Крутое пике. Америка и новый экономический порядок после глобального кризиса

Теперь многие банкиры винят правительство и кусают ту руку, которая их кормила, то есть демонстрируют, как это может показаться, возмутительную неблагодарность по отношению к тем, кто фактически спас их от смерти. Они обвиняют власти в том, что те в свое время не остановили их. Другими словами, ведут себя как ребенок, укравший в магазине конфеты, а затем возмущающийся тем, что владелец магазина или полицейский смотрел в другую сторону, из‑за чего у юного нарушителя и возникла мысль о том, что его проступок сойдет ему с рук. На самом деле этот аргумент еще более лицемерен, поскольку финансовые рынки, если продолжить аналогию, заплатили полицейским, чтобы те отвернулись. Они успешно отбили все попытки регулирования сделок с деривативами и ограничения хищнического кредитования. В итоге их победа над Америкой была полной. И каждый выигрыш в этом процессе приносил им все больше денег, позволявших им еще сильнее влиять на политический процесс. У них был даже аргумент, оправдывавший такой подход: дерегулирование позволило им заработать больше денег, а деньги являются символом успеха. Что и требовалось доказать.

Консерваторам не нравятся подобные обвинения в адрес рынка. Если в экономике возникают проблемы, они глубоко убеждены, что истинной причиной подобных сбоев является правительство. Правительство захотело, чтобы число собственников жилья возросло, и исходя из этого банкиры прибегли к следующей линии защиты: они всего лишь играли предписанную им роль. Особенно активной диффамации подверглись Fannie Мае и Freddie Mac, две частные компании, которые начинали свою деятельность как государственные учреждения, а также государственная программа, принятая в соответствии с законом о местных реинвестициях (CPA), который требовал от банков кредитовать на льготных условиях «местных» малоимущих граждан. Если бы не эти усилия, направленные на кредитование бедных, утверждают сторонники этого аргумента, все было бы хорошо. Но озвучиваемый длинный перечень оправданий по большей части является полной ерундой. Помощь в почти 200 млрд долл. (а это в любом случае большая сумма), оказанная AIG, крупнейшей американской страховой компании, потребовалась из‑за сделок с деривативами (кредитными дефолтными свопами), при осуществлении которых банки вступали в рискованные операции с другими банками. То же самое можно сказать и о повторявшихся случаях выдачи плохо обеспеченных кредитов по всему миру, из‑за чего банки неоднократно приходилось спасать. Более того, процент дефолтов по кредитам, выданным на основе положений закона CRA, фактически был сопоставим с аналогичным показателем по другим видам кредитования, из чего следует, что такое кредитование, если оно осуществляется правильно, не приводит к каким‑то более высоким рискам14.

Наиболее показательным моментом в этом случае является тот факт, что Fannie Мае и Freddie Mac получили разрешение на предоставление «кредитов, удовлетворяющих заданным требованиям», которые были предназначены для представителей среднего класса. Но банки решили активно заняться высокорискованными ипотечными кредитами, то есть вести деятельность в той области, в которой в то время Freddie Mac и Fannie Мае займы не предоставляли. Причем никаких стимулов со стороны государства для этого не было. Президент, возможно, и выступил несколько раз с заявлениями об обществе собственников, но нет каких‑то серьезных фактов, которые свидетельствовали бы, что банки стали заниматься субстандартными ипотечными кредитами именно в тот момент, когда президент выступал с подобными речами. Политика должна проводиться при помощи и кнута, и пряника, но в то время не было ни того, ни другого. (Если бы от речи президента действительно что‑то серьезно зависело, то многочисленные выступления Обамы, в которых он неоднократно призывал банки более активно заниматься реструктуризацией ипотечных кредитов и выдавать новые ссуды малому бизнесу, привели бы к какому‑то реально ощутимому результату.) Можно привести еще один, более убедительный аргумент: выступления в пользу увеличения числа домовладельцев подразумевали постоянное или, по крайней мере, долгосрочное владение такой собственностью. Не было никакого смысла предоставить человеку дом во владение лишь на несколько месяцев, а затем лишить его жилья, забрав заодно и все его сбережения. Но ведь банки поступали именно таким образом. Я не знаю ни об одном чиновнике, который заявил бы, что кредиторы должны прибегать к хищническим приемам, кредитовать людей на драконовских условиях и использовать ипотечные продукты, объединяющие в себе высокие риски и высокие операционные издержки. позже, уже через несколько лет после того, как частный сектор изобрел токсичные ипотечные схемы (которые я подробно рассматриваю в главе 4), приватизированные и действующие без регулирования Fannie Мае и Freddie Mac решили, что они также должны присоединиться к общему пиршеству. Их руководители подумали: а почему бы и нам не воспользоваться теми бонусами, которые имеют наши коллеги по отрасли? По иронии судьбы, поступив таким образом, они помогли спасти частный сектор от действия некоторых собственных непродуманных решений: значительная доля секьюритизированных ипотечных кредитов оказалась на балансе Fannie Мае и Freddie Mac. Если бы они не купили их, проблемы в частном секторе были бы, вероятно, гораздо более тяжелыми, хотя, с другой стороны, покупка огромного количества таких ценных бумаг, вполне вероятно, способствовала надуванию пузыря.

Как я уже упоминал в предисловии, выяснение того, что произошло, похоже на последовательное снятие слоев с головки лука: получение каждого следующего объяснения приводит к появлению все новых и новых вопросов. В ходе такого отщепления «луковичных» слоев мы должны спросить: «Почему же финансовый сектор потерпел столь серьезные неудачи, причем не только при выполнении своих важнейших социальных функций, но даже и при обслуживании акционеров и держателей долговых обязательств (он не смог хорошо решить и эту задачу)?»16.

Складывается впечатление, что из этой тяжелой ситуации с полными карманами вышло лишь руководство финансовых институтов, хотя и не настолько полными, как в случае, если бы никакого краха не было, но, конечно, эти люди остались в более выгодном положении, чем бедные акционеры Citibank, которые видели, как их инвестиции фактически исчезли. Финансовые институты жаловались, что регулирующие органы не остановили их и позволили им вести себя неправильно. Но разве изначально не предполагается, что фирмы сами должны вести себя хорошо? В последующих главах я дам простое объяснение случившемуся: за всем этим стояли искаженные стимулы. Но тогда мы должны задать следующий вопрос: «Почему же эти искаженные стимулы действовали?» Почему рынок не «дисциплинировал» фирмы, которые строили свою деятельность на основе структур с искаженными стимулами, вместо того чтобы руководствоваться стандартными положениями? Ответы на эти вопросы сложны и затрагивают множество составляющих, в том числе искаженную систему корпоративного управления, неадекватное обеспечение принятых законов о конкуренции, ложную информацию и недостаточно глубокое понимание инвесторами тех рисков, с которыми они сталкиваются.

Хотя основную ответственность за случившийся крах несет финансовый сектор, свою работу, ту, которой они должны заниматься, не выполнили и регулирующие органы; они не добились того, чтобы банки вели себя должным образом, то есть так, как они должны были бы это дела.

Некоторые участники, работающие в менее регулируемых секторах финансовых рынков (например, хедж–фондах), которые отметили для себя, что самые тяжелые проблемы возникали в самом регулируемом секторе (банковском), поспешно пришли к выводу, что проблемой на самом деле является само регулирование. «Если бы их деятельность не регулировались, как это имеет место у нас, никаких проблем у них не возникло бы», — решили они. Но при таком толковании из виду упускается один существенный момент: причина, по которой деятельность банков регулируется, заключается в том, что их крах может нанести серьезный ущерб для остальной экономики. Причина, объясняющая, почему для хедж–фондов, по крайней мере для более мелких, требуется меньшее регулирование, связана с тем, что эти участники рынка не могут нанести финансовой системе серьезного вреда. Вовсе не регулирование заставляет банки вести себя плохо, а недостатки в области регулирования и правоприменения нормативных актов, из‑за чего и не удалось предотвратить те ситуации, когда банки переложили свои дополнительные затраты на остальную часть общества, то есть поступили так, как они уже неоднократно делали в прошлом. Можно вспомнить один период в американской истории, когда банки не перекладывали свои расходы на других. Это было на протяжении четверти века после Второй мировой войны, когда сильные регулирующие положения применялись эффективно, из чего можно сделать вывод: такой подход может быть реализован на практике.

С другой стороны, нужно пояснить, почему регулирующие органы не могли делать то же самое в течение последней четверти прошлого века. В истории, которую я расскажу ниже, делаются попытки связать эти неудачи с политическим влиянием групп с особыми интересами, в частности тех, которые представляют интересы финансового сектора и сделали большие деньги на дерегулировании (многие из их инвестиций в экономику оказались плохими, зато в своих политических вложениях они действовали намного более удачно), а также на инвестициях в те идеи, сторонники которых утверждают, что регулирование не нужно.

Сбои рынка

Сегодня, уже после того как крах произошел, почти все заявляют, что регулирование необходимо; по крайней мере, подобные утверждения мы теперь слышим гораздо чаще, чем до кризиса. Отсутствие требовавшихся регулирующих правил обошлось нам очень дорого: при их наличии кризисы случались бы менее часто и были бы менее дорогостоящими, а затраты на регулирующие органы и на регулирование составляли бы незначительные суммы по сравнению с понесенными расходами. На нерегулируемых рынках, как мы видим, происходят сбои, причем случаются они очень часто. Есть много причин, вызывающих эти неудачи, но для финансового сектора особенно важны две: «агентский» подход (в современном мире множество людей осуществляют сделки с деньгами и принимают решения от имени других людей, то есть действуют в качестве агентов) и возросшая значимость «экстерналий».

Агентская проблема — современная по своей природе. Действующие в настоящее время корпорации с их бесчисленным количеством мелких акционеров в корне отличаются от семейных предприятий прошлого. Возникло разделение функций собственности и управления, в результате чего менеджеры, владеющие лишь небольшой долей компании, могут управлять ею прежде всего в собственных интересах17. Свои агентские проблемы возникают и в процессе инвестирования: многое в этой области было сделано через пенсионные фонды и другие институты. Люди, принимающие инвестиционные решения, как и те, кто оценивает результаты корпоративной деятельности, делают это не от своего имени, а от имени тех, кто доверил им управлять своими средствами. Но, если пройтись по всей цепочке агентов, вместо повышенного внимания к результатам деятельности эти люди на первое место ставят получение краткосрочных прибылей.

Так как размер оплаты их труда зависит не от долгосрочных доходов, а от текущей цены акций управляемой ими корпорации на фондовом рынке, менеджеры, естественно, делают все для того, чтобы добиться увеличения этой цены, даже если для этого требуется прибегнуть к мошенническим (или творческим) приемам в бухгалтерском учете. К тому же такая изначальная ориентация на краткосрочные показатели усиливается и из‑за повышенного внимания к высоким ежеквартальным доходам, которых ждут аналитики фондового рынка. Такое стремление к краткосрочной прибыли побудило банки сфокусироваться на том, как добиваться большего числа платежей, а в некоторых случаях на том, как обойти регулирующие правила бухгалтерского и финансового учета. Инновационность, которой так гордилась Уолл–стрит, на самом деле заключалась лишь в том, чтобы придумывать новые продукты, способные в краткосрочной перспективе генерировать больше доходов. Проблемы, которые возникнут из‑за высоких рисков дефолта по некоторым из таких нововведений, относились, как тогда казалось, к далекому будущему. С другой стороны, финансовые компании вовсе не были заинтересованы в инновациях, которые могли бы помочь людям сохранить свои дома и защитить их от внезапного повышения процентных ставок.

Словом, «контроль качества» либо вообще отсутствовал, либо был поверхностным. Опять же, если руководствоваться теорией, рынки, как считается, должны сами обеспечивать нужную дисциплину. В этом случае репутация фирм, которые производят чрезмерно рискованные продукты ухудшается, и цены их акций падают. Но в современном динамичном мире такая рыночная дисциплина больше не работает. Финансовые волшебники придумали очень рискованные продукты, которые в течение какого‑то времени обеспечивают нормальную доходность, и при этом их недостатки на протяжении нескольких лет остаются скрытыми. Тысячи менеджеров, управляющих деньгами, хвастались, что они могут «обставить рынок», их словам внимала группа близоруких инвесторов, готовая им поверить. Но финансовые волшебники слишком увлеклись и вошли в состояние эйфории, из‑за чего стали обманывать и себя, и тех, кто купил их продукты. Такое толкование ситуации помогает объяснить, почему в тот момент, когда рынок рухнул, эти менеджеры продолжали управлять токсичными продуктами, которые стоили миллиарды долларов.

Хрестоматийным примером рисков, связанных с предложением новых подходов, является секьюритизация, ставшая в годы, предшествовавшие краху, областью предложения самых «горячих» финансовых продуктов. Эти риски были вызваны тем, что прежние отношения между кредитором и заемщиком оказались нарушены. У секьюритизации было одно большое преимущество: она позволяет более широко распределять риск, но у этого подхода есть и один значительный недостаток — появление новых проблем, возникающих из‑за недостаточной информации. В итоге минусы полностью перекрывают плюсы более широкой диверсификации. Люди, покупающие ипотечные ценные бумаги, или, как их еще называют, ценные бумаги с залоговым обеспечением, фактически кредитуют домовладельцев, о которых ничего не знают. Они доверяют банку, который продает им продукт, и считают, что он его должным образом проверил, а этот банк в свою очередь доверяет разработчику ипотечного продукта. Однако эти разработчики на первое место поставили не качество создаваемых ими ипотечных продуктов, а их количество. Из‑за этого появилось множество действительно очень плохих предложений.

Банки любят обвинять разработчиков ипотечных продуктов, но даже беглого знакомства с этими предложениями достаточно, чтобы понять, насколько высокие риски заложены в них изначально. На самом деле банкиры просто не хотели этого знать. Их привлекала возможность передать другим такие продукты и такие ценные бумаги, которые они сами создавали, и сделать это как можно быстрее. Специальные отделы банков с Уоллстрит занимались тем, что создавали новые рискованные продукты (такие как инструменты, обеспеченные долговыми обязательствами, инструменты, обеспеченные долговыми обязательствами в квадрате, и кредитные де- фолтные свопы, о некоторых из которых я расскажу в следующих главах), но не снабжали появлявшихся на свет монстров механизмами управления ими, то есть в этом отношении они действовали как лаборатория Франкенштейна. Они стали активно заниматься этим динамичным бизнесом: брали ипотечные продукты у их разработчиков, переупаковывали их и продвигали на рынок с тем, чтобы в конце концов они оказались на балансовых счетах пенсионных фондов и других институтов, поскольку это обеспечивало банкам получение самых высоких платежей, в значительной степени отличных от тех, которые они получали, используя традиционную для банков бизнес–модель (предусматривающую получение и хранение закладываемого имущества). Возможно, они сознавали риски, но продолжали работать по той же схеме до тех пор, пока не произошла катастрофа, после чего они обнаружили на своих балансовых счетах миллиарды долларов «плохих» активов.

Экстерналии

До определенного времени банкиры не задумывались о том, насколько опасны некоторые финансовые инструменты для остальных людей из‑за возникновения крупных экстерналий, то есть побочных эффектов, порождаемых этими инструментами. В экономике термин экстерналия относится к ситуации, когда рыночный обмен накладывает издержки на других лиц, не являющихся участниками данного обмена, или когда третья сторона в результате этой сделки выигрывает. Если вы торгуете и теряете при этом свои деньги, это фактически никак не влияет на других. Однако в настоящее время все части финансовой системы тесно взаимосвязаны, а сама она занимает в экономике центральное место, и поэтому сбой в деятельности одного крупного финансового учреждения может нарушить функционирование всей системы. Нынешний кризис затронул практически всех нас: миллионы домовладельцев потеряли свое жилье, а еще больше миллионов людей увидели, как исчезает значительная часть стоимости их домов, из‑за чего целые общины оказались разоренными; за убытки банков пришлось платить налогоплательщикам; многие работники потеряли свои рабочие места. Расходы понесли не только Соединенные Штаты Америки, но и весь мир в целом, и это бремя легло на миллиарды людей, которые не получали никаких выгод от безрассудного поведения банков.

При наличии серьезных агентских проблем и экстерналиев рынки обычно не могут действовать эффективно и получать высокие результаты, что противоречит широко распространенной вере в то, что рынки являются эффективными механизмами. Такое положение дел является одним из обоснований необходимости регулирования финансовых рынков. Регулирующие агентства выступали в качестве последней линии обороны как при чрезмерно рискованном, так и при недобросовестном поведении банков, но после нескольких лег предпринятых банковским сектором целенаправленных усилии по лоббированию своих интересов правительство не только отказалось от действовавших в прошлом регулирующих правил, но и не смогло принять новых, чтобы правильно отреагировать на меняющийся финансовый ландшафт. Более того, регуляторами стали люди, которые не понимали, почему регулирование необходимо, и поэтому они считали его ненужным. Отмена в 1999 году закона Гласса—Стигалла, согласно которому банки были разделены на инвестиционные и коммерческие, привела к появлению более крупных банков, которые были слишком большими, чтобы позволить им обанкротиться. Понимание этого стало стимулом для принятия банками чрезмерных рисков.

Но в конце концов эти банки оказались пойманными в собственную ловушку: финансовые инструменты, которые они использовали, чтобы эксплуатировать бедных, сработали против финансовых рынков и обрушили их. Когда надувшийся пузырь лопнул, большинство банков еще владели достаточно большим количеством рискованных ценных бумаг, настолько большим, что это угрожало их существованию. Очевидно, они ошибались в оценке своей способности переносить риски на других. Но это лишь один из многих парадоксов, которые характерны для данного кризиса: на основе попыток Гринспена и Буша, направленных на уменьшение роли государства в экономике, правительство взяло на себя исполнение беспрецедентной по масштабам роли — стать владельцем крупнейшей в мире автомобильной компании, крупнейшей страховой компании, а также (с учетом размера оказанной финансовой помощи) и некоторых крупнейших банков. Страна, в которой социализм очень часто подвергается анафеме, столкнулась с риском социализации и стала беспрецедентно вмешиваться в деятельность рынков.

Эти парадоксы сопровождаются вроде бы противоречащими друг другу аргументами, приводимыми Международным валютным фондом (МВФ) и Министерством финансов США до кризиса в Восточной Азии, во время него и после его завершения, а также несогласованными действиями, осуществлявшимися тогда и в наши дни. МВФ, возможно, и утверждал, что он верит в рыночный фундаментализм, то есть исходит из того, что рынки являются эффективными саморегулирующимися системами и что поэтому, если вы хотите добиться от них максимального роста и эффективности, лучше всего оставить их в покое и предоставить им возможность применять лишь собственные механизмы. Но, когда случился кризис, МВФ призывал уже к масштабной государственной помощи и беспокоился по поводу «заразности» возникшей болезни, полагая, что она может распространяться от одной страны к другой. Но такая заразность является наиболее типичным случаем экстерналий, а если возникают экстерналии, верить (если вы мыслите логически) в рыночный фундаментализм никак нельзя. Даже после многомиллиардных вливаний, сделанных в ходе оказания помощи, МВФ и Министерство финансов США сопротивлялись принятию мер (регули- рующего характера), которые могли бы снизить вероятность наступления в будущем новых «несчастных случаев», а сами эти катастрофы сделать менее дорогостоящими. Они этого не делали, так как считали, что на фундаментальном уровне рынки как таковые работают хорошо, причем продолжали верить в это даже после неоднократных случаев, которые наглядно демонстрировали, что на самом деле рынки неспособны это делать.

Указанные меры помощи являются примером набора не согласованных друг с другом мер с потенциально возможными долгосрочными последствиями. Экономисты беспокоятся о стимулах: можно даже утверждать, что в списке тех вещей, которые их волнуют, это беспокойство стоит на первом месте. Один из аргументов, выдвигаемый на многих финансовых рынках и обосновывающий отказ от помощи людям, которые оказались втянуты в ипотечные схемы и которые не могут теперь осуществлять по ним платежи, состоит в утверждении, что такая поддержка приведет к усилению «риска недобросовестного поведения», то есть к тому, что стимулы к погашению долгов окажутся ослаблены, если участники ипотечных схем будут знать, что существует какая‑то вероятность, что в случае их неплатежей им будет оказана помощь. Беспокойство по поводу такого морального риска побудило МВФ и Министерство финансов США выступить с заявлением о том, что они категорически против оказания помощи Индонезии и Таиланду, что привело к масштабному краху банковских систем этих стран и породило более глубокий экономический спад. Беспокойство по поводу моральной ответственности сыграло свою роль и при принятии решения об отказе от спасения инвестиционного банка Lehman Brothers. Но это решение в конечном счете привело к самым масштабным в истории спасательным работам. Когда после событий, связанных с Lehman Brothers, дело дошло до крупнейших американских банков, все заботы по поводу моральной ответственности были отодвинуты в сторону, причем настолько далеко, что сотрудникам банков было разрешено получить огромные бонусы за понесенные рекордные потери. Продолжали выплачиваться и дивиденды, а позиции акционеров и держателей долговых обязательств оказались защищены.

Отчасти сущность нынешнего кризиса объясняют повторяющиеся спасательные операции (здесь уже надо говорить не просто о помощи, а о готовности Федеральной резервной системы обеспечить ликвидность в критической ситуации): ФРС и Министерство финансов фактически поощряли банки действовать все более безрассудно, и поэтому эти финансовые институты знали, что если у них возникнет проблема, то скорее всего они будут спасены. (Финансовые рынки называли такую политику «путом Гринспена- Бернанке»), Регуляторы исходили из ошибочного суждения: они полагали, что если экономика страны выжила и в целом все обошлось, это заслуга хорошо сработавших рынков, и поэтому регулирование не нужно. При этом они упускали из вида, что это выживание стало возможным лишь благодаря масштабному вмешательству правительства. В наши дни проблема моральной ответственности более серьезна, чем когда‑либо.

Наличие агентских аспектов и экстерналий означает, что существует роль, которую должно исполнять правительство. Если оно делает свою работу хорошо, сбоев в системе будет меньше, а в случае их возникновения они будут обходиться не так дорого. При возникновении сбоев правительство будет вынуждено оказать помощь, чтобы «склеить расколовшиеся части в единое целое». И то, как правительство станет это делать, влияет на вероятность возникновения кризисов в будущем, а также на то, какие чувства возникают у общества по поводу честности и справедливости финансового бизнеса. Каждая успешная экономика, а значит, и каждое успешное общество предусматривает наличие и правительства, и рынков, роли которых должны быть сбалансированными. Поэтому мы должны ставить не только вопрос «в какой мере?», но и вопрос «что именно?». Во времена деятельности администраций Рейгана и обоих Бушей Соединенные Штаты утратили этот баланс: слабость предпринятых в те годы мер привела к тому, что в наши дни приходится делать слишком много. А неправильные действия, осуществляемые в настоящее время, возможно, приведут к тому, что в будущем придется делать еще больше.

Рецессии

Одним из ярких аспектов революционных преобразований в стиле «свободного рынка», проводившихся по инициативе президента США Рональда Рейгана и премьер–министра Великобритании Маргарет Тэтчер, было то, что целый ряд важных ситуаций, когда рынок не смог добиться эффективных результатов, оказался, по–видимому, забыт, из‑за чего время от времени повторялись эпизоды, при которых ресурсы использовались не совсем правильно. Экономика нередко функционирует не на полную мощность, и тогда миллионы людей, которые хотели бы найти работу, не в состоянии этого сделать. Конечно, в трудные для экономики периоды случаются колебания численности занятых, и тогда более одного человека из двенадцати не могут найти работу, а в категориях представителей национальных меньшинств и молодежи эта доля бывает еще более высокой. Официальный уровень безработицы не дает полной картины: многие люди, желающие работать полный рабочий день, трудятся в течение нескольких часов лишь потому, что это единственная работа, которую они смогли получить, но при определении уровня безработицы в стране они не учитываются. Также этот показатель не включает и тех, кто вошел в категорию инвалидов, но кто трудился бы, если бы смог получить работу. При определении уровня безработицы не учитываются и те люди, которые пытались в прошлом найти работу, но им это не удалось, и теперь они ее даже не ищут. Поэтому анализируемый в данной работе кризис следует признать особенно тяжелым. Если воспользоваться более широким показателем безработицы, то по состоянию на сентябрь 2009 года более одного из шести американцев, которые хотели бы иметь постоянную работу с полной занятостью, не смогли ее найти, а в октябре того же года ситуация стала еще более критической18. Хотя рынок является саморегулирующимся механизмом (пузырь в конце концов прорвался), этот кризис еще раз продемонстрировал, что коррекция после случившегося краха может быть медленной и стоить очень дорого. Разница между фактическим и потенциальным объемами экономического производства составляет триллионы долларов.

Кто мог бы предвидеть крах?

После того как крах экономики произошел, представители и финансового рынка, и регулирующих его органов начали утверждать: «Разве кто‑то мог предвидеть эти проблемы?» На самом деле это делали многие аналитики, но их пессимистические прогнозы были слишком мрачны, чтобы считать их верными: слишком много денег до кризиса получали слишком много людей, чтобы эти предупреждения были услышаны.

Я, конечно, не единственный человек, который полагал, что американскую экономику ожидает крах с глобальными последствиями. С неоднократными предупреждениями в свое время также выступали экономист Нуриэль Рубини из Нью–Йорского университета, финансист Джордж Сорос, Стивен Роуч из Morgan Stanley, эксперт по вопросам жилья Роберт Шиллер из Йеля, а также Роберт Уэскотт, бывший член Совета экономических консультантов (Национального экономического совета) в период президентства Клинтона. Все эти люди являются экономистами кейнсианского толка, и они считали, что рынки не способны к самокорректировке. Большинство из нас беспокоил пузырь, надувавшийся на рынке жилья; некоторые (например, Рубини) основное внимание уделяли риску, связанному с глобальными дисбалансами, которые возникают при внезапной корректировке валютных курсов.

Однако те люди, которые способствовали раздуванию пузыря (Генри Полсон, который вывел размер кредитного плеча, используемого Goldman Sachs, на новый уровень, и Бен Бернанке, позволивший продолжать выдачу субстандартных ипотечных кредитов), сохраняли веру в способность рынков к саморегулированию, и эта уверенность сохранялась у них до тех пор, пока они напрямую не столкнулись с реалиями масштабным кол- лапсом. Человеку вовсе не надо иметь докторскую степень по психологии, чтобы понять, почему сторонники саморегуляции рынка предпочитали считать, что в экономике наблюдаются лишь незначительные сбои, от которых можно легко отмахнуться. Еще в марте 2007 года председатель Федеральной резервной системы Бернанке заявлял, что «воздействие проблем, возникших в секторе субстандартного рынка, на экономику в целом и на финансовые рынки будет, по всей видимости, ограниченным»19.

Год спустя, даже после краха инвестиционного банка Bear Stearns, когда возникли слухи о предстоящей кончине Lehman Brothers, официально считалось (об этом говорили не только публично, но и за закрытыми дверями центральных банков), что после преодоления нескольких «ухабов» экономика вскоре встанет на прямой путь к восстановлению.

Самым очевидным симптомом «экономической болезни» был надувавшийся пузырь недвижимости, который неизбежно должен был лопнуть. Но за этим симптомом скрывались более фундаментальные проблемы. О рисках дерегулирования предупреждали многие. Еще в 1992 году я выказывал беспокойство по поводу секьюритизации ипотечных продуктов, так как считал, что эта практика закончится катастрофой, поскольку и покупатели, и продавцы недооценивали вероятность снижения цен и масштабы корреляции20.

И действительно, любой человек, внимательно проанализировавший состояние американской экономики, легко может заметить, что в ней существуют как серьезные макро-, так и микропроблемы. Как я уже отмечал выше, нашу экономику поддерживал неприемлемый пузырь, без которого совокупный спрос, то есть общий объем товаров и услуг, в которых нуждаются домохозяйства, бизнес, государство и иностранные потребители, был бы слабым, что отчасти было вызвано неравенством, которое становится все более заметным, как в Соединенных Штатах, так и в других странах по всему миру, что приводит к переходу денег от тех, кто бы их тратил, к тем, кто этого не делает21.

На протяжении многих лет мы с Брюсом Гринвальдом, моим коллегой из Колумбийского университета, обращали внимание других на более глубокую проблему — глобальную недостаточность совокупного спроса. В условиях глобализации на первое место выходит общемировой совокупный спрос. Если общий объем того, что люди со всего мира хотят купить, меньше того, что мир в целом может произвести, возникает проблема — слабая глобальная экономика. Одной из причин слабого глобального совокупного спроса является рост уровня резервов — тех денег, которые страны откладывают «на черный день».

Чтобы защитить себя от высокого уровня глобальной нестабильности, столь характерной для эпохи дерегулирования, и от чувства дискомфорта, который они испытывают, когда приходится обращаться к МВФ за помо- щью, развивающиеся страны отправили в свои резервы сотни миллиардов долларов22. Премьер–министр одного из государств, которые серьезно пострадали от мирового финансового кризиса 1997 года, как‑то сказал мне: «В 97–м мы были учениками. Тогда мы твердо запомнили, что происходит в том случае, если у вас нет достаточных резервов».

Богатые нефтью страны также занимались накоплением резервов; они исходили из того, что высокая цена этого сырья не всегда будет такой. У некоторых государств была и другая причина, побуждавшая их накапливать резервы. Для развивающихся стран лучшим способом роста считался рост экономики, стимулируемый экспортом; но после принятия новых правил торговли, осуществляемой в рамках Всемирной торговой организации, развивающиеся страны лишились многих своих традиционных инструментов, которые они использовали для создания новых отраслей промышленности, после чего многие из этих государств перешли к политике сохранения конкурентоспособности курса своей валюты. А это означало скупку долларов, продажу собственной валюты и накопление резервов.

Конечно, все эти причины для накопления резервов были вескими, но они привели к плохим последствиям: глобальный спрос оказался недостаточным. Каждый год в период, предшествующий кризису, в указанные резервы отправлялось полтора триллиона долларов, а иногда и больше. В течение какого‑то времени ситуацию спасали Соединенные Штаты, которые активно и даже расточительно занимались потреблением, все более залезая в долги, то есть, проще говоря, жили не по средствам. Благодаря такой политике США стали для мира потребителем, обеспечивавшим последнюю линию обороны. Но такое положение дел не может быть устойчивым.

Глобальный кризис

Этот кризис быстро приобрел глобальный масштаб, что неудивительно, поскольку почти четверть ипотечных кредитов, выданных в США, ушла за пределы страны23.

Хотя это распространение не было спланировано заранее, оно помогло США: если бы иностранные институты не скупали в таком большом количестве американские обязательства и токсичные бумаги, ситуация, скорее всего, выглядела бы гораздо хуже24. Но первым, что экспортировали Соединенные Штаты, была философия дерегулирования. Если бы это не было сделано, иностранцы не приобрели бы, возможно, столько токсичных ипотечных продуктов25.

В итоге Соединенные Штаты также экспортировали и рецессию. Это был, конечно, только один из нескольких каналов, перетекая по которым американский кризис стал глобальным: экономика США по–прежнему является крупнейшей в мире, и поэтому в любом случае спад такого масштаба вряд ли обошелся бы без глобальных последствий. Более того, мировые финансовые рынки стали тесно взаимосвязанными, о чем свидетельствует тот факт, что двумя из трех крупнейших бенефициаров, выигравших в результате спасения правительством США компании АIG, были иностранные банки.

Вначале многие в Европе говорили о расцеплении систем и считали, что они смогут поддерживать рост своей экономики даже в том случае, если в Америке случился спад. Они полагали, что от рецессии их спасет рост в Азии. Очевидно, что при таком видении желаемое выдавалось за действительное. Экономики азиатских государств по–прежнему слишком малы (общее потребление Азии составляет лишь 40% от потребления в Соединенных Штатах)26, а их рост в значительной мере зависит от объема экспорта в Соединенные Штаты. Даже после масштабного стимулирования темпы экономического роста в Китае в 2009 году были примерно на 3—4% ниже, чем до кризиса. Мир слишком взаимосвязан; спад в Соединенных Штатах не мог не привести к замедлению общемирового роста. (Здесь стоит отметить наличие асимметрии: благодаря наличию огромного и к тому же не в полной мере используемого внутреннего азиатского рынка этот регион смог бы вернуться к состоянию устойчивого роста даже в условиях, когда Соединенные Штаты и Европа оставались бы слабыми; к этому варианту развития событий я вернусь в главе 8.)

Хотя финансовые институты Европы пострадали из‑за покупки токсичных ипотечных кредитов и рискованных сделок, в которые они вступили с американскими банками, ряд европейских стран столкнулся и с проблемами собственного изготовления. Так, Испания также позволила надуться огромному пузырю на рынке жилья и в настоящее время страдает от практически полного краха своего рынка недвижимости. Однако, в отличие от Соединенных Штатов, действовавшие в Испании жесткие правила регулирования банковской деятельности помогли ее банкам выстоять в гораздо более тяжелых условиях и добиться более приемлемых результатов, хотя, и это неудивительно, экономика этой страны в целом пострадала сильнее.

Великобритания также не устояла перед соблазном создания пузыря на рынке недвижимости. Но, что еще хуже, под влиянием Лондона, основного финансового центра, она попала в ловушку «гонки уступок», то есть последовательной отмены ограничений и снижения стандартов государственного регулирования, при участии в которой власти пытаются делать все возможное, чтобы привлечь финансовый бизнес. «Легкое» регулирование оказалось ничем не лучше, чем тот подход, который практиковался в Соединенных Штатах. Поскольку англичане позволили финансовому сектору играть более активную роль в своей экономике, расходы по ее спасению после краха оказались (в пропорции к масштабу) еще более значительными. Как и в Соединенных Штатах, здесь сформировалась культура высоких зарплат и бонусов. Но и Великобритании по крайней мере понимали, что если вы даете деньги налогоплательщиков банкам, то вы должны сделать все возможное, чтобы убедиться в том, что эти организации используют их по назначению — для выдачи новых займов, а не для выплаты бонусов и дивидендов. К тому же в этой стране хотя бы в какой‑то мере понимают необходимость ответственности: руководители спасаемых банков были заменены, и британское правительство потребовало, чтобы после выхода из кризиса налогоплательщики получили справедливую компенсацию в обмен на предоставленную банкам помощь, то есть здесь не шла речь о бесплатной раздаче денежных средств, к которой при аналогичных обстоятельствах прибегли администрации Обамы и Буша27.

Очень наглядным примером того, что может пойти не так, когда в небольшой и открытой экономике начинают распевать мантру дерегулирования и активно ее применять, является Исландия. Хорошо образованные граждане этой страны усердно трудились и находились на переднем краю развития современных технологий. Они преодолели трудности, связанные с удаленным расположением своего государства, суровыми климатическими условиями и истощением рыбных запасов, одним из традиционных источников их дохода, и смогли добиться того, что доход на душу населения в их стране составлял 40 тыс. долл. Однако в настоящее время будущему этой страны серьезно угрожают последствия безрассудного поведения их банков.

В начале этого десятилетия я несколько раз приезжал в Исландию и предупреждал руководство страны о рисках проводимой им политики либерализации28. В этой стране с населением около 300 тыс. человек было три банка, которые приняли вклады и купили активы на общую сумму порядка 176 млрд долл., что в 11 раз превышает ВВП страны29. После драматичного краха своей банковской системы, случившегося осенью 2008 года, Исландия стала первой за более чем 30 лет развитой страной, которая обратилась за помощью к МВФ30. Банки Исландии, как и банки в других странах, действовали с большим кредитным плечом и в условиях высоких рисков. Когда участники финансовых рынков поняли, каковы масштабы этих рисков, и начали выводить свои деньги, исландские банки (особенно Landsbanki стали привлекать деньги вкладчиков из Великобритании и Нидерландов, предлагая им надежные, как ледник, счета (по–исландски это звучит Icesaver, то есть обыгрывается и название одного из исландских банков 1сезауе. — Прим. перев.), подкрепляя свои приглашения высокими процентными ставками. Вкладчики наивно посчитали, что на этот раз им предложили «бесплатный сыр» — они смогут получить более высокую прибыль без риска. Может быть, они к тому же наивно полагали, что правительства их стран должным образом занимаются регулирующей деятельностью. Но, как и везде, регуляторы в первую очередь исходили из предположения, что рынки сами позаботятся о себе. Заимствования, сде- ланные за счет денег вкладчиков, лишь отсрочили час расплаты. Исландия, конечно, не могла себе позволить влить сотни миллиардов долларов в свои ослабленные банки. По мере того как люди, предоставившие свои средства исландским банкам, все лучше и лучше осознавали реальное положение дел, массовое изъятие денег из банковской системы этой страны становилось лишь вопросом времени; глобальный хаос, возникший после краха Lehman Brothers, лишь ускорил начало этого процесса, который в любом случае был неизбежен. В отличие от Соединенных Штатов, правительство Исландии знало, что оно не сможет оказать помощь держателям долговых обязательств и акционерам. Вопросы, на которые надо было дать ответы, формулировались так: будет ли правительство помогать выйти из кризиса исландским корпорациям, которые страховали вкладчиков, и в какой мере оно проявит свою щедрость в отношении иностранных вкладчиков. Великобритания в сложившейся ситуации прибегла к тактике силового давления и при этом зашла настолько далеко, что захватила исландские активы, воспользовавшись для этого положениями своего антитеррористического законодательства, а когда Исландия обратилась к МВФ и скандинавским странам за помощью, Великобритания настаивала на том, чтобы исландские налогоплательщики спасли деньги вкладчиков из Великобритании и Нидерландов, причем возвратили им вложения даже в большем размере, чем предусматривала страховка. При моем следующем посещении Исландии в сентябре 2009 года, то есть почти через год после описываемых здесь событий, гнев, вызванный этими требованиями, в этой стране был ощутим почти физически. Почему налогоплательщики Исландии должны расплачиваться за провал частного банка, особенно в условиях, когда иностранные регуляторы не смогли выполнить работу по защите интересов своих граждан? Одним из широко распространенных мнений, объясняющих решительную реакцию правительств европейских стран, является утверждение, что Исландия выявила существенный изъян в процессе европейской интеграции: «единый рынок» означал, что любой европейское банк может работать в любой стране. Но при этом ответственность за регулирование была возложена на ту страну, откуда такой банк родом. Однако при этом получалось, что, если регуляторы на родине банка не могли должным образом выполнить свою работу, граждане из других стран рисковали потерять миллиарды. Европа не хотела думать об этой проблеме и о ее далеко идущих последствиях и предпочла простой вариант — попытаться заставить маленькую Исландию заплатить по счету, сумма которого составила около 100% ВВП этой страны31.

По мере обострения кризиса в Соединенных Штатах и Европе другие страны также ощутили его негативные последствия — в виде резкого снижения глобального спроса. Особенно от этого пострадали развивающиеся страны, так как денежные переводы (пересылка денег членами семьи, которые находятся в развитых странах, своим оставшимся дома родным) сократились. Сократился и объем поступающего в эти страны иностранного капитала, причем в некоторых случаях направление денежных потоков даже сменилось на противоположное. Если в Америке кризис начался с финансового сектора, а затем распространился на остальную экономику, то во многих развивающихся странах, в том числе и в тех, где финансовое регулирование организовано гораздо лучше, чем в Соединенных Штатах, проблемы в «реальной экономике» были настолько серьезны, что в конце концов это отрицательно сказалось и на финансовом секторе. Кризис распространялся так быстро отчасти и из‑за тех политических мер, прежде всего направленных на либерализацию рынков капитала и финансов, которые МВФ и Министерство финансов США навязывали другим странам исходя из той же самой идеологии свободного рынка, которая доставила кучу неприятностей самим США32.

Если уж даже Соединенные Штаты считают, что им трудно позволить себе выделить триллионы долларов на спасение и стимулирование своей экономики, то для бедных стран осуществление подобных действий лежит вообще за пределами их возможностей.

Общая картина

Все перечисленные симптомы охватившей мир экономической болезни имеют одну масштабную первопричину: мировая экономика переживает эпоху сейсмических сдвигов. Великая депрессия совпала с упадком сельского хозяйства в США; цены на сельскохозяйственную продукцию фактически стали снижаться еще до краха фондового рынка, случившегося в 1929 году. Повышение производительности в сельском хозяйстве было настолько значительным, что все необходимые потребителям продукты питания теперь была способна производить лишь небольшая доля населения. переход от экономики, основанной на сельском хозяйстве, к экономике с доминированием промышленного производства был нелегким делом. Фактически рост экономики возобновился только после насаждения в стране «Нового курса» и начала Второй мировой войны, которая «загнала» людей па фабрики.

В настоящее время основной тенденцией в Соединенных Штатах является отказ от производства и переход к сфере услуг. Как и в прошлом, это отчасти вызвано успешным повышением производительности труда в промышленности, благодаря чему все необходимые для страны игрушки, автомобили и телевизоры, которые могло бы купить даже самое материалистическое и самое расточительное общество в мире, в настоящее время может произвести всего лишь незначительная часть населения. Но и Соединенным Штатам, и Европе надо учитывать еще один фактор фактор глобализации, наличие которого приводит к изменению мест сосредоточения промышленного производства в связи с наличием там сравнительных преимуществ. Теперь основными производственными центрами стали Китай, Индия и другие развивающиеся страны.

Помимо этой «микроэкономической» корректировки существует и набор макроэкономических дисбалансов: несмотря на то что Соединенным Штатам необходимо экономить, чтобы обеспечить пенсию для своих стареющих представителей поколения беби–бума, страна живет не по средствам, на деньги, в значительной степени предоставляемые Китаем и другими развивающимися странами, которые стали производить гораздо больше, чем они потребляют. Процесс кредитования одних стран другими, в результате чего у одной из сторон возникает дефицит торгового баланса, а у другой — профицит, является вполне естественным, но необычность заключается в том, что в данном случае бедные страны кредитуют богатые, а объем образующихся при этом торговых дефицитов представляется неприемлемым. По мере того как отдельные страны становятся все более крупными должниками, кредиторы могут утрачивать к ним доверие и выражать сомнение в том, что такой заемщик сможет погасить свой долг. Подобное мнение может сложиться даже в отношении такой богатой страны, как Соединенные Штаты. Для возвращения американской и глобальной экономики в здоровое состояние потребуется их реструктуризация, проведенная с учетом новых реалий экономики И устраняющая создавшиеся глобальные диспропорции.

Мы не можем вернуться туда, где мы были до прорыва пузыря в 2007 году. Мы и не должны этого хотеть. В той экономике существовало множество проблем, о которых мы только что упомянули. Конечно, есть вероятность, что пузырь на рынке жилья будет заменен каким‑то другим, как это уже было, когда жилищный пузырь пришел на смену технологическому. Но такое «решение» лишь откладывает час расплаты на более поздний срок. Любой новый пузырь может порождать опасности; так, нефтяной пузырь поспособствовал тому, что экономика достигла предела своих возможностей и даже вышла за него. Чем дольше мы откладываем решение основных проблем, тем больше времени потребуется для возвращения мира к стабильному росту.

Существует простой тест, позволяющий определить, добились ли Соединенные Штаты достаточного прогресса в том, чтобы не допустить возникновения очередного кризиса. При его проведении надо получить ответ на ряд следующих вопросов. Удалось бы нам избежать нынешнего кризиса, если бы предложенные сейчас реформы были проведены раньше? Или кризис накрыл бы нас в любом случае? Например, ключевой составляющей и предлагаемой Обамой реформе регулирования является предоставление большого объема прав и полномочий Федеральной резервной системе. Но, когда разразился кризис, ФРС вовсе не исчерпала весь перечень имевшихся у нее полномочий. Фактически при рассмотрении под любым углом оказывается, что в центре как последнего пузыря, так и предыдущего находилась именно ФРС. Может быть, председатель Федеральной резервной системы усвоил этот урок. Но мы живем в стране законов, а не людей, и поэтому возникает еще несколько связанных с этим вопросов. Следует ли нам иметь систему, для создания которой надо сначала в пожаре кризиса уничтожить нынешнюю ФРС, чтобы это стало гарантией того, что она не возникнет в новом виде? Можем ли мы доверять системе, которая представляет собой очень шаткую конструкцию и зависит от какой‑то конкретной экономической философии и понимания ситуации одним человеком или даже семью членами Совета управляющих Федеральной резервной системы? Когда эта книга готовилась к печати, было очевидно, что реформы не продвинулись достаточно далеко.

Мы не можем ждать момента, когда кризис закончится. С другой стороны, то, как мы сейчас ведем себя по отношению к кризису, возможно, затруднит решение перечисленных глубоких проблем. В следующей главе описывается, что мы должны были бы сделать для преодоления кризиса и почему то, что мы сделали, практически сразу перестало работать.

Глава 2. Свободный рынок и его последствия

В октябре 2008 года американская экономика оказалась в состоянии свободного падения и была готова захватить с собой в этот процесс значительную часть всей мировой экономики. В прошлом мы уже сталкивались с резким снижением показателей фондового рынка, ограничением выдаваемых кредитов, резким спадом на рынке жилья и корректировкой объема производственных запасов. Однако со времен Великой депрессии все эти напасти не случались одновременно. И никогда прежде штормовые тучи не перемещались над Атлантическим и Тихим океанами так быстро, становясь при этом все более грозными. Хотя все неприятности случались вроде бы по отдельности, на самом деле все они были вызваны действием одного общего источника — безрассудным кредитованием, осуществлявшимся финансовым сектором. Именно оно подпитывало надувание жилищного пузыря, который в конце концов лопнул. То, что происходило у пас на глазах, было совершенно предсказуемым, как предсказуемыми были и последствия лопнувшего пузыря. Такие пузыри и последствия их взрывов так же стары, как капитализм и банковская деятельность. Правда, после Великой депрессии Соединенные Штаты не сталкивались с этим явлением на протяжении нескольких десятилетий, чего удалось добиться благодаря умелым действиям правительства в области регулирования, к которым оно прибегло после той давней катастрофы. Однако после осуществления мер, направленных на дерегулирование рынков, можно было говорить только о том, сколько времени пройдет до того момента, когда все ужасы прошлого вернутся снова. Внедрение так называемых финансовых инноваций позволило пузырю раздуться больше обычного, но это же привело и к тому, что разгребать завалы, образовавшиеся после взрыва пузыря, стало еще более трудным делом1.

Необходимость принятия радикальных мер была очевидна уже в августе 2007 года. В том месяце разница между процентными ставками по межбанковским кредитам (процентными ставками, по которым банки предоставляют ссуды друг другу) и ставкой по казначейским векселям резко возросла. В. «нормальной» экономике эти ставки лишь незначительно отличаются друг от друга. Сильное расхождение означает, что банки не доверяют друг другу. Кредитные рынки оказались перед угрозой замерзания, что было вполне объяснимо. Каждый участник знал об огромных рисках, с которыми он сталкивается и которые отражаются на его балансовом отчете, поскольку стоимость заложенных активов снижалась, а убытки по другим видам деятельности возрастали. Банки знали, насколько шатким было их собственное положение, и могли догадываться, что ситуация в других банках ничем не лучше.

Неизбежными последствиями такой тяжелой ситуации стали прорыв пузыря и ужесточение условий выдаваемых кредитов. Понимание негативного эффекта этих последствий возникнет лишь через несколько месяцев, но никакое стремление принять желаемое за действительное, каким бы сильным оно ни было, уже не сможет остановить этот процесс. Экономика замедлилась. И по мере того как происходило это торможение, возрастало число обращений взыскания на заложенную недвижимость. Проблемы, возникшие в сфере недвижимости, сначала сказались на рынке субстандартных кредитов, но вскоре стали проявлять себя и в других областях. Если американцы не могут оплачивать купленные ими дома, значит, у них возникли трудности и с платежами по кредитным картам. Поскольку цены на недвижимость рухнули, следовало ожидать, что похожие проблемы в скором времени проявятся и на рынках элитного жилья и коммерческой недвижимости. Так как поток потребительских расходов иссякал, стало очевидно, что многие предприятия неизбежно обанкротятся, а это означало, что доля дефолтов по коммерческим займам будет расти.

Президент Буш утверждал, что на рынке жилья возникли лишь небольшие колебания, своего рода «рябь», из‑за которой пострадают лишь отдельные домовладельцы. И даже когда рынок жилья упал до 14–летнего минимума, 17 октября 2007 года президент продолжал гнуть свою линию: «Я чувствую, что многие экономические показатели в Соединенных Штагах являются хорошими». 13 ноября того же года он успокоительно заявил: «Фундамент нашей экономики является очень прочным, а сама экономика — устойчивой». Однако на самом деле условия в банковской сфере и в секторе недвижимости продолжали ухудшаться. И когда в декабре 2007 года экономика страны вступила в рецессию, президент начал признавать, что возникнут, вполне вероятно, некоторые проблемы: «Несомненно, над нами нависли вызывающие определенные опасения штормовые тучи, но основа у нас прочная»2.

Поскольку призывы к действиям со стороны экономистов и представителей бизнеса становились все более громкими, президент Буш прибегнул к своей обычной панацее от всех экономических бед — сокращению налогов, и в феврале 2008 года это сокращение составило 168 млн долл. Большинство экономистов–кейнсианцев предсказывали, что это лекарство не сработает. Американцы были обременены долгами и очень беспокоились по этому поводу. Так с какой стати они будут тратить полученную скидку на потребление вместо того, чтобы придержать ее на приближающийся «черный день»? Так оно и произошло на самом деле: американцы сэкономили более половины указанной суммы, и поэтому сделанный шаг очень слабо простимулировал экономику, которая уже вступила в фазу замедления3.

Но, хотя президент и поддержал политику снижения налогов, он отказывался верить, что экономика вступает в состояние рецессии. Более того, даже когда страна уже находилась в рецессии в течение нескольких месяцев, он отказывался это признавать и 28 февраля 2008 года заявил следующее: «Я не думаю, что мы идем к рецессии». Когда вскоре после этого должностные лица Федеральной резервной системы и Министерства финансов согласились на создание вынужденного союза между инвестиционным гигантом Bear Stearns и банком JPMorgan Chase, по условиям которого второй приобретал акции первого всего лишь по 2 долл. за акцию (позже эта цена изменилась и составила 10 долл. за акцию), стало ясно, что прорыв пузыря вызвал в экономике вовсе не рябь.

Когда с банкротством столкнулся банк Lehman Brothers, а это случилось в сентябре 2008 года, те же самые чиновники резко изменили прежний курс и позволили этому банку потерпеть крах, что в конце концов вызвало необходимость в осуществлении целого комплекса спасательных операций, обошедшихся бюджету во много миллиардов долларов. После этого спад уже нельзя было игнорировать. Однако крах Lehman Brothers стал следствием экономического кризиса, а не был его причиной: он лишь ускорял процесс, который уже активно развивался до этого.

Несмотря на возрастающее число утраченных рабочих мест (за первые девять месяцев 2008 года эти потери составили примерно 1,8 млн рабочих мест, к тому же 6,1 млн американцев работали неполный рабочий день, поскольку не могли найти варианта с полной занятостью) и снижение индек- ca Доу–Джонса с января 2008 года на 24%, президент Буш и его советники настаивали на том, что все не так плохо, как кажется. В своем выступлении 10 октября 2008 года Буш заявил: «Мы знаем, с какими проблемами мы столкнулись, но у нас есть инструменты, необходимые для их устранения. И сейчас мы над этим энергично работаем».

Но на самом деле администрация Буша воспользовалась лишь ограниченным набором инструментов. Более того, она даже не смогла их правильно применить. Она отказалась помочь домовладельцам, не стала помогать безработным и решила не стимулировать экономику при помощи стандартных мер (увеличить расходы или хотя бы более активно использовать свое испытанное средство — дальнейшее снижение налогов). Администрация сделала ставку на выделение денег банкам, но при этом столкнулась с серьезными трудностями и не смогла разработать достаточно эффективный способ реализации этой меры, чтобы восстановить межбанковский кредитный рынок.

После краха Lehman Brothers, национализации Fannie Мае и Freddie Mac, а также проведения акции по спасению AIG Буш поспешил на помощь банкам, потратив на это огромную сумму 700 млрд долл., для чего была разработана программа, эвфемистически озаглавленная как Программа спасения проблемных активов (TARP). Политика Буша по оказанию помощи банкам, проводимая осенью 2008 года и при этом игнорировавшая миллионы владельцев домов, которые столкнулись с реальной угрозой обращения взыскания на их заложенную недвижимость, была похожа на активное переливание крови пациенту, который умирает от внутреннего кровотечения. Ведь было очевидно, что, если не починить покосившийся фундамент экономики и не остановить поток обращений взыскания на заложенную недвижимость, вливание денег в банки не сможет помочь их спасению. В лучшем случае такие денежные «подкормки» могли стать лишь временной мерой, паллиативом, что и подтвердилось на практике. Одна спасательная операция следовала за другой, причем иногда один и тот же банк (например, Citibank, крупнейший в то время банк США) приходилось спасать более одного раза.

Дебаты о восстановлении экономики и президентская кампания

По мере приближения президентских выборов, назначенных на ноябрь 2008 юла, почти всем (за исключением, по–видимому, президента Буша) становилось ясно, что для вывода экономики из рецессии предстоит еще многое сделать. Но администрация надеялась, что помимо помощи банкам достаточно будет ограничиться лишь установлением низких процентных ставок. Хотя несовершенная денежно–кредитная политика, возможно, и сыграла центральную роль в создании Великой рецессии, вывести страну из кризиса она была неспособна. Джон Мейнард Кейнс однажды объяснил, почему в условиях спада денежно–кредитная политика бессильна, сравнив ее меры с попыткой толкать веревочку. Если объем продаж резко упал, то понижение процентной ставки с 2% до 1 не побудит бизнес строить новые заводы или покупать новые станки. Когда экономический спад набирает обороты, обычно резко возрастает объем избыточных мощностей. С учетом неопределенностей этого рода оживить экономику не сможет, скорее всего, даже нулевая процентная ставка. Более того, центральный банк может снижать процентную ставку, по которой платит правительство, но не он определяет процентные ставки, по которым расплачиваются компании, или те ставки, по которым банки будут готовы кредитовать друг друга. Самое большее, на что можно надеяться в отношении денежно–кредитной политики, — что она не ухудшит сложившегося положения дел, как это сделали Федеральная резервная система и Министерство финансов в период краха Lehman Brothers.

Оба кандидата в президенты, Барак Обама и Джон Маккейн, согласились, что требуется стратегия, охватывающая три основных направления: торможение потока плохих ипотечных кредитов, стимулирование экономики и возрождение банковской деятельности. Но у каждого из них были свои представления о том, что следует сделать в каждой области. С новой силой разгорелись дебаты по вопросам экономики, идеологии и распределительной деятельности, которые велись на протяжении предыдущей четверти века. Стимулы, предлагаемые Маккейном, основывались на снижении налогов, что, как считалось, приведет к стимулированию потребления. План Обамы предусматривал увеличение расходов правительства, особенно инвестиционных, в том числе предоставление «зеленых инвестиций», направленных на сохранение окружающей среды6. В стратегии Маккейна был пункт, предназначенный для решения проблемы обращения взыскания на заложенную недвижимость: предполагалось, что правительство фактически возьмет на себя убытки банков от плохих кредитов. В этом вопросе Маккейн выступал за более высокие траты; программа Обамы в этой части была более скромной и ориентировалась на оказание помощи домовладельцам. Ни у одного из кандидатов не было четкого представления о том, что делать с банками. Они оба боялись «покорежить» рынки и поэтому даже намеком не критиковали усилия президента Буша, связанные с акциями спасения.

Любопытно, что Маккейн иногда занимал более популистскую позицию, чем Обама, и, как складывалось впечатление, был более склонен критиковать возмутительное поведение Уолл–стрит. Он мог себе это позволить: республиканцы были известны как партия крупного бизнеса, а у Маккейна была репутация возмутителя спокойствия. Обама, как и Билл Клинтон до него, пытался дистанцироваться от «старых демократов», имевших репутацию людей, не жалующих бизнес, и на предвыборном собрании по выдвижению кандидатов, проводившемся в колледже Cooper Union, он выступил с энергичной речью, в которой объяснил, почему наступило время для более эффективного регулирования7.

Ни один кандидат не хотел рисковать и потому не вдавался в подробности, относящиеся к глубинным причинам, вызвавшим кризис. Критика жадности Уолл–стрит была для них, может быть, приемлемой линией поведения, но обсуждение проблем в области корпоративного управления, приведших к искажению систем стимулирования, которые в свою очередь стали поощрять неэтичное поведение руководителей, было для них слишком техническим вопросом. Рассуждения о страданиях простых американцев были более выигрышными, но попытки связать их с недостаточным совокупным спросом были бы рискованными, так как это противоречило бы известному лозунгу проведения нормальной политической кампании — «излагайте все простым, доходчивым языком». Обама настаивал на необходимости укрепления права создавать профсоюзы, но только в качестве основополагающего права, а не в рамках стратегии, которую можно было бы связать с экономическим восстановлением или даже с решением более скромной задачи — уменьшением неравенства.

Когда новый президент вступил в должность, раздался коллективный вздох облегчения. Наконец‑то будет сделано хотя бы что‑то. В последующих главах я более подробно рассмотрю, с чем столкнулась администрация Обамы после прихода к власти, как она отреагировала на кризис и что она должна сделать, чтобы оживить экономику и не допустить повторения кризиса. Я попытаюсь объяснить, почему политики выбирали те или иные подходы, в том числе и те, которые, как они надеялись, могут сработать в будущем. В конечном счете команда Обамы сделала выбор в пользу консервативной стратегии, того ее варианта, который я называю вариантом «ситуационного продвижения» или, если воспользоваться более доходчивым определением, вариантом «как‑нибудь прорвемся». Пожалуй, как это ни парадоксально, такая стратегия является весьма рискованной. Некоторые риски, присущие плану президента Обамы, станут, возможно, очевидными уже сейчас, когда эта книга только выходит к читателям, другие же проявят себя лишь через годы. Но в любом случае остается один вопрос: почему Обама и его советники действовали настолько небрежно?

Эволюционирующая экономика

Определить, что надо делать с экономикой, находящейся в состоянии свободного падения, нелегко. Понимание того, что каждый кризис рано или поздно подходит к концу, не слишком успокаивает.

Прорыв пузыря на рынке жилой недвижимости в середине 2007 года уже через короткое время привел, как и предсказывал я и некоторые другие специалисты, к рецессии. Хотя условия кредитования были плохими еще до банкротства Lehman Brothers, после него они стали еще хуже. Столкнувшись с высокой стоимостью кредитов (если их вообще можно было тогда получить) и спадом на рынках, компании быстро отреагировали на такое положение дел сокращением своих резервов. Количество заказов резко упало, в процентном отношении даже сильнее снижения ВВП, отчего особенно сильно пострадали страны, зависящие от инвестиционных товаров и товаров длительного пользования, расходы на которые можно отложить на будущее время. (Так, с середины 2008–го по середину 2009 года экспорт Японии сократился на 35,7%, Германии — на 22,3%8.) Светлым пятном в этой ситуации были «зеленые ростки», появившиеся весной 2009 года, которые свидетельствовали о восстановлении в некоторых областях экономики, более всего пострадавших в конце 2008–го и в начале 2009 года, в том числе это проявилось в виде восстановления некоторых запасов, которые до этого были чрезмерно истрачены.

Более глубокий анализ основных проблем, которые унаследовал Обама после вступления в должность, привел его, должно быть, к гораздо более пессимистичным выводам: процедура обращения взыскания на заложенную недвижимость была инициирована в отношении миллионов домов, а цены на недвижимость во многих регионах страны продолжали падать. Это привело к тому, что еще миллионы домов «ушли под воду», что на жаргоне профессионалов в этой области означает, что разность между стоимостью заложенного имущества и задолженностью по кредиту стала отрицательной, и поэтому они становились кандидатами на обращение взыскания на заложенную недвижимость. Безработица росла, и при этом у сотен тысяч людей подходил к концу недавно продленный срок получения пособий по безработице. Власти штатов, чьи бюджеты понесли существенные потери, были вынуждены прибегнуть к увольнениям9. Одним из первых достижений Обамы были государственные расходы, осуществляемые в соответствии с законом о стимулах, но и это достижение было относительным: оно лишь не позволило ситуации стать еще более тяжелой.

Банкам разрешили брать дешевые займы у ФРС на условиях слабого обеспечения и открывать рискованные позиции. Некоторые банки сообщили о доходах, полученных за первое полугодие 2009 года, главным образом за счет бухгалтерской и торговой прибыли (читай: благодаря спекуляциям). Но такого рода спекуляции не могли помочь экономике быстро восстановиться. К тому же было ясно, что, если эти шаги правительства не окажутся в конечном счете удачными, затраты за счет средств американских налогоплательщиков еще более возрастут.

Используя преимущества, связанные с получением дешевых денег и выдачи их в виде кредитов с гораздо более высокими процентными ставками, банки постепенно осуществят рекапитализацию, конечно, при условии, что они не пострадали из‑за убытков, связанных с ипотечными кредитами, коммерческой недвижимостью, коммерческими ссудами и кредитными картами. Если ничего плохого не произойдет, банки, возможно, пройдут через это испытание без очередного кризиса. Через несколько лет (на это надеялись) банки окажутся в более хорошем положении, после чего экономика вернется к нормальной жизни. Разумеется, высокие процентные ставки, которые банки устанавливают для клиентов в своем стремлении провести рекапитализацию, препятствуют восстановлению экономики, но это считалось частью цены, которую надо заплатить, чтобы избежать неприятных политических дебатов.

Банки (в том числе небольшие, на взаимодействие с которыми в значительной степени полагаются многие представители малого и среднего бизнеса) испытали стресс при осуществлении операций почти со всеми видами кредитования: коммерческой и жилой недвижимости, кредитных карт, выдачи потребительских и коммерческих кредитов. Весной 2009 года администрация провела стресс–тест банков (который на самом деле был не слишком жестким), чтобы понять, смогут ли они выжить в ситуации, характеризующейся более высоким уровнем безработицы и падением цен на недвижимость10.

Даже если бы банки были здоровы, процесс сокращения ими своего кредитного плеча, то есть снижения уровня задолженности, достигшего запредельных величин по всем секторам экономики, скорее всего, привел бы к тому, что экономика оставалась бы слабой в течение длительного периода времени. Банки активно брали в долг под относительно небольшие объемы собственных средств (их основной капитал или собственные средства). В результате объем сформированных таким образом активов иногда в 30 раз превышал размер их собственного капитала. Домовладельцы также завязли в долгах по уши, закладывая имевшуюся у них собственность. Было очевидно, что объем долговых обязательств существенно превосходит стоимость гарантийного обеспечения, и поэтому было понятно, что коэффициент задолженности надо понижать. Но сделать это было достаточно трудно. Могло случиться так, что цены активов, которые выступали в качестве обеспечения, упадут еще сильнее. Снижение стоимости активов вызовет стресс во многих отраслях экономики; произойдут банкротства, и даже те фирмы и люди, которые не обанкротятся, сократят свои расходы.

Можно было, конечно, рассчитывать на то, что американцы продолжат жить, как и прежде, с нулевыми сбережениями, но ставка на такой вариант была бы безрассудной, что подтверждают и данные, свидетельствующие о совсем другой тенденции — росте нормы сбережений домохозяйств до 5% доходов". При слабой экономике, как считалось, банки скорее понесут убытки, чем смогут их избежать.

Некоторые специалисты надеялись, что спасти экономику США может экспорт, который помог смягчить спад в 2008 году. Но в условиях глобализации проблемы в одной части системы быстро проявляют себя и в других. Для кризиса 2008 года была характерна синхронность глобального экономического спада. Это означало, что Соединенные Штаты вряд ли могли поддерживать объем экспорта на таком уровне, который позволил бы вытащить экономику из кризиса, как это было в Восточной Азии десятью годами ранее.

Когда Соединенные Штаты только начали первую войну в Заливе в 1990 году, генерал Колин Пауэлл выступил с утверждением, которое затем получило название доктрины Пауэлла. Одним из составляющих элементов этой доктрины было требование решительного наступления. Возможно, что‑то подобное следовало осуществить и в экономике, может быть, в этом качестве могла бы выступить доктрина Кругмана—Стиглица. Когда экономика слаба и даже очень слаба, как это было с мировой экономикой в начале 2009 года, следует предпринять решительное наступление. Правительство всегда может попридержать часть боеприпасов, имеющихся у него в избытке, если оно готово их использовать, но отсутствие боеприпасов, готовых к применению, может привести к долгосрочным последствиям. Наступление на проблему с недостаточным количеством боеприпасов было опасной стратегией, особенно в условиях, когда становилось все более ясно, что администрация Обамы недооценила силу экономического спада, в том числе фактор сильного роста численности безработных. Ситуация усугублялась тем, что в тот момент, когда администрация продолжила свою, казалось бы, безграничную поддержку банков, у нее, как создавалось впечатление, не было видения того, каким станет будущее американской экономики и ее больного финансового сектора.

Видение ситуации

Базовые параметры экономической жизни Соединенных Штатов, действовавшие на протяжении половины столетия, были заданы Новым курсом Франклина Рузвельта, который сохранялся до тех пор, пока мы не забыли уроков Великой депрессии. В 2008 году, когда американская финансовая система находилась в разобранном состоянии, а экономика переживала мучительную трансформацию, нам было необходимо понять, какие финансовые рынки и какую экономику мы хотим иметь, чтобы выйти из кризиса. Наши действия могли бы и действительно были способны повлиять на формат нашей экономики в течение нескольких будущих десятилетий. Нам было необходимо новое видение, и не только потому, что наши старые модели перестали работать, но и потому, что мы усвоили очень болезненные уроки, смысл которых состоял в том, что допущения, лежавшие в основе старой модели, оказались ошибочными. Мир менялся, но мы не поспевали за этими переменами.

Одной из самых сильных сторон Обамы была порождаемая им надежда — ощущение, связанное с будущим и с возможностью перемен. И все же, если рассматривать происходящее более фундаментально, ни одна из «драм» Обамы по своему содержанию не была консервативной: он не предложил альтернативного видения капитализма. Помимо заслуженно известной речи в колледже Cooper, упоминавшейся выше, в ходе которой Обама присоединился к хору критиков, выступавших против бонусов, выплачиваемых за счет выделяемых на спасение банковской системы бюджетных средств, он ничего не сказал о новой финансовой системе, которая могла бы возникнуть из пепла кризиса, или о том, как эта система могла бы функционировать.

То, что он предложил, было более широким, прагматическим планом на будущее, амбициозными программами укрепления национальных систем здравоохранения, образования и энергетики. Кроме того, он попытался в духе Рейгана изменить доминировавшее в стране настроение — переключиться с отчаяния на надежду, и сделал это в то время, когда естественным следствием казавшего бесконечным потока плохих экономических новостей была безысходность. У Обамы к тому же было свое видение страны, более сплоченной, чем при Джордже Буше, и менее поляризованной из‑за идеологических разногласий. Вполне возможно, что новый президент преднамеренно избегал серьезных дискуссий о том, что в экономике США работало неправильно, особенно это касалось ошибок, совершенных участниками финансового рынка, поскольку президент опасался порождать конфликты вто время, когда стране требовалось единство. Привело бы глубокое и всестороннее обсуждение ошибок к социальной сплоченности или усилило бы социальные конфликты? Если, как утверждают некоторые аналитики, экономика и общество пострадали лишь незначительно и отделались всего лишь «синяками», было бы лучше предоставить «организму» возможность излечиться от болячек самостоятельно. Однако существует риск, что наши проблемы скорее похожи на гнойные раны, которые мож- но излечить только в том случае, если подвергнуть их антисептическому воздействию солнечных лучей.

Хотя риски, связанные с формированием видения ситуации, были очевидны, существовал также и риск того, что никакого видения не будет вовсе. Но без этого весь процесс реформ мог быть узурпирован представителями финансового сектора, в результате чего страна осталась бы с такой финансовой системой, которая стала бы еще более хрупкой, чем та, которая не справилась с решением своих задач в прошлом и которая была бы еще в меньшей степени способна управлять рисками и эффективно направлять финансовые потоки туда, где они были более всего необходимы. Получателями этих потоков должны были стать высокотехнологичные секторы американской экономики с целью создания новых производств и расширения уже работающих. Мы направляли слишком много денег в недвижимость, слишком много, потому что люди были неспособны вернуть взятые долги.

Считается, что финансовый сектор должен направлять денежные средства туда, где отдача от этих инвестиций будет наиболее высокой для общества. Однако с решением этой задачи представители финансового мира страны явно не справились.

У финансового сектора имелось свое видение, ориентированное на получение максимально высокой прибыли, и поэтому он стремился к восстановлению такого положения дел, которое имело место до 2007 года. Финансовые компании превозносили свой бизнес и гордились теми масштабами и доходностью, которых они добились. Но финансовая система должна быть средством достижения цели, а не конечной целью. Сверхвысокая прибыль, получаемая в финансовом секторе, может достигаться за счет принесения в жертву процветания и эффективности остальной экономики. Сверхразросшийся финансовый сектор нужно было в целом сократить, хотя отдельные его части, такие как кредитование малого и среднего бизнеса, вполне возможно, нуждались в усилении.

У администрации Обамы также не было (по крайней мере в сформулированном виде) четкого понимания того, почему американская финансовая система дала столь масштабный сбой. Без видения того, каким должно быть будущее, и понимания ошибок прошлого люди, стоящие у руля, испытывали серьезные трудности, пытаясь реагировать на ситуацию. Сначала они предложили вариант, лишь незначительно отличающийся от обычных банальных рецептов в виде более четкого регулирования и усиления меры ответственности для банковских учреждений. Вместо серьезной реорганизации системы администрация Обамы потратила значительную часть денег на укрепление показавшей свою нежизнеспособность старой системы. «Слишком большие для того, чтобы обанкротиться» финансовые институты неоднократно обращались к правительству за субсидиями, но направление денег налогоплательщиков виновникам кризиса на самом деле приводило лишь к укреплению той части системы, которая периодически порождает серьезные проблемы. В то же время правительство не тратилось в таких же пропорциях на укрепление тех частей финансового сектора, которые предоставляли капитал динамичным составляющим экономики, новому бизнесу, а также малым и средним предприятиям.

Большая игра: деньги и справедливость

Подход администрации Обамы кто‑то, возможно, считает прагматичным — реалистичным компромиссом, учитывающим влияние существующих политических сил, — и даже разумным, если говорить о путях восстановления экономики.

В первые же дни после своего избрания Обама столкнулся с одной дилеммой. Он хотел успокоить бурю на Уолл–стрит, но при этом ему было необходимо указать и на основные просчеты, допущенные в финансовом секторе, чтобы заняться теми проблемами, которые беспокоили Америку. Он начал на высокой ноте: почти все хотели, чтобы он добился успеха. Но ему следовало бы знать, что в ходе серьезной экономической войны между Мэйн–стрит (Под этим названием обычно понимают главную улицу типичного американского городка, где в основном сосредоточена социальная и культурная жизнь его жителей. Здесь этот термин употребляется обобщенно, для обозначения рядовых граждан Америки, в противопоставление деловой Уолл–стрит. — Прим. перев.) и Уолл–стрит он не сможет угодить сразу всем. В этих условиях президент оказался между молотом и наковальней.

В годы правления Клинтона напряженность между этими «улицами» «кипела на медленном огне» и не выходила на поверхность «котла». На должности своих экономических советников Клинтон назначал разных людей, начиная от Роберта Райха, своего старого друга еще по Оксфорду, представителя левой части спектра мнений (он был министром труда), до Роберта Рубина и Ларри Саммерса, отражавших интересы правых, к которым была добавлена группа в составе Алана Блайндера, Лауры Тайсон и меня, представлявшая Совет экономических консультантов. Это был действительно кабинет, сочетавший в себе носителей множества соперничающих друг с другом идей, и поэтому проводившиеся в нем дебаты были очень насыщенными и активными, но не выходили за рамки цивилизованности.

Мы спорили по поводу приоритетов и решали, стоит ли нам сосредоточим, свои усилия па сокращении дефицита или следует в первую очередь заняться вопросами инвестиций и обеспечения основных потребностей населении (то есть проведения реформ системы социальной защиты и здраво- охранения, предусматривающих более широкие масштабы предоставления помощи). Хотя я всегда считал, что сердцем Клинтон был на стороне левых и центра, политические реалии и количество имевшихся денег приводили к разным исходам наших споров: по многим вопросам выигрывали правые, особенно после выборов в Конгресс в 1994 году, по результатам которых большинство мест в Конгрессе получили республиканцы.

Очень серьезное противодействие вызывали попытки выступить против денежной поддержки вполне процветающих отраслей и предприятий, то есть обеспечение корпоративного благосостояния через предоставление американским компаниям огромных средств в виде субсидий и налоговых льгот. Рубину совершенно не нравился термин обеспечение корпоративного благосостояния, так как он видел в этом намек на наличие классовой борьбы. В этом вопросе я был на стороне Райха: речь шла вовсе не о классовой борьбе; это был сугубо экономический термин. Ресурсы ограничены, а роль правительства заключается в том, чтобы сделать экономику более эффективной и оказать помощь самым уязвимым слоям населения. Выплаты же компаниям делали экономику менее эффективной. Перераспределение средств осуществлялось неправильно, особенно в условиях ограниченности финансовых ресурсов. Деньги следовало бы направлять малоимущим слоям населения или инвестировать в инфраструктурные и технологические программы, обеспечивающие высокую доходность, а не субсидировать корпорации, которые и без того не испытывали серьезных финансовых трудностей..

В последние дни правления администрации Буша обеспечение корпоративного благосостояния достигло новых высот: потраченные на это суммы оказались за рамками представлений любого из членов любой предыдущей администрации. Сеть, предназначенная для защиты корпораций, была растянута очень широко: она шла от коммерческих банков, проходила под инвестиционными банками, достигала страховых компаний и даже некоторых фирм, которые не только не должны были платить страховую премию за риски (так как эта обязанность была переложена на плечи налогоплательщиков), но и получали еще одно преимущество — значительное снижение налоговой нагрузки. Когда Обама стал президентом, возник ряд вопросов, в частности следующих. Будет ли он продолжать прежнюю политику корпоративного социального нахлебничества или постарается отыскать новый баланс? Если он будет предоставлять больше денег банкам, потребует ли он введения хотя бы какой‑то отчетности об использовании этих денег и будет ли он стремится к тому, чтобы налогоплательщики получили от выделения этих средств какую‑либо отдачу? Со своей стороны Уолл–стрит не была готова ограничиться чем‑то меньшим, кроме как спасением тех компаний, которым угрожало банкротство.

Администрация Обамы решила, особенно в ключевой области реструктуризации банковской деятельности, вступить в крупную игру, сохранив в основном тот курс, который был задан президентом Бушем, но, по возможности, нарушая при этом один из основных принципов капитализма: если компания не может выплатить свои долги, она должна быть подвергнута процедуре банкротства (или конкурсного управления), в результате которой обычные акционеры теряют все, а держатели долговых обязательств/ кредиторы становятся новыми собственниками оставшегося имущества. Аналогичным образом обстояло дело и с банками: если банк не может заплатить столько, сколько он должен, над ним устанавливается «опекунство». Чтобы успокоить Уолл–стрит и, возможно, способствовать скорейшему восстановлению финансового сектора, президент сделал свой выбор, рискуя вызвать гнев со стороны Мэйн–стрит. Если бы стратегия Обамы сработала, это означало бы, что серьезных идеологических баталий можно было бы избежать. Если бы экономика быстро восстановилась, Мэйн–стрит, скорее всего, простил бы президенту щедрые вливания в Уолл–стрит. Однако этот политический курс сопровождался серьезными рисками: для экономики в краткосрочной перспективе, для финансового положения страны в среднесрочной перспективе, а также, в долгосрочной перспективе, рисками, в основе которых лежали наши чувства справедливости и социальной сплоченности. Любая стратегия связана с рисками, но в данном случае не было ясно, сможет ли предложенная стратегия свести перечисленные риски к минимуму в долгосрочной перспективе. Данная стратегия, кроме прочего, повышала риск того, что финансовые рынки вызовут недовольство широких масс, поскольку люди видели, что крупные банки проводят политику стяжательства. Хотя игровое поле уже было подогнано под эти мега–институты, у многих складывалось впечатление, что эта подгонка все еще продолжается и осуществляется в пользу тех частей финансовой системы, которые в наибольшей степени несут ответственность за возникшие в экономике страны проблемы.

Выдача денег банкам обходится бюджету довольно дорого и, возможно, противоречит тем заявлениям, которые выдавал Обама, когда баллотировался на должность президента. В то время он не говорил, что собирается стать врачом «Скорой помощи» и лечить банковскую систему именно таким образом. Билл Клинтон в значительной степени пожертвовал своими президентскими амбициями, когда занялся сокращением дефицита бюджета. Обама рискует в той же мере, решая менее привлекательную задачу — провести рекапитализацию банков, в результате чего они смогут вернуться к прежнему здоровому состоянию и вновь вести себя так же безрассудно, как они делали это ранее, в очередной раз порождая огромные проблемы в экономике.

Ставка Обамы на продолжение курса по оказанию помощи банкам, курса, который начала администрация Буша, по своей природе была многомерной. Если экономический спад окажется более глубоким или более продолжительным, чем он думал, или если проблемы банков окажутся более серьезными, чем они утверждали, стоимость восстановительных работ будет еще больше. Тогда для окончательного решения этой проблемы у Обамы может просто не хватить денег. Больше денег, может быть, потребуется и для проведения второго раунда стимулирования. Недовольство по поводу расточительства банков может затруднить в будущем одобрение Конгрессом выделения дополнительных средств. К тому же неизбежно расходы на поддержку банков придется осуществлять за счет других приоритетных направлений, что, вполне вероятно, отрицательно скажется на моральном авторитете президента, учитывая, что спасательные действия в первую очередь направлены на поддержку именно тех участников, которые привели Америку и весь остальной мир к краю пропасти. Общественное возмущение в отношении финансового сектора, который использовал свои сверхогромные прибыли для покупки политического влияния, благодаря которому этот сектор вначале освободился от регулирования, а затем получил триллион долларов субсидий, скорее всего, будет только усиливаться. Неясно, как долго общественность сможет терпеть высказывания сторонников этих мер, лицемерно заявляющих о финансовой ответственности и о свободном рынке, и на этом основании возражающих против помощи малоимущим владельцам жилья, ссылаясь на моральные риски, состоящие, по их мнению, в том, что помощь, предоставленная этим собственникам сейчас, приведет лишь к необходимости осуществления более масштабных действий по их спасению в будущем и к снижению у них стимулов самим заниматься погашением кредитов. При этом все подобные заявления делаются одновременно с необузданными запросами денег для себя.