нельзя отнести к категории занятых), и миллионы людей, которые были вынуждены согласиться на неполный рабочий день, потому что не смогли получить работу, обеспечивающую им полную занятость. Более широкий показатель безработицы, включающий «добровольно–принудительно» согласившихся на неполный рабочий день и тех, кто отчаялся найти работу, показывает рост с 10,8% до кризиса (август 2008 года) до 17,5% в октябре 2009 года, что является для этого показателя историческим максимумом. Доля населения в трудоспособном возрасте, имевшего в тот период постоянную работу, составляла 58,5%, то ест ь была самой низкой с 1947 года.

Конечно, это «средние» цифры. В некоторых штатах показатели были не столь плохими, но в других они были гораздо хуже. К октябрю 2009 года официальный уровень безработицы в Мичигане достиг 15,1%, но более широкий показатель равнялся 20,9%, то есть более одного из каждых пяти жителей этого штата не могли найти постоянную работу. В Калифорнии более широкий показатель составляет почти 20%. Уровень безработицы10 среди подростков вырос до рекордных 27,6%, а среди афроамериканцев — до 15,7%.

Была и еще одна причина, объясняющая, почему уровень безработицы является заниженным и не показывает, насколько плохо реальное положение дел. Многие из безработных решили перейти в категорию инвалидов, гак в этом случае выплаты являются более высокими и предоставляются в течение более продолжительного времени. За первые восемь месяцев 2009 года число заявок от людей, которые хотели пройти первичное освидетельствование, увеличилось на 23%, хотя никакой волны заболеваний Америку в этот период не охватывало. В 2008 году выплаты по инвалидности достигли рекордных 106 млрд долл., что составило 4% от общей суммы расходов бюджета. В Управлении социального обеспечения считают, что к концу 2011 года число заявок на признание инвалидности из‑за рецессии возрастет еще на миллион с лишним, из которых примерно 500 тыс. будут удовлетворены. Причем большая часть этих людей останется в категории инвалидов на протяжении всей оставшейся жизни".

После того как продолжительность спада превысила полтора года, число длительно безработных (тех, кто не имеет работы на протяжении более чем 6 месяцев) достигло уровня, невиданного со времен Великой депрессии. Средний период безработицы составлял около полугода (24,9 недели)12.

Впрочем, некоторые специалисты, анализировавшие уровень безработицы, отметили, что положение дел не было пока таким же плохим, как при рецессии в период президентства Рейгана, в 1981 — 1982 годах, когда доля безработных достигла 10,8% и была гораздо ниже, чем во времена Великой депрессии. Но такие сравнения следует воспринимать скептически. Структура экономики за прошедшее время сильно изменилась, поскольку в ней все меньшую долю занимает производство (если в 1980 году на него приходилось 20% экономики, то в настоящее время оно составляет 11,5%) и все большую — услуги. В тот взятый для сравнения период гораздо меньше людей были заняты неполный рабочий день. Кроме того, в значительной степени изменилась и структура рабочей силы. Доля безработных, как правило, выше среди молодых людей, и в 1980–х годах многие представители именно этой возрастной группы оказались без работы. Поправка на эти демографические особенности добавляет к нынешнему уровню безработицы 1 % или даже больше.

Отсутствие рабочих мест привело к возрастанию тревоги в обществе: даже те, кто имел работу, были обеспокоены тем, что могут получить уведомление об увольнении. Они знали, что, если это произойдет, получить другую работу им будет практически невозможно. К середине 2009 года на каждое вакантное рабочее место приходилось по шесть безработных — рекордное значение, в два раза превысившее аналогичный показатель, достигнутый на пике предыдущего спада14. Сократилась рабочая неделя — до тридцати трех часов, — самая короткая продолжительность с начала наблюдений (с 1964 года)15. К тому же вялый рынок труда оказывал давление на величину заработной платы, что приводило к ее снижению.

Повышению тревоги способствовал и коллапс на рынке жилья, наложившийся на вялость рынка труда. Рынок труда США — один из самых динамичных в мире. Он является одной из мощных опор экономики страны и гарантирует, что работники используются наиболее эффективным образом. Однако проявлению этого динамизма в настоящее время мешают несколько серьезных препятствий. Во–первых, традиционно, люди, которые теряют свои рабочие места, готовы переезжать за тысячи километров на новое место, если могут найти там работу. Для большинства американцев самым важным активом является их дом, но даже для тех, чей дом сейчас еще чего‑то стоит (то есть его цена все еще выше залоговой стоимости), величина потерь от падения цен на недвижимость оказалась настолько значительной, что многие из них после продажи дома не могут получить деньги, достаточные для уплаты первого взноса, равного 20% стоимости нового дома примерно такого же размера. Из‑за этого их возможности по переезду на новое место жительства существенно сократились. Люди, у которых есть работа, не хотят переезжать даже ради получения лучшей работы. Те, кто остался без работы, вполне вероятно, будут оставаться в таком положении дольше, чем обычно: переезд в нынешних условиях является еще менее привлекательным вариантом.

Кроме того, многие пожилые американцы сталкиваются с другой проблемой, также влияющей на уровень безработицы. Большинство пенсионных программ в прошлом относилось к категории так называемых пенсионных планов с фиксированными выплатами. В соответствии с условиями этих накопительных пенсионных программ люди заранее знали, сколько они будут получать после выхода на пенсию. Однако в последние 20 лет все чаще стали применяться «системы фиксированных взносов в пенсионный фонд», которые предусматривали, что работодатель вносит на счета своих работников определенные суммы. Эти деньги затем инвестируются на рынке, причем значительная их часть вкладывалась в фондовые активы16. Коллапс фондового рынка, дополненный крахом на рынке жилья, привел к тому, что многим американцам пришлось пересмотреть свои планы, связанные с пенсией, и продолжать работать17. Но чем больше людей продолжало работать в пенсионном возрасте, тем меньше будет появляться новых вакансий, и так будет происходить до тех пор, пока не начнут организовываться новые рабочие места.