Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

В заключение отметим, что традиция римского права правильно определила институт денежной иррегулярной поклажи и лежащее в его основе принципы, а также существенные различия между этим видом договора и другими правовыми институтами, или договорами, такими как заем, или mutuum. В главе 2 будут рассмотрены способы, посредством которых важнейшие принципы, регулирующие взаимодействие людей в рамках договора денежной иррегулярной поклажи (и особенно права доступа и собственности, подразумеваемые договором), постепенно, на протяжении веков искажались в результате объединенных усилий банкиров и политиков. Будут проанализированы обстоятельства, которые сделали это возможным, а также породившие их причины. В главе 3 будут исследованы различные попытки, предпринимавшиеся юристами с целью оправдать договоры, которые, противореча традиционным принципам права, тем не менее постепенно были признаны. Затем в главе 4 мы начнем рассматривать экономические последствия этих событий.

Глава 2

Исторические нарушения правовых принципов, регулирующих договор денежной иррегулярной поклажи

В этой главе мы представим различные примеры, показывающие, как на протяжении всей человеческой истории банкиры нарушали традиционные правовые принципы иррегулярной поклажи, и попробуем объяснить, почему механизмы социальной регуляции не смогли остановить эти злоупотребления. Будет также рассмотрена роль государства в этом процессе, которое вместо того, чтобы добросовестно защищать права собственности, почти с самого начала поддерживало бесчестные действия банкиров, освобождая последних от налогов и наделяя привилегиями с целью использовать эту деятельность в своих интересах. Таким образом, в отношениях между государством и банковскими учреждениями традиционно существовали (и до сих пор существуют) активное соучастие и солидарность. Чтобы разобраться, почему провалились неоднократно предпринимавшиеся попытки юридически обосновать злоупотребления, вначале необходимо как следует усвоить порочное с правовой точки зрения происхождение практики частичного резервирования денежных банковских вкладов. Попытки оправдания этой практики будут исследованы в главе 3.

1

Введение

В предыдущей главе была показана ясная и логически последовательная правовая сущность договора денежной иррегулярной поклажи. Несомненно, те, кто изначально получил на сохранение деньги от сограждан, знали, что при этом берут на себя обязательство хранить tantundem подобно доброму родителю и в постоянной доступности для поклажедателя. Именно в этом состоит смысл обеспечения сохранности заменимых вещей по договору поклажи. Правовая природа договора иррегулярной поклажи кристально прозрачна и легко постижима. Однако человек слаб, и его природа несовершенна. Поэтому можно понять тех, кто, получив денежную поклажу, поддавался искушению нарушить обязательство обеспечения сохранности и использовал в своих интересах деньги, которые был обязан держать наготове для других. Соблазн был очень велик: при полном непонимании вкладчиками сути происходящего банкиры имели возможность оперировать крупными денежными суммами, которые при удачном стечении обстоятельств приносили значительные прибыли за счет взимания процентов. Причем банкиры могли открыто оставлять эти прибыли себе, никому не причиняя явного ущерба[55]. Учитывая слабость человеческой природы и почти неодолимое искушение, испытываемое банкирами, ясно, что традиционные принципы обеспечения сохранности, лежащие в основе договора денежной иррегулярной поклажи, тайно нарушались с самого начала. Кроме того, учитывая абстрактную, сбивающую с толку природу денежных отношений, большинство граждан и органов власти, отвечающих за проведение в жизнь принципов права и морали, не сумели заметить это явление, за исключением редких случаев. Так что к тому времени, как злоупотребления и случаи мошенничества стали выплывать на поверхность и осмысливаться, институты банковского дела уже действовали столь давно и обрели такую силу, что эффективно купировать разложение было уже фактически невозможно. Кроме того, власть постепенно осознавала невероятные возможности банков создавать деньги, что объясняет, почему в большинстве случаев государство в конце концов стало соучастником банковского мошенничества, предоставляя банкирам привилегии и легализуя их бесчестную деятельность в обмен на возможность косвенного или прямого участия в громадных банковских прибылях. Так возник важный альтернативный источник финансирования государства. Кроме того, периодическое возникновение у государства огромной потребности в средствах в результате исторической безответственности и отсутствия финансового контроля способствовало деградации традиционной обязанности государства определять и защищать права собственности. Таким образом, формировался все более и более тесный симбиоз, или общность интересов между государством и банкирами, — отношения, которые в значительной степени существуют по сей день.

Однако, несмотря на сложность обсуждаемой ситуации, некоторые проницательные мыслители давным-давно поняли ее. Доктор Саравиа-де-ла-Калье в книге «Наставление купцам» (Instrucción de mercaderes) приписывает разрушительному влиянию банков то, что «ненасытная алчность совершенно изгнала из человека страх Божий и чувство стыда, и я даже думаю, что все это творится при попустительстве духовных и светских лидеров Королевства»[56]. Если Саравиа-де-ла-Калье и проявляет некоторую слабость, то лишь от избытка милосердия к правителям. Мошенничество в случае иррегулярной поклажи он верно приписывает моральной неустойчивости или жадности людей, но правителей он считает ответственными лишь за «попустительство» и неспособность покончить со злоупотреблениями. История показывает, что, помимо демонстрации явного пренебрежения [проблемой], многие правительства открыто и явно использовали огромные прибыли банковского «дела» в собственных интересах. Кроме того, мы увидим, что в некоторых случаях в обмен на определенные услуги власти не только наделяли банкиров привилегиями, чтобы те могли действовать безнаказанно, но даже создавали государственные банки, чтобы напрямую извлекать выгоду из соответствующих операций.

Хотя банковское дело существует с незапамятных времен и его возникновение практически совпадает по времени с появлением денег, зарождением торговли и первыми шагами разделения труда[57], мы проиллюстрируем нарушение банкирами и властями традиционных правовых принципов иррегулярной поклажи на трех исторических примерах, относящихся к греко-римскому миру; к средиземноморским торговым городам позднего Средневековья и началу Ренессанса; и, наконец, к возникновению первых государственных банков XVII в. Интересно, что во всех трех примерах развитие банковского дела привело в значительной мере к одним и тем же характерным результатам. Действительно, в каждом из этих случаев мы замечаем, что нарушение традиционных принципов права привело к пагубным последствиям, причем не только в форме разорения банков, но и в виде глубоких финансовых и экономических кризисов. В представленных ниже исторических примерах совершается одно и тоже грубое мошенничество, за которым следуют одни и те же типичные этапы и последствия и неизменно проваливающиеся попытки проведения в жизнь традиционных принципов обеспечения сохранности. С фатальной неумолимостью за этим следуют одни и те же разрушительные последствия, и процесс повторяется вновь и вновь, вплоть до сегодняшнего дня.

Теперь перейдем к анализу нарушения правовых принципов, а также соучастия властей в банковских мошенничествах и злоупотреблениях в разные моменты истории.

2

Банковское дело в Греции и Риме

В Древней Греции храмы действовали в качестве банков, ссужая деньги частным лицам и монархам. По религиозным причинам храмы считались неприкосновенными и потому стали относительно безопасным прибежищем денег. К тому же для защиты у храмов была собственная стража, а их богатство внушало доверие вкладчикам. С финансовой точки зрения наиболее важными греческими храмами были храм Аполлона в Дельфах, Артемиды в Эфесе и Геры в Самосе.

Древнегреческие банкиры трапедзиты

К счастью, нам доступны некоторые документальные источники по банковскому делу в Древней Греции. Первый и, возможно, наиважнейший из них называется Trapezitica[58]. Он написан Исократом в 393 г. до н. э.[59] и представляет собой судебную речь, в которой Исократ защищает интересы сына Сопея, приближенного босфорского царя Сатира I (407–387 гг. до н. э.). Тот обвиняет афинского банкира Пасиона в незаконном присвоении доверенной ему денежной поклажи. Пасион был вольноотпущенником других банкиров (Антисфена и Архестрата), чье доверие он завоевал и чей успех превзошел, за что и получил афинское гражданство. Судебная речь Исократа описывает попытку Пасиона, воспользовавшись трудностями вкладчика, присвоить вклады, доверенные его банку, для чего он без малейших колебаний обманывал, подделывал и крал договоры, давал взятки и т. д. Во всяком случае, эта речь настолько важна для нашей темы, что стоит потратить время на подробное рассмотрение некоторых ее отрывков.

Исократ начинает свои доводы с указания на то, как опасно предъявлять иск банкиру, потому что «сделки с банкирами заключаются без свидетелей; поэтому те, с кем они поступают несправедливо, неизбежно подвергаются опасности: у них много друзей, и денег в их руках много, да и их ремесло вселяет к ним доверие» [XVII, I][60]. Любопытно наблюдать, как банкиры всегда пользуются своим общественным влиянием и властью (которая огромна, учитывая число и положение лиц, получающих от них ссуды или состоящих у них в долгу за оказанные услуги), чтобы защитить свои привилегии и продолжить мошенническую деятельность[61].

Исократ объясняет, что его клиент, планировавший поездку, внес очень большую сумму денег в банк Пасиона. После ряда событий клиент пришел забрать деньги, но «под предлогом, что в настоящее время он не имеет денег, [банкир] заявил, что не может отдать и моих» [XVII, 9]. Однако вместо того, чтобы признать сложившуюся ситуацию, банкир публично отрицал существование всякого вклада или долга перед клиентом Исократа. Когда крайне удивленный поведением банкира клиент вновь потребовал от Пасиона уплаты, тот «охватив голову руками, с плачем стал говорить, будто его вынудило отсутствие средств отрицать получение от мен денег, но что немного времени спустя он постарается деньги отдать. Пасион просил меня оказать ему снисхождение и не разглашать постигшей его беды, чтобы не стало известно, что он, принимая на хранение деньги, явно не выполняет данного обязательства» [XVII, 18][62]. Таким образом, из речи Исократа ясно, что в банковском деле Древней Греции банкиры, получавшие деньги на хранение и сохранение, были обязаны охранять их, обеспечивая доступ для клиентов. По этой причине использование денег для собственных нужд считалось мошенничеством. Кроме того, весьма знаменательна попытка сохранить такое мошенничество в тайне, чтобы не подорвать доверие людей к банкирам, так что последние могли продолжать свою мошенническую деятельность. Из речи Исократа также следует, что для Пасиона этот эпизод — вовсе не отдельный случай мошенничества (попытка присвоить деньги клиента, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами), а трудности в возврате денег у него возникли оттого, что он не поддерживал 100 %-ный резерв, используя доверенные на хранение деньги для частных деловых операций, и у него не оставалось иного выхода, кроме как публично отрицать изначальное существование вклада.

Исократ продолжает речь словами клиента, который заявляет:

«Я, веря в его раскаяние, уступил ему и предложил изобрести способ, чтобы и самому благополучно выйти из положения, и мне получить свое. На третий день, встретившись, мы даем друг другу клятву молчать обо всем случившемся, но эту клятву он нарушил, как узнаете вы сами из дальнейшего изложения. Пасион согласился плыть со мною в Понт и там отдать деньги — это для того, чтобы осуществить соглашение как можно дальше от этого города, чтобы никто из здесь живущих не знал об обстоятельствах уплаты долга. После отъезда он может объяснить свое отсутствие как ему угодно»

[XVII, 18–19].

Однако Пасион отрицает это соглашение, организовывает исчезновение раба, присутствовавшего при его заключении, а также подделывает и крадет документы, которые необходимы для того, чтобы показать, что клиент дал ему деньги в долг, а не на хранение. Учитывая секретность, в которой банкиры ведут большую часть своих операций, и секретность большинства вкладов[63], свидетели не привлекались, и Исократ был вынужден представить косвенных свидетелей, которые знали, что вкладчик имел большие денежные суммы, и что он использовал банк Пасиона. Кроме того, свидетели знали, что в то время, когда делался вклад, вкладчик обменял на золото более тысячи статиров. Далее Исократ утверждает, что факт, который должен убедить судей в существовании вклада и в том, что Пасион пытался его присвоить, состоит в том, что Пасион всегда отказывался

«выдать для пытки раба, который знал о сделанном… вкладе. А для сделок в меняльных лавках разве есть более веское доказательство, чем этой? Ведь мы совершаем их без свидетелей»

[XVII, 53][64].

Мы не располагаем документальными свидетельствами о вердикте, вынесенном судом, но Пасион определенно был либо осужден, либо заключил с истцом мировое соглашение. Представляется, что в любом случае впоследствии он вел себя надлежащим образом и вновь заслужил доверие города. Дом Пасиона унаследовал его старый раб Формион, успешно продолживший дело.

Еще более интересные сведения о деятельности греческих банкиров дошли до нас из судебной речи Демосфена, произнесенной в защиту Формиона. Демосфен указывает, что к моменту смерти Пасион ссудил в рост 50 талантов, которые все еще не погашены, причем из этой суммы

«одиннадцать талантов были взяты из вкладов в банк»

[XXXVI, 5].

Неясно, были ли это срочные вклады или вклады до востребования, но Демосфен добавляет, что доходы банкира —

«вещь ненадежная» и «получаются от чужих денег»

[XXXVI, 11].

Демосфен заключает, что «среди людей, занимающихся крупной торговлей и денежными операциями, удивительной находкой считается человек, который окажется одновременно предприимчивым и честным» [XXXVI, 44], потому что

«доверие служит в денежных делах наилучшей опорой»

[XXXVI, 44].

Короче говоря, банковское дело основано на доверии вкладчиков, честности банкиров, на том факте, что банкиры должны всегда держать доступными для вкладчиков деньги, помещенные на вклады до востребования, а также на том факте, что деньги, одолженные банкирам для получения прибыли, должны использоваться с максимальной осмотрительностью и рассудительностью. Во всяком случае имеется множество указаний на то, что греческие банкиры не всегда следовали этим принципам и использовали деньги из вкладов до востребования в своих целях, как описано у Исократа в «„Банкирской“ речи» и как сообщает Демосфен о других банкирах (разорившихся в результате такой деятельности) в речи «В защиту Формиона. Встречный иск». Это верно в отношении Аристолоха, владевшего полем, которое «приобрел… будучи должен многим», а также в отношении Сосинома, Тимодема и других прогоревших, и «когда у них не хватило средств удовлетворить кредиторов, — все они отказались от своего имущества»[65].

Демосфен написал и другие речи, сообщающие важные сведения о банковском деле в Древней Греции. К примеру, в речи «Против Олимпиодора о нанесении ущерба» он выразительно сообщает:

«Наличные деньги, которые оставил Комон в трапедзе Гераклида, почти все были израсходованы на погребение, другие полагающиеся обряды и на сооружение памятника»

[XLVIII, 12][66].

Здесь покойный сделал вклад до востребования, который был изъят его наследниками сразу после его смерти, чтобы покрыть расходы на похороны. Еще больше информации о банковских обычаях предлагает речь «Против Тимофея о долге», где Демосфен подтверждает, что

«трапедзиты имеют обыкновение делать записи и о выдаче денег, и о назначении займа, и о вкладах в трапедзу, чтобы знать для подведения итогов о выданных и вложенных суммах»

[XLIX, 5][67].

Эта речь, произнесенная в 362 г. до н. э., является первым документальным подтверждением того, что банкиры заносили в свои книги клиентские вклады и изъятия денег[68]. Демосфен также объясняет, как работали текущие счета. С такого счета банки производили выплаты третьим сторонам, исполняя приказы клиента [XLIX, 65][69]. Как юридический свидетель в данном деле, Демосфен «вынес все записи и дал Фрасиериду возможность искать и выписывать все долги Тимофея» [XLIX, 43][70]. Наконец, Демосфен завершает свою речь выражением беспокойства о том, насколько обычным делом были банкротства банков и насколько велико негодование людей на разорившихся банкиров. Демосфен ошибочно приписывает банкротства людям, которые,

«пребывая в затруднительном положении, берут взаймы, считая, что им должны верить в силу их репутации, а разбогатев, не отдают долги и присваивают чужие деньги»

[XLIX, 68][71].

Комментарий Демосфена следует толковать в контексте юридической речи, в которой он представляет свои аргументы. Цель речи состоит именно в том, чтобы обвинить Тимофея в невозвращении банку денег. Не следует ожидать, что Демосфен упомянул о том, что большинство банкротств происходит из-за нарушения банкирами своих обязательств по обеспечению сохранности вкладов до востребования и того, что они используют эти деньги для себя, вкладывая их в частные сделки, вплоть до момента, когда публика теряет доверие к этим банкирам и при попытке изъять свои вклады с негодованием обнаруживает отсутствие денег.

Многие исследователи исходят из того, что древнегреческие банкиры, как правило, знали о том, что должны обеспечивать 100 %-ный коэффициент резервирования по вкладам до востребования. Это объясняет отсутствие свидетельств о выплате процентов по таким вкладам, а также доказанный факт того, что афинские банки обычно не считались источником кредита[72]. Клиенты делали вклады из соображений безопасности и ожидали, что банкиры обеспечат их хранение и сохранность, а также в ожидании дополнительных выгод от легко документируемых кассовых услуг и платежей третьим сторонам. Однако сознание того, что в этом и заключался основной принцип правомерного банковского дела, не помешало большой группе банкиров поддаться искушению присвоить вклады (с огромной выгодой [для себя]). Подобное мошенничество было относительно безопасно до тех пор, пока люди сохраняли доверие к банкирам, но в долгосрочной перспективе вело к банкротству. Кроме того, как будет показано на различных исторических примерах, сети банкиров-мошенников, в нарушение общего правового принципа осуществляющие операции на основе частичного резервирования, порождают не подкрепленную реальными сбережениями кредитную экспансию[73], провоцирующую искусственный, инфляционный экономический бум. Такой бум неизбежно завершается кризисом и спадом, в ходе которых множество банков неизбежно разоряется.

Раймон Богар упоминает периодические кризисы, поражавшие банковское дело Древней Греции, особенно финансово-экономические спады 377–376 гг. до н. э. и 371 г. до н. э., когда разорились (среди прочих) банки Тимодема, Сосинома и Аристолоха. Хотя этот спад был вызван нападением Спарты и победой фиванцев, они случились после очевидного процесса инфляционной экспансии, в развитии которой центральную роль играли банки-мошенники[74]. Источники также отражают жестокий банковский кризис, разразившийся в Эфесе после восстания против Митридата. Этот кризис побудил власти наделить банки первой исторически документированной привилегией, которая устанавливала десятилетнюю отсрочку возврата вкладов[75].

Во всяком случае, мошенническая деятельность банкиров была крайне «прибыльной», пока ее не обнаруживали, после чего банки лопались. Мы знаем, к примеру, что доход Пасиона достигал 100 мин, или 12/3 таланта. По оценке профессора Триго Портелы, в переводе на золото эта цифра означала бы 2 млн долл. в год. Цифра не кажется слишком высокой, но производит сильное впечатление с учетом того, что в то время большинство людей обходились прожиточным минимумом, ели один раз в день и питались исключительно злаками и овощами. К моменту смерти Пасиона его состояние достигало 60 талантов, что, считая ценность золота постоянной, составило бы 60 млн долл.[76]

Банки в эллинистическом мире

Эллинистический период, особенно Египет Птолемеев, стал поворотной точкой в истории банковского дела, поскольку именно в это время был создан первый государственный банк. Птолемеи быстро поняли, насколько прибыльны частные банки, и вместо того, чтобы отслеживать мошенническую деятельность банкиров и пресекать ее, они решили нажиться на ситуации в целом, основав банк под управлением правительства, который должен был вести операции, опираясь на «престиж» государства.

Хотя реальной монополии правительства на банковское дело не существовало, и частные банки (большинство из которых управлялось греками) продолжали операции, процветание Египта обеспечило преобладающую роль государственного банка. Ростовцев отмечает, что банк Птолемеев развил сложную систему учета: «Усовершенствованный бухгалтерский учет, основанный на четкой профессиональной терминологии, заменил весьма примитивную бухгалтерию Афин IV столетия»[77]. Некоторые археологические находки показывают, насколько широко банковское дело было распространено в эллинистическом Египте. Обнаруженный в Тебтунисе неполный документ, содержащий ежедневные записи древнего банка в провинции Гераклеополис, показывает неожиданно большое число сельских жителей (крестьян и других), которые вели дела при посредстве банков и делали платежи из своих вкладов и банковских счетов. Относительно богатых людей было немного: большинство клиентов банка составляли торговцы и местные ремесленники, скупщики льна, ткачи, портные, серебряных дел мастера и лудильщики. Долги по древней египетской традиции часто уплачивались в золоте или необработанным серебром. По документам клиентами банка числились торговцы зерном, маслом и скотом, а также мясники и владельцы постоялых дворов. В государственном банке Птолемеев, в частных банках и в храмах хранились одни и те же виды вкладов. Согласно Ростовцеву банкиры принимали и вклады до востребования, и срочные вклады с начислением процентов. Последние теоретически вкладывались в «разного рода кредитные операции — ссуды под дополнительное обеспечение, под залог движимого и недвижимого имущества, а также в особый, весьма популярный вид займа — бодмерею{9}»[78]. Частные банки хранили вклады клиентов и в то же время размещали собственные деньги в государственном банке.

Главным новшеством в египетском банковском деле стала централизация: в Александрии был создан государственный центральный банк с отделениями в наиболее важных городах и поселениях, так что частные банки, даже если они и существовали, играли в экономике страны второстепенную роль. Ростовцев пишет, что государственный банк хранил поступления от налогов, а также принимал частные средства и вклады от обычных клиентов, инвестируя остаток средств к выгоде государства. Таким образом, можно почти с полной уверенностью говорить об использовании системы частичного резервирования и о присвоении Птолемеями гигантских прибылей банка. Архив Зенона{10} предоставляет достаточно сведений о том, как банки получали от клиентов деньги и как хранили их на депозите. Он также сообщает о том, что Аполлоний, директор центрального банка Александрии, делал личные вклады в разных отделениях царского банка. Все эти источники показывают, как часто люди пользовались услугами государственного банка для хранения вкладов и осуществления платежей. Кроме того, высокоразвитая система учета сделала чрезвычайно удобной уплату долгов через банки, так как существовал официальный документ о транзакции — важнейшее свидетельство на случай тяжбы.

Эллинистическая банковская система пережила династию Птолемеев и с небольшими изменениями сохранялась в течение римского владычества. Интересно, что птолемеево банковское дело, имевшее централизованный характер, оказало некоторое влияние на Римскую империю: существует любопытный факт, состоящий в том, что Дион Кассий в своей знаменитой речи Мецената отстаивает создание Римского государственного земельного банка, который предоставлял бы ссуды всем (особенно землевладельцам) под разумный процент. Свой капитал банк черпал бы из доходов от всей государственной собственности[79]. Это предложение не было реализовано.

Банковское дело в Древнем Риме

Поскольку латинских аналогов речей Исократа и Демосфена не существует, деятельность римских банков документирована не столь детально, как деятельность их греческих коллег. Однако из римского права известно, что банковское дело и денежные иррегулярные поклажи были широко распространены, и в главе 1 уже были рассмотрены положения классических римских юристов применительно к этой сфере. Римские аргентарии (argentarii) не имели права использовать tantundem вкладов по собственному усмотрению, а обязаны были обеспечивать его сохранность с чрезвычайным усердием. Именно поэтому денежные вклады не приносили процентного дохода и теоретически не могли быть предоставлены в виде ссуды, хотя вкладчик мог позволить банку использовать вклад для платежей от своего имени. Аналогичным образом банкиры принимали срочные «вклады», которые по существу были займами банку, или договорами mutuum. По ним выплачивались проценты, а банкирам предоставлялось право использовать эти средства по своему усмотрению в течение согласованного периода времени. Наиболее ранние упоминания о такой практике появляются в 350 г. до н. э. в комедиях Плавта «Пленники», «Ослы» и «Привидение» и в комедии Теренция «Формион» с их превосходными диалогами, содержащими описание финансовых операций, взаимных расчетов, остатков на счетах, использования чеков и т. д.[80] Во всяком случае, представляется, что работа, проделанная профессиональными юристами, позволила лучше регулировать банковское дело в Риме и по крайней мере ясно определяла, что законно, а что нет. Однако это не гарантировало того, что банкиры вели себя честно и воздерживались от использования к собственной выгоде денег, принятых на вклады до востребования. Существует рескрипт Адриана{11} пергамским торговцам, жаловавшимся на незаконные поборы и общую бесчестность банкиров. Кроме того, письменный документ из Миласы к императору Септимию Северу содержит решение городского совета и людей, желающих регулировать операции местных банкиров[81]. Все это указывает на то, что встречались— возможно, реже, чем в эллинистическом мире в целом, — нечестные банкиры, присваивавшие средства своих вкладчиков и в конечном счете разорявшиеся.

Банкротство христианского банка папы Каликста I

Любопытный случай банковского мошенничества представляет биография папы и святого Каликста I (217–222 гг. н. э.), который, будучи рабом Христиана Карпофора, проводил от его имени банковские операции и принимал вклады от других христиан. Он, однако, разорился и при попытке спастись бегством был пойман своим хозяином. В конце концов он был прощен по просьбе обманутых им христиан[82].

Подробности о банкротстве Каликста сообщает приписываемый Ипполиту{12} труд «Опровержение всех ересей» (Refutatio omnium haeresium[83]), найденный в 1844 г. в женском монастыре на горе Атос. Банкротство Каликста случилось после очевидного инфляционного бума, за которым последовали тяжелый кризис доверия, падение ценности денег и разорение множества финансовых и торговых фирм по подобию повторяющихся кризисов, происходивших в Греции. Эти события имели место в правление императора Коммода между 185 и 190 гг. н. э.

Ипполит повествует, как Каликст, будучи рабом своего собрата Христиана Карпофора, открыл от его имени банковскую контору и принимал вклады вдов и христиан (влияние и численность которых росли). Однако

Каликст обманом присвоил деньги и, будучи не в состоянии вернуть их по требованию, пытался бежать морем и даже предпринял попытку самоубийства. После ряда приключений его подвергли порке и приговорили к тяжелому труду на рудниках Сардинии. В конце концов он чудом оказался на свободе в числе других христиан, освобожденных по ходатайству любовницы императора Коммода христианки Марции. Тридцатью годами позднее, являясь уже вольноотпущенником, он в 217 г. избирается семнадцатым папой, а 14 октября 222 г. принимает мученическую смерть, будучи брошен в колодец язычниками во время мятежа черни[84].

Теперь понятно, почему даже святые отцы в своих Апостолических конституциях убеждали банкиров быть честными и сопротивляться множеству одолевающих их соблазнов[85]. Эти моральные увещевания, предостерегающие банкиров от искушений и напоминающие им об их обязанностях, постоянно использовались христианами, а некоторые даже пробовали проследить их происхождение от Священного Писания.

Societates Argentariae

Характерной чертой банковского дела в Древнем Риме были банкирские ассоциации, или societates argentariae. Капитал ассоциации, из которого полагалось оплачивать долги, складывался за счет финансовых взносов ее членов. Однако, поскольку деятельность банков представляла особый общественный интерес, римское право устанавливало, что члены societates argentariae должны были гарантировать вклады всем своим имуществом[86]. Таким образом, общим принципом римского права была неограниченная солидарная ответственность членов ассоциации, направленная на то, чтобы минимизировать последствия мошенничества и злоупотреблений банкиров и защитить права вкладчиков на получение своих денег обратно в любое время[87].

Аргентарии вели дела в специальном месте, называемом taverna. Их книги отражали дебеты и кредиты текущих счетов клиентов. Книги римских банкиров квалифицировались в суде как доказательство и должны были вестись так, как установлено в editio rationum, где оговаривался способ датировки и ведения счетов[88]. Банкиров также называли mensarii, от слова mensa, или прилавок, на которых они изначально вели обмен денег. Подобно сегодняшним банковским лицензиям, mensa можно было передавать. Однако в Риме местами, где осуществлялись банковские операции, владело государство, поэтому передаче подлежало право на банковскую деятельность, выдаваемое государством. Передача могла включать передачу всей мебели и утвари taverna, а также финансовых активов и обязательств. Кроме того, банкиры создали гильдию для защиты общих интересов и добились значительных привилегии от императоров, особенно от Юстиниана. Некоторые из этих привилегий упоминаются в Своде гражданского права[89].

Причиной социально-экономического распада Римской империи стала инфляционная политика правительства, девальвировавшего деньги, и установление потолка цен на важнейшие товары, что, в свою очередь, вызвало общий дефицит этих товаров, разорение купцов и прекращение торговли между различными областями империи. Это стало и концом банков. В ходе серии экономических кризисов III–IV вв. н. э. разорилось большинство банков. В попытке сдержать социально-экономический упадок Империи были предприняты дополнительные меры принуждения и вмешательства государства, лишь ускорившие процесс распада и позволившие варварам (которых римские легионы прежде неоднократно побеждали и держали в страхе многие годы) завоевать и опустошить останки древней цветущей Римской империи. Падение классического римского мира стало началом длительного периода Средних веков. Банковское дело было вновь открыто в итальянских городах позднего Средневековья почти восемь столетий спустя[90].

3

Банкиры позднего Средневековья

Падение Римской империи привело к прекращению большей части ее торговли и феодализации социально-экономических отношений. Беспрецедентное сжатие торговли и разделения труда стало серьезным ударом для финансовой деятельности, и прежде всего банковского дела. Последствия примитивизации экономической деятельности ощущались на протяжении несколько столетий. Лишь монастыри, будучи безопасными центрами социально-экономического развития, смогли сохранить экономические ресурсы. В этой связи важно упомянуть орден тамплиеров, основанный в 1119 г. в Иерусалиме для защиты христианских паломников, прибывших на Святую землю. Тамплиеры обладали значительными финансовыми ресурсами, полученными от грабежей во время военных кампаний и по завещаниям феодальных магнатов и господ. Они вели активную международную деятельность (насчитывалось более 9000 центров ордена Храма и две штаб-квартиры) и представляли собой военно-религиозный орден, а потому были надежными хранителями вкладов и пользовались огромным моральным авторитетом, обусловившим доверие людей. Понятно, что тамплиеры начали получать и простые, и иррегулярные денежные поклажи от частных лиц, с которых взималась плата за хранение. Тамплиеры также выполняли перевод средств и брали плату за их перевозку и охрану. Кроме того, они предоставляли ссуды из собственных ресурсов, не нарушая принцип сохранности вкладов до востребования. Орден процветал, внушая многим страх и зависть, пока король Франции Филипп Красивый не решил его уничтожить. Чтобы присвоить все богатства ордена, он осудил на сожжение всю его верхушку, включая Великого магистра Жака де Моле[91].

Конец XI — начало XII в. принесли умеренный всплеск деловой активности и торговли, в основном между итальянскими городами Адриатики (прежде всего Венеции), Пизы и позднее Флоренции. Эти города специализировались на торговле с Константинополем и Востоком. Значительный рост финансовой активности привел к возрождению банков, причем была воспроизведена модель, которую мы наблюдали в античном мире. Вначале банкиры уважали принципы права, пришедшие из Рима, и вели свои дела в соответствии с законом, избегая противоправного использования вкладов до востребования (т. е. денежной иррегулярной поклажи). Банкиры использовали или ссужали лишь деньги, полученные взаймы (т. е. срочные вклады), и только на оговоренный срок[92]. Однако банкиры снова поддались искушению использовать деньги вкладов до востребования для собственной выгоды. Постепенно этот процесс привел к злоупотреблениям и возобновлению операций с частичным резервированием. Власти, обычно, оказались не способны обеспечить соблюдение правовых принципов, а во многих случаях даже предоставляли привилегии и лицензии, поощряя ненадлежащие действия банкиров и получая от этого выгоду в форме ссуд и налоговых поступлений. Они даже создавали правительственные банки (например, Барселонский депозитный банк (Taula de Canvi), и другие, которые будут рассмотрены ниже)[93].

Возрождение банковских депозитных операций в европейском Средиземноморье

Эббот Ашер в своей монументальной работе «Ранняя история банковских депозитных операций в европейском Средиземноморье»[94] исследует постепенное появление банковских операций с частичным резервированием в период позднего Средневековья, т. е. процесс, основанный на нарушении общего принципа права, состоящего в сохранении полной досягаемости tantundem в пользу вкладчика. Согласно Ашеру лишь в XIII в. некоторые частные банкиры начинают использовать деньги вкладчиков для собственной выгоды, положив начало банковским операциям с частичным резервированием, которые, в свою очередь, создали условия для кредитной экспансии. Ашер, вопреки широко распространенному мнению, считает это явление событием даже более значимым в истории банковского дела, чем появление эмиссионных банков (которые, во всяком случае, возникли намного позднее, в конце XVII в.). В главе 4 мы увидим, что исторически банковское дело было сформировано в большей степени практикой частичного резервирования, чем эмиссионной деятельностью, хотя выпуск банкнот без финансового покрытия вызывает те же экономические последствия, что и выдача кредитов из средств, принятых на вклады до востребования. Ашер утверждает, что «до последнего времени история эмиссионных банков заслоняла собой значимость собственно банковских депозитных операций во всех их формах, от примитивных до современных». В ироническом отзыве о преувеличенной важности, придаваемой экономистами проблеме эмиссионных банков по сравнению с более ранними, но столь же пагубными действиями депозитных банков, он заключает, что «спрос на бумажные деньги и вызванный этой проблемой теоретический интерес во многом способствовали неверным представлениям о сравнительной важности банкнот и депозитов. Подобно тому, как французские дипломаты „открыли“ Пиренеи в ходе дипломатического кризиса XVIII столетия, теоретики банковского дела „открыли“ депозиты в середине XIX столетия»[95]. На многочисленных примерах Ашер показывает, что современная банковская система выросла из частичного резервирования (т. е. непосредственно из мошенничества и соучастия в нем правительств, что Ашер подробно поясняет на примере каталонской банковской системы в позднее Средневековье), а не из эмиссионных банков, которые появились гораздо позднее.

Ашер указывает, что генуэзские банки XII в. в своих книгах проводили четкое различие между вкладами до востребования и срочными вкладами, оформляя последние как договоры займа, или mutuum[96]. Однако позднее банкиры стали постепенно использовать вклады до востребования в собственных интересах, положив начало инфляционному потенциалу современной банковской системы, т. е. ее власти создавать депозиты и предоставлять кредиты из ничего. В частности, по оценке Ашера, общие наличные резервы Барселонского депозитного банка составляли 29 % от суммы вкладов. Это означало, что возможности кредитной экспансии этого банка в 3,3 раза превышали его наличные резервы[97].

Ашер также выдвигает на первый план неспособность чиновников различных уровней обеспечить соблюдение [принципов] здоровой банковской практики, и прежде всего поддержание 100 %-ного коэффициента резервирования по вкладам до востребования. Более того, в конце концов власти начали предоставлять правительственные лицензии (т. е. привилегии, ius privilegium) на право работать на основе частичного резервирования. Однако при этом банки были обязаны гарантировать вклады[98]. Во всяком случае, правители обычно были первыми, кто пользовался выгодами мошеннической банковской деятельности, находя займы легким источником государственных финансов. Со стороны это выглядит так, будто банкирам предоставлялась привилегия выгодного использования денег вкладчиков в обмен на подразумеваемое согласие на то, что в значительной мере такое использование должно происходить в виде кредитов должностным лицам и финансирования правительства. Во многих случаях правители заходили настолько далеко, что создавали правительственные банки, чтобы напрямую пожинать немалые прибыли, приносимые банковской деятельностью. Как мы увидим, Депозитный банк Барселоны (Тaula de Canvi) был создан именно с этой целью.

Канонический запрет ростовщичества и depositum confessatum

Запрещение ростовщичества тремя монотеистическими религиями (иудаизм, ислам и христианство) во многом усложнило и затемнило понимание средневековых финансовых практик. Марджори Грайс-Хатчинсон детально изучила средневековый запрет на взимание процентов и его последствия[99]. Она указывает, что, поскольку евреям не запрещалось ссужать неевреям деньги под проценты, они составляли большинство банкиров и финансистов христианского мира, по крайней мере, в первой половине Средних веков[100].

Канонический запрет на взимание процентов сильно осложнял средневековое банковское дело, но не потому, что банкиры (по утверждениям многих теоретиков) в попытках предложить полезные и необходимые услуги были вынуждены постоянно искать новые способы маскировки неизбежной уплаты процентов по ссудам. Когда банкиры ссужали деньги, полученные от клиентов в виде займа (т. е. как «срочный» вклад), они действовали как истинные финансовые посредники, занимаясь совершенно легитимными операциями и внося значительный вклад в повышение продуктивности экономики своего времени. Однако запоздалое признание Церковью законности процента следует расценивать не как полное одобрение банковского предпринимательства, но лишь как позволение банкам ссужать деньги, предоставленные третьими лицами, — иными словами, действовать в качестве финансовых посредников. Развитие церковной доктрины процента никоим образом не подразумевает дозволение банковского дела на началах частичного резервирования, т. е. своекорыстного использования банкирами вкладов до востребования (что часто означает предоставление кредитов за счет этих денег)[101].

Исследуемая нами понятийная путаница в значительной степени возникла в период Средневековья в результате канонического запрещения на взимание процентов. Один из главных трюков[102], придуманных для сокрытия фактических ссуд, предусматривающих уплату процентов, состоял в маскировке их под вклады до востребования. Посмотрим, как это делалось. Вначале вернемся к нашему обсуждению денежной иррегулярной поклажи в главе 1. Один из главнейших руководящих принципов, найденных для такого договора в Своде гражданского права, предусматривает, что, если хранитель не может вернуть поклажу по первому требованию, он не только виновен в краже за незаконное присвоение, но и обязан выплатить поклажедателю проценты за задержку платежа («Дигесты», XVI, III, 25, 1{13}). Следовательно, нас не должно удивлять, что на протяжении всего Средневековья для того, чтобы обойти каноническое право, множество банкиров и «вкладчиков» специально объявляли, что они являются сторонами договора денежной иррегулярной поклажи, тогда как на деле они были сторонами истинного договора займа (mutuum). Это был ложный вклад, который, несмотря на заявления обеих сторон, был вовсе не истинным вкладом, а договором займа (mutuum). Когда в конце оговоренного срока мнимый хранитель «не мог» возвратить «вклад», он был вынужден платить «штраф» в форме процентов за мнимую «задержку» платежа, что не имело никакого отношения к действительной причине «штрафа» (тому факту, что вся операция представляла собой заем). Маскировка займов под вклады стала эффективным приемом для обхода канонического запрета процентов и избежания серьезных светских и духовных санкций.

В конечном итоге depositum confessatum извратил правовую доктрину денежной иррегулярной поклажи, лишив определяющие ее догматы ясности и чистоты, унаследованные от классического Рима, и внеся путаницу, сохранявшуюся почти до нынешних дней. Фактически независимо от доктринальной позиции специалистов (решительно «против» либо «за» в разумных пределах) относительно ссуд под проценты различные подходы к depositum confessatum заставили теоретиков разобрать этот вопрос подробнее, чтобы провести четкое различие между договором денежной иррегулярной поклажи и договором mutuum. С одной стороны, догматики — знатоки канонического права, решительно разоблачавшие скрытые займы и осуждавшие выплату процентов, были склонны автоматически уравнивать договоры вклада и договоры mutuum. Они полагали, что разоблачением займов, которые они усматривали в каждом вкладе, можно положить конец отговорке depositum confessatum. В этом и состояла их ошибка: все вклады, даже сделанные с целью сохранения tantundem и всегда досягаемые для депонента, они приравнивали к deposita confessata. С другой стороны, авторитеты, сравнительно благосклоннее относившиеся к займам и процентам и искавшие способ сделать их приемлемыми для церкви, защищали depositum confessatum как род прекарного займа, или займа до востребования, который, согласно принципам «Дигест», оправдывает выплату процента.

Итогом противостояния этих доктрин стало то, что ученые пришли к мнению, будто «иррегулярность» [т. е. специфичность] договора денежной иррегулярной поклажи состоит не в том, что он представляет собой вклад определенного количества заменимых вещей (т. е. вещей, индивидуальные единицы которых неотличимы от других того же рода и tantundem которых поддерживался в постоянной досягаемости для поклажедателя), а в иррегулярности займов, всегда маскируемых под вклады[103]. Кроме того, банкиры, использовавшие depositum confessatum для маскировки займов под вклады и оправдания незаконной выплаты процентов, в конечном счете поняли, что доктрина, утверждающая, что под вкладами всегда скрываются займы, может быть чрезвычайно выгодной для них, позволяя отстаивать даже присвоение денег, которые в действительности были помещены на вклады до востребования и не получены взаймы. Таким образом, канонический запрет процентов возымел неожиданный эффект, затемнив ясное правовое определение договора денежной иррегулярной поклажи, данное древнеримскими юристами. На последовавшей за этим путанице, а также попытках юридически оправдать мошенничество банкиров и присвоение вкладов до востребования многим удалось неплохо нажиться. До конца XIX в. специалисты были не в силах разобраться в возникшем из-за этого юридическом хаосе[104].

Рассмотрим теперь три исторических примера, в совокупности иллюстрирующие развитие средневекового банковского дела: флорентийские банки XIV в., Барселонский депозитный банк (Taula de Canvi) XV в. и позднее и банк Медичи. Эти банки, как и все важнейшие банки позднего Средневековья, последовательно развивались по схеме, которую мы видели в античных Греции и Риме. Вначале банки уважали традиционные правовые принципы Свода гражданского права, т. е. вели операции со 100 %-ным резервированием, гарантировавшим сохранность tantundem и его постоянную доступность для вкладчика. Затем из-за жадности банкиров и соучастия правителей эти принципы постепенно начинали нарушаться, и банкиры стали заимствовать деньги из вкладов до востребования (зачастую для того, чтобы предоставить ссуду правителям). Это вызвало к жизни банковское дело с частичным резервированием и искусственную кредитную экспансию, которая на первой стадии, казалось, стимулировала быстрый экономический рост. Весь процесс в целом заканчивался экономическим кризисом и банкротствами банков, которые по наступлении экономического спада оказывались неспособны вернуть вклады до востребования и теряли доверие публики. Всякий раз, когда ссуды систематически выдавались из средств вкладов до востребования, наступавший в конечном итоге крах можно считать исторической константой банковского дела[105]. Кроме того, банкротства банков сопровождались сильным сжатием денежной массы (а именно нехваткой займов и вкладов), неизбежно вызывая экономический спад. Как мы увидим в следующих главах, ученым-экономистам понадобится почти пять столетий, чтобы понять теоретические причины этих процессов[106].

Банковское дело во Флоренции XIV в.

Во Флоренции банковская отрасль зародилась в конце XII — начале XIII в. и к XIV в. приобрела огромное значение. Наиболее важными банками владели семьи Аччайуоли, Бонаккорси, Коччи, Антеллези, Корсини, Уццано, Перендоли, Перуцци и Барди. Имеющиеся свидетельства показывают, что с начала XIV в. банкиры постепенно начали мошеннически использовать часть денег со вкладов до востребования, из ничего создавая значительные объемы инфляционного [expansionary] кредита[107]. Поэтому неудивительно, что увеличение денежной массы (в форме кредитной экспансии) породило искусственный экономический бум, за которым с неизбежностью последовал глубокий спад. Спад был спровоцирован не только массовым изъятием средств князьями Неаполя, но и неспособностью Англии выплатить займы и резким падением в цене долговых обязательств правительства Флоренции. Государственный долг Флоренции финансировался новыми спекулятивными кредитами, которые флорентийские банки создавали из ничего. Разразившийся всеобщий кризис доверия стал причиной банкротства перечисленных выше банков между 1341 и 1346 гг. Понятно, что эти банкротства нанесли ущерб всем владельцам вкладов, которые после длительного ожидания получали самое большее половину, треть или даже одну пятую часть своих средств[108]. К счастью, Виллани составил хронику финансово-экономических событий этого периода, обнаруженную и исследованную Карло Чиполлой. Согласно Виллани спад сопровождался масштабным сжатием кредита (описанным как mancamento della credenza, или «нехватка кредита»), которое еще более ухудшило экономические условия и вызвало серию банкротств в промышленности, ремесле и торговле. Глубоко изучив этот экономический спад, Чиполла метафорически описывает переход от экономического подъема к кризису: «Век гимнов Солнцу сменился веком плясок смерти{14}»[109]. Согласно Чиполле спад продолжался, пока, «благодаря» опустошительному воздействию чумы, радикально сократившей численность населения, предложение наличных и кредитных денег на душу населения приблизилось к предкризисному уровню и стало основой последующего восстановления[110].

Банк Медичи

История банка Медичи стала известна благодаря исследованиям Раймона де Рувера, чьи исследования, в свою очередь, были дополнены открытием в 1950 г. конфиденциальных бухгалтерских документов Банка Медичи (libri segreti) в флорентийском Archivio di Stato[111]. Секретность этих гроссбухов выдает скрытую и постыдную природу действий банкиров (см. прим. 52), а также желание множества клиентов итальянских банков (среди которых знать, правители и даже папа) хранить деньги на тайных счетах. Открытие этих банковских книг — огромная удача, так как они позволяют нам глубже понять то, как действовал Банк Медичи в XV столетии.

Следует подчеркнуть, что изначально Банк Медичи не принимал вкладов до востребования. Вначале он принимал лишь срочные вклады, которые в действительности были истинными займами, предоставленными клиентом банку. Эти договоры mutuum назывались depositi a discrezione. Слова a discrezione указывают на то, что эти вклады были истинными займами, так что банк мог использовать их по своему усмотрению и свободно инвестировать их по меньшей мере на период срока вклада[112]. Discrezione также отсылает нас к проценту, который банк выплачивал клиенту, одолжившему ему деньги в форме срочного «вклада».

В своей книге Раймон де Рувер предпринимает полное и детальное исследование развития и злоключений Банка Медичи на протяжении его столетней истории. Для наших целей необходимо лишь подчеркнуть, что в какой-то момент этот банк начал принимать вклады до востребования и частично использовать их неподобающим образом, как если бы это были займы. Данный факт документально зафиксирован в libri segreti. В книгах за март 1442 г. каждая запись о вкладе до востребования сопровождается примечанием на полях, указывающим вероятность того, что вкладчик востребует свои деньги[113].

Бухгалтерский баланс лондонского отделения банка Медичи, датированный 12 ноября 1477 г., показывает, что значительная часть задолженности банка соответствовала вкладам до востребования. По оценке самого Раймона де Рувера, в какой-то момент первичные резервы банка покрывали менее 50 % обязательств по вкладам до востребования[114]. Применив стандартный критерий, используемый Ашером, получим, что степень расширения кредита вдвое превышает полученные банком вклады до востребования. Очевидно, однако, что по мере увеличения «возраста» банка это соотношение постепенно ухудшалось, особенно после 1464 г., в котором банк начал испытывать трудности, нараставшие с течением времени. Корни общего банковско-экономического кризиса, разрушившего Банк Медичи, напоминают кризисы, выявленные Карло Чиполлой в его исследовании Флоренции XIV в. Кредитная экспансия за счет присвоения банкирами вкладов до востребования вызвала искусственный подъем, питаемый увеличением денежной массы и краткосрочными последствиями, которые представлялись «благоприятными». Однако, поскольку этот процесс проистекал из увеличения денежной массы, а именно кредита, не обеспеченного ростом реальных сбережений, разворот тенденции был неизбежен, как подробно объясняется в главе 4 и последующих. Именно это и случилось в центрах деловой активности Италии во второй половине XV в. К сожалению, понимание Раймоном де Рувером экономических аспектов исторического процесса еще менее глубоко, чем продемонстрированное Чиполлой, и он доходит до утверждения, будто «причины общих кризисов остаются тайной»[115]. Однако в банкротстве Банка Медичи, а также других банков, значительная часть операций которых была основана на частичном резервировании, нет ничего удивительного. Хотя Раймон де Рувер и утверждает, что не понимает причин общего кризиса конца XV в., его методичный исторический отчет о финальном этапе деятельности Банка Медичи отражает все типичные признаки неотвратимого спада и кредитного сжатия, следующего за искусственной кредитной экспансией. Де Рувер объясняет, что Медичи были вынуждены перейти к политике ограничения кредита, требуя возвращения ранее выданных кредитов и пытаясь увеличить ликвидность банка. Кроме того, было показано, что на финальной стадии Банк Медичи работал с очень низким коэффициентом резервирования, который упал много ниже 10 % от общих активов и поэтому был недостаточен для удовлетворения обязательств банка в период спада[116]. В конце концов Банк Медичи разорился, и все его активы попали в руки кредиторов. Его конкуренты разорились по тем же причинам: нарушение традиционных принципов права, регулирующих денежную иррегулярную поклажу, неизбежно порождает неотвратимые последствия в виде искусственной экспансии и последующего экономического спада.

Банковское дело в Каталонии XIV–XV вв.: Taula de Canvi

Появление в Барселоне частных банков по времени совпало с развитием частных банков в крупных деловых центрах Италии. В правление Хайме I Завоевателя (1213–1276) римское и готское право, регулирующее предпринимательство, было отменено и заменено «Обычаями Барселоны» (Usos de Barcelona). Позже кортесы (1300–1301) ввели полный и детализированный набор правил, регулирующих банковское дело. Они устанавливали полномочия, права и ответственность банкиров и предусматривали требования относительно гарантов. Некоторые из этих правил имеют прямое отношение к нашей теме.

К примеру, 13 февраля 1300 г. было установлено, что любой разорившийся банкир подвергнется поношению городским глашатаем по всей Барселоне и будет жить на хлебе и воде, пока полностью не возвратит своим кредиторам их вклады[117]. Кроме того, спустя год, 13 мая 1301 г. было решено, что условием деятельности банкиров должно стать дополнительное обеспечение, или гарантии третьих лиц, и что тем, кто этого не сделает, запретят расстилать скатерти по рабочим прилавкам. Цель этого правила состояла в том, чтобы всем было ясно, что эти банкиры не столь платежеспособны по сравнению с теми, кто использует скатерти, указывающие на то, что за ними стоят поручители. Банкир, нарушивший это правило (т. е. стеливший скатерть, не имея дополнительного обеспечения), признавался виновным в мошенничестве[118]. На первых порах эти предписания сделали банковскую систему Барселоны весьма платежеспособной, а банки в целом скорее всего уважали правовые принципы, регулирующие денежный банковский вклад.

Однако некоторые признаки говорят о том, что вскоре частные банкиры все же начали обманывать клиентов, и 14 августа 1321 г. правила, касающиеся банкротства банков, были изменены. Устанавливалось, что банкиры, не выполняющие свои обязательства в момент обращения клиента, будут объявляться банкротами, и если не оплатят долги в течение года, то подвергнутся публичному поношению, о чем по всей Каталонии будет объявлено глашатаями. Сразу после этого банкира обезглавят прямо перед его прилавком, а его имущество будет продано, чтобы расплатиться с кредиторами. Фактически это один из немногих исторических примеров, когда власти эффективно позаботились о защите общих принципов прав собственности в отношении договора денежного банковского вклада. Скорее всего, большинство разорившихся каталонских банкиров пытались спастись бегством или оплатить долги в течение года, однако существует документальное свидетельство, что по меньшей мере один банкир, некто Францеск Кастелло, в 1360 г. был обезглавлен прямо перед своим прилавком в полном соответствии с законом[119].

Несмотря на эти санкции, ликвидные фонды банков не соответствовали объему принятых вкладов до востребования. В результате в XIV в. банки в массовом порядке разорялись в ходе того же финансово-экономического спада, который уничтожил мир итальянских финансов и был исследован Карло Чиполлой. Хотя по некоторым признакам каталонские банки продержались чуть дольше итальянских (страшные кары за мошенничество, несомненно, работали на повышение коэффициентов резервирования), но документы показывают, что в конце концов каталонские банки также в целом оказались не способны исполнить свои обязательства. В следующий раз правила были изменены в 1397 г., когда публика стала жаловаться на то, что банкиры под различными предлогами отказываются возвращать деньги, предлагая «прийти позже» и производя выплаты малоценной разменной монетой (после долгих мытарств, и то, если клиенту повезет) и никогда — в золоте, которое первоначально было отдано на хранение[120].

Банковский кризис XIV в. не привел к повышению степени контроля и усилению защиты прав собственности вкладчиков. Вместо этого он привел к созданию муниципального государственного банка Taula de Canvi (Депозитного банка Барселоны). Банк создавался для того, чтобы принимать вклады и использовать их для финансирования городских расходов, а также выпускать государственные долговые сертификаты от имени города Барселона. Следовательно, Taula de Canvi представлял собой традиционную модель банка, созданного государственными властями для извлечения прямой выгоды из бесчестных банкирских барышей. Историю этого банка подробно изучил А. П. Ашер. Вполне предсказуемым образом спустя некоторое время банк был вынужден приостановить платежи (в феврале 1468 г.), так как большая часть его резервов была обращена в займы городу Барселона и банк оказался не в состоянии удовлетворить требования вкладчиков, желающих изъять наличные деньги[121]. После этого банк был реорганизован и постепенно наделялся все большими и большими привилегиями, такими, например, как монополия на все вклады, возникающие в результате судебных изъятий и конфискаций. Это был почти гарантированный источник постоянного дохода, используемый в качестве залога для ссуд на финансирование городских проектов. Банку Taula также была предоставлена монополия на все депозиты городских властей, опекунства и процессуальные поступления по наследствам. Эти средства депонировались и оседали в банке[122].

4

Банковское дело в царствование Карла V и доктрина Саламанкской школы[123]

Банковское дело времен царствования Карла V — хороший пример уже описанного нами сценария. Во-первых, массовый приток драгоценных металлов из Америки сместил экономический центр (по крайней мере временно) из торговых городов Северной Италии в Испанию, прежде всего в Севилью и другие деловые центры. Во-вторых, постоянно нуждаясь в средствах на проведение своей имперской политики, Карл V обратился к банковской системе как к источнику непрерывного финансирования. Тем самым он беспринципно использовал в своих интересах предоставляемую ею ликвидность и значительно укрепил традиционное сотрудничество власти и банкиров. Более замаскированное сотрудничество власти и банкиров в те времена уже было нормой. Кроме того, Карл V оказался неспособен предотвратить банкротство королевской казны, что имело весьма негативные последствия для испанской экономики и банкиров, финансировавших проекты монарха. Все эти события побуждали самые блестящие умы того времени, ученых Саламанкской школы, размышлять над финансовыми и банковскими операциями, свидетелями которых они были. Эти теоретики оставили нам несколько весьма ценных исследований, достойных подробного изучения. Сейчас мы приступим к рассмотрению каждого из этих исторических событий по порядку.

Развитие банковского дела в Севилье

Раскрытием некоторых подробностей банковского дела в Севилье в правление Карла V мы обязаны Рамону Каранде[124]. Согласно Каранде огромную помощь его исследованию оказал найденный в архиве список банкиров, составленный перед конфискацией драгоценных металлов севильского «Торгового дома» (Casa de Contratación) в 1545 г. Опустевшая казна заставила Карла V пренебречь фундаментальнейшими принципами права и захватывать средства везде, где их удавалось найти, в том числе и в хранилищах севильских банкиров. Все это так, но банкиры также нарушили основные принципы права, управляющие денежной иррегулярной поклажей, и использовали в своих частных сделках значительную долю средств из вкладов. Однако императорская политика прямой конфискации всех средств, остававшихся в их хранилищах, заставляла банкиров рутинно выдавать в виде ссуд третьим лицам большую часть денег, принятых на депозиты. Поскольку не было никакой гарантии того, что власти будут уважать банковские резервы (а собственный опыт банкиров говорил им о том, что при недостатке денег император не постесняется насильственно присвоить эти средства в форме принудительных займов короне), казалось более мудрым вложить основную массу денег из вкладов в ссуды частной промышленности и торговле, уклоняясь тем самым от конфискации и зарабатывая более высокую прибыль.

Практика конфискации вкладов — крайний пример традиционной склонности государственной власти наживаться на банковских прибылях путем экспроприации активов у тех, на ком лежит юридическая обязанность как можно лучше охранять чужие вклады. Поэтому понятно, что правители, будучи главными получателями выгоды от сомнительных действий банкиров, в конце концов стали оправдывать эти действия и наделять банкиров разного рода привилегиями, которые позволяли им продолжать операции на основе частичного резервирования, балансируя на грани законности.

В своей главной работе «Карл V и его банкиры» (Carlos V у sus banqueros) Рамон Каранде перечисляет наиболее именитых банкиров Севильи при Карле V: Эспиноза, Доминго де Лисаррасас, Педро де Морга, а также менее видных Кристобаля Франсискина, Диего Мартинеса, Хуана Иньигеса и Октавио де Негрона. Все они с неизбежностью разорились, преимущественно из-за недостатка ликвидности для выдачи изымаемых клиентами вкладов до востребования. Это указывает на то, что они работали на основе частичного резервирования, санкционированного лицензией или привилегией, полученной от города Севильи и от самого Карла V[125]. Мы не располагаем сведениями о точном коэффициенте резервирования, зато нам доподлинно известно, что во многих случаях они от своего имени вкладывали средства во флот, использовавшийся для торговли с Америкой, в сбор налогов и т. д. Подобные рискованные предприятия всегда чрезвычайно соблазнительны, так как в случае успешного завершения приносят огромные прибыли. Более того, как упоминалось выше, периодические конфискации банковских вкладов из драгоценных металлов лишь сильнее поощряли банкиров продолжать незаконные действия. В результате в 1579 г. разорился банк Эспинозы, а сам он вместе со старшими партнерами был заключен в тюрьму. Банк Доминго де Лисаррасаса разорился в марте 1553 г., когда не смог уплатить более 6,5 млн мараведи, а банк Педро Морга, начав операции в 1553 г., разорился в 1575 г., во время второго банкротства Филиппа II. Менее видные банки разделили ту же участь. Любопытный комментарий на эту тему принадлежит Томасу Грэшему. Он ездил в Севилью с распоряжением забрать 320 тыс. дукатов наличными, для чего получил необходимую лицензию от императора и королевы Марии. Грэшем изумлялся тому, что в городе, получившем сокровища Индий, возможен такой дефицит денег. То же самое касалось рынков, и Грэшем опасался, что, как только он закончит изъятие, все банки города приостановят платежи[126]. К сожалению, Рамон Каранде использует настолько негодный аналитический инструментарий, что в его интерпретации причинами банкротства банков служат исторические случайности: погоня за драгоценными металлами, постоянно угрожавшая платежеспособности банков; безрассудные личные деловые операции банкиров (участие в судовом фрахте, заморской торговле, страховании, разного рода спекуляциях и т. п.), из-за которых они постоянно оказывались в затруднительном положении; периодические конфискации королевским казначейством ценностей и его постоянная нужда в ликвидности. Каранде ни разу не упоминает следующую цепочку событий: банковское дело на началах частичного резервирования привело к искусственной кредитной экспансии, не подкрепленной реальными сбережениями; это, наряду с инфляцией драгоценных металлов в результате их притока из Америки, вызвало искусственный экономический бум, а последний, в свою очередь, привел к экономическому кризису и неизбежный спаду — и именно в этом состояла истинная причина банковских банкротств.

К счастью, интерпретация событий, данная Карло Чиполлой в исследовании экономического и банковского кризисов второй половины XVI в. отчасти компенсирует отсутствие теории у Рамона Каранде. Хотя этот анализ относится только к итальянским банкам, он также непосредственно применим к финансовой системе Испании ввиду близости финансовых и торговых путей этих двух стран[127]. Чиполла поясняет, что во второй половине XVI в. денежная масса (то, что мы сегодня называем агрегатами М1 и М2) включала большие суммы «банковских денег», или депозитов, созданных из ничего банкирами, которые не поддерживали 100 %-ное резервирование денег по вкладам до востребования. Это вызвало период искусственного экономического роста, который начал разворачиваться вспять во второй половине XVI в., когда, испытывая экономические трудности, занервничали вкладчики, в результате чего наиболее значительные флорентийские банки начали лопаться.

Согласно Чиполле в Италии фаза экспансии была спровоцирована директорами банка Риччи, которые направили значительную долю клиентских вкладов на покупку государственных ценных бумаг и выдачу ссуд. Другие частные банки были вынуждены следовать той же политике кредитной экспансии, поскольку их руководство желало сохранить конкурентоспособность, уровень прибыли и долю рынка. Этот процесс положил начало кредитному буму, обернувшемуся периодом гигантского искусственного роста, который вскоре развернулся вспять. В 1574 г. одна прокламация обвинила банкиров в отказе возвращать вклады наличными и осуждала за то, что они «платят чернилами». Банкирам становилось все труднее и труднее возвращать вклады живыми наличными деньгами, и венецианские города начали испытывать значительную нехватку денег. Ремесленники не могли ни изъять свои вклады, ни рассчитаться с долгами. Последовавшее резкое сжатие кредита (т. е. дефляция) сопровождалось тяжелым экономическим кризисом, который и исследует Чиполла в своей интересной работе. С теоретической точки зрения исследование Чиполлы сильнее работы Рамона Каранде, хотя оно также не вполне адекватно, поскольку в нем делается больший акцент на кризисе и сжатии кредита, а не на предыдущей стадии искусственной кредитной экспансии, в которой и коренится все зло. В свою очередь, причиной фазы кредитной экспансии является невыполнение банкирами обязательства сохранять tantundem и обеспечивать его 100 %-ную неприкосновенность[128].

Длительные отношения между Карлом V и членами известной банкирской династии Фуггеров имели международное значение. Аугсбургские Фуггеры начинали с торговли шерстью и серебром, а также специями между своим городом и Венецией. Позднее они сосредоточились на банковском деле, и в дни своего расцвета банкирский дом Фуггеров насчитывал 18 отделений по всей Европе. Они предоставили ссуду для финансирования императорских выборов Карла V, а позднее неоднократно финансировали его затеи, получая в залог и грузы серебра из Америки, и разрешение собирать налоги. Их предприятие зашло в тупик и едва избежало банкротства в 1557 г., когда Филипп II де-факто приостановил платежи кредиторам короны, а Фуггеры до 1634 г. продолжали получать ренту от сдачи в аренду земель, принадлежавших военным орденам[129].

Саламанкская школа и банковское дело

Описанные выше финансовые и банковские события не остались незамеченными представителями прославленной Саламанкской школы, которые, согласно самым тщательным исследованиям, проложили путь к современной субъективистской теории ценности, разработанной австрийской экономической школой[130].

Хронологически первой работой, которую мы будем рассматривать и которая, возможно, наиболее значима для нашего тезиса, является «Наставление для торговцев» (Instrucción de mercaderes), написанное доктором Луисом Саравиа-де-ла-Калье и опубликованное в Медина дель Кампо. Автор резко критикует банкиров, называя их «жадными обжорами, которые все глотают, все уничтожают, все запутывают, все крадут и пачкают, подобно гарпиям Финея»[131]. Он пишет, что банкиры «выходят на улицу и площадь со своими столами, стульями, денежными ящиками и книгами, как проститутки в бордель со своим стулом» и, получив необходимую лицензию и гарантии, требуемые законом королевства, начинают собирать вклады с клиентов, которым предлагают ведение счетов и кассовые услуги, производят платежи с клиентских счетов согласно приказам [клиентов] и даже платят проценты по таким вкладам.

При помощи обоснованных юридических доводов Саравиа-де-ла-Калье показывает, что процент несовместим с природой денежного вклада, и что в любом случае банкир должен получать плату за хранение и обеспечение сохранности денег. Он даже строго упрекает клиентов, которые вступают в подобные сделки с банкирами: «И ты, торговец, достоин осмеяния, если скажешь, что не одалживал деньги, но отдавал их на хранение, ибо кто и когда видел плату от хранителя? Это ему обычно платят за труды по обеспечению сохранности вклада. Кроме того, если теперь ты доверяешь свои деньги барышнику в виде займа или вклада и получаешь часть прибыли, этим ты также заслуживаешь часть вины, и даже большую часть»[132]. В главе 12 своей книги Саравиа-де-ла-Калье четко выделяет две принципиально различные операции, выполняемые банкирами: вклады до востребования и срочные «вклады». В первом случае клиенты доверяют банкирам свои деньги «безвозмездно», без получения процента, «так, чтобы деньги были и в большей безопасности, и в большей доступности для осуществления платежей, и чтобы избежать беспокойства и неприятностей в связи с их охраной и пересчетом, а еще потому, что в благодарность за такое хорошее дело, что они творят для ростовщика, отдавая ему свои деньги, буде случится так, что у них не останется денег под его попечением, то он также закроет глаза на небольшой перерасход и не возьмет процентов»[133]. Вторая операция, срочный «вклад», весьма отлична от первой и является истинным займом, или mutuum, который предоставляется банкиру на определенный срок и приносит проценты. Саравиа-де-ла-Калье осуждает такие сделки в соответствии с традиционной канонической доктриной о ростовщичестве. Кроме того, он заявляет, что при вкладе до востребования вкладчик должен платить банкиру, «поскольку они помещают деньги [на хранение], они должны платить за их сохранность и не должны получать столько прибыли, сколько дозволяют законы, если вносят деньги или имущество, которые требуют сохранения»[134]. Саравиа-де-ла-Калье продолжает осуждать клиентов, которые эгоистически стараются нажиться на незаконной деятельности банкиров, делая вклады и ожидая от банкира выплаты процентов. По его яркому выражению, «тот, кто вносит деньги тому, о котором известно, что он не хранит их, но тратит, тоже не свободен от греха, пусть и простительного. Он поступает подобно тому, кто отдает девственницу развратнику, а лакомство— обжоре»[135]. Кроме того, вкладчик не облегчает свою вину, полагая, что банкир позаимствует или использует деньги других людей, а не его. «Он думает, что банкир будет хранить внесенные им деньги и не пустит их в дело, чего нельзя ожидать ни от кого из этих барышников. Напротив, банкир вскорости отдаст его вклад для получения прибыли, стремясь нажиться на нем. Как банкиры, платящие 7 и даже 10 % тем, кто предоставляет им деньги, могли бы вести свое дело, не используя вклады? Даже если бы было ясно показано, что вы не совершаете греха (хотя это не так, а как раз наоборот), то ростовщик, безусловно, грешит, когда обделывает свои дела на ваши деньги, а он определенно использует ваши деньги, чтобы красть имущество ваших ближних»[136]. Доктрина Саравиа-де-ла-Кал- лье весьма последовательна, поскольку корыстное использование банкирами денег, помещенных на вклад до востребования (путем предоставление ссуд), незаконно и подразумевает тяжкий грех. Эта доктрина совпадает с той, которая изначально установлена классиками римского права и которая выводится из самой сущности, цели и правовой природы договора денежной иррегулярной поклажи, исследованного нами в главе 1.

Саравиа-де-ла-Калье ярко описывает чрезмерные прибыли банкиров, которые они извлекают путем незаконного присвоения вкладов, вместо того, чтобы удовлетвориться более скромным доходом, получаемым от простого хранения и сохранности вкладов. Его объяснение весьма наглядно: «Если вы получаете заработок, он должен быть умеренным и достаточным для вашего содержания, а не чрезмерной награбленной добычей, из которой вы строите великолепные дома, покупаете плодородные поместья, платите слугам, содержите свои семьи в расточительной роскоши, задаете пиры и одеваетесь столь роскошно, в особенности, если вы были бедны, прежде чем начали обделывать свои дела, оставив свое скромное ремесло»[137]. Кроме того, Саравиа-де-ла-Калье поясняет, что банкиры часто подвержены разорению, и даже дает беглый теоретический анализ, показывающий, что за фазой экспансии, вызванной искусственным расширением кредита, предоставляемого этими «барышниками», неизбежно следует спад, при котором неуплата долгов влечет за собой цепочку банковских банкротств. Он добавляет, что «торговец не платит барышнику, приводя его к разорению; тот приостанавливает платежи, и все пропало. Всем известно, что ростовщики — начало, основа и даже причина всего этого, потому что не будь их, каждый использовал бы лишь те деньги, что есть у него, и не более; и товар стоил бы то, чего он стоит, и не более, и никто не запрашивал бы более справедливой наличной цены. Поэтому прекратить допускать этих барышников в пределы Испании, удалить их как от двора, так и из страны вообще было бы достойным деянием правителей, потому что ни один народ мира не терпит их»[138].

Мы знаем, что утверждение о том, будто бы власти других стран контролировали деятельность банкиров успешнее испанских властей, не соответствует действительности. Наоборот: тоже самое происходило везде или почти везде, и правители в конце концов предоставляли банкирам привилегии, позволявшие им корыстно использовать деньги вкладчиков в обмен на возможность наживаться на банковской системе, предоставляющей средства быстрее и легче, чем налоги.

Подытоживая свой анализ, Саравиа-де-ла-Калье утверждает, что «христианин ни при каких условиях не должен давать свои деньги этим барышникам, потому что, если, делая это, он совершает грех (а это именно так), он должен воздерживаться от греха, а если не совершает греха, он должен воздерживаться, чтобы не ввести в грех ростовщика». Далее он добавляет, что непользование услугами банкиров приносит дополнительные выгоды: вкладчики «если ростовщик приостановит платежи, это не станет для вкладчиков потрясением, а если он разорится, что нередко случается при попущении Господа Бога нашего, то да сгинут и он, и его хозяева вместе с нечестивым барышом»[139]. Как мы видим, умный и не без юмора анализ Саравиа-де-ла-Калье безупречен и непротиворечив. Однако, критикуя банкиров, он слишком сильно упирает на то, что те взимают и платят проценты в нарушение канонического запрета, вместо того, чтобы подчеркнуть незаконное присвоение вкладов до востребования. Другой автор, рассматривающий договор денежной иррегулярной поклажи, — Мартин де Аспилькуэта, более известный как «доктор Наварро».

В своей книге «Заключительный комментарий по поводу вексельных курсов» (Comentario resolutorio de cambios), впервые изданной в конце 1556 г. в Саламанке, Мартин де Аспилькуэта явно ссылается на «банковское дело обеспечения сохранности», обслуживающее банковский договор денежной иррегулярной поклажи. Для Мартина де Аспилькуэты банковское дело обеспечения сохранности, или договор иррегулярной поклажи, совершенно справедлив и означает, что банкир — это «попечитель, хранитель и гарант денег, которые ему переданы или у него обменены с любой целью теми, кто отдает или посылает ему деньги, и он обязан производить платежи торговцам или лицам, которым вкладчики хотят заплатить тем или иным способом; с которых он может брать справедливую для государства или для вкладчика плату, потому что это занятие и ответственность полезны для республики и не содержат несправедливости, и справедливо, если тот, кто трудится, зарабатывает свою оплату. А труд менялы состоит в том, чтобы получать, охранять и держать наготове деньги множества торговцев, записывать и вести их счета с великими сложностями и риском время от времени совершить ошибку в своих записях и в других вещах. Такое соглашение можно оформить договором, по которому один обязывается держать деньги другого во вкладе, производить платежи и вести записи, как оговорено ими, и т. д., как если бы это было соглашение о найме на работу, каковой договор общеизвестен, справедлив и благословлен»[140]. Как мы видим, Мартин де Аспилькуэта рассматривает договор денежной иррегулярной поклажи как абсолютно законный договор, посредством которого люди поручают хранение своих денег профессионалу, т. е. банкиру, который должен сохранять их как добрый родитель и держать их в постоянной доступности для вкладчиков, предоставляя любые кассовые услуги, которые могут им потребоваться. Он также имеет право взимать со вкладчика плату за свои услуги. По сути Мартин де Аспилькуэта считает, что именно вкладчики должны платить хранителю или банкиру и никогда — наоборот, поэтому вкладчики «платят в возмещение за труды и заботы менялы, принимающего и сохраняющего их деньги», а банкиры должны вести «свои дела честно и удовлетворяться справедливым заработком, который получают от тех, кто у них в долгу, и от тех, чьи деньги они сохраняют и чьи счета ведут, а не от тех, кто ничего им не платит»[141]. Кроме того, стараясь прояснить проблему и избежать неправильного понимания, Мартин де Аспилькуэта, используя те же доводы, что и доктор Саравиа-де-ла-Калье, явным образом осуждает клиентов, которые не желают платить за хранение своих вкладов и даже пытаются нажиться на проценте от них. Доктор Наварро заключает, что

«в обмене такого рода грех совершают не только менялы, но и… те, кто доверяет им деньги для сохранения так, как описано выше. Они затем отказываются платить [банкиру] вознаграждение и требуют прибыли, заработанной при помощи их денег и полученной от тех, кто платит наличными. И, если менялы запрашивают плату, клиенты уходят от них к другим. Поэтому, чтобы сохранить таких клиентов, банкиры отказываются от платы и вместо этого берут деньги у тех, кто ничего им не должен»[142].

В книге «Трактат о сделках и договорах» (Suma de tratos у contratos, Севилья, 1571) Томас де Меркадо анализирует банковское дело в том же духе, что и предыдущие авторы. Он начинает с верного утверждения о том, что вкладчики должны платить банкирам за их труды по обеспечению сохранности денежных вкладов, заключая, что «среди банкиров бытует общее правило брать плату с тех, кто хранит деньги в их банке (твердую ежегодную ставку или ставку с каждой тысячи), потому что банкиры оказывают услуги вкладчикам и сохраняют их имущество»[143]. Однако Томас де Меркадо иронически указывает на то, что банкиры Севильи настолько «щедры», что берутся хранить вклады без всякой платы: «…таковые в этом городе и вправду настолько царственны и благородны, что не берут платы»[144]. Томас де Меркадо замечает, что эти банкиры и не нуждаются в оплате, потому что огромные денежные суммы, получаемые ими в форме вкладов, зарабатывают для них существенные прибыли, будучи вложены в их частные сделки. Следует подчеркнуть, что, по нашему мнению, Томас де Меркадо просто констатирует факт и не заявляет о своем признании таких действий легитимными, как, по-видимому, представляется многим современным авторам (среди которых, например, Реституто Сьерра Браво и Франсиско Камачо)[145]. Верно как раз обратное. Сточки зрения строгой римской доктрины и сущности правовой природы договора денежной иррегулярной поклажи, исследованных в главе 1, из всех схоластов именно Томас де Меркадо наиболее ясным образом демонстрирует, что передача собственности при иррегулярной поклаже не подразумевает сопутствующего перехода доступности tantundem, и потому (для всех практических целей) полной передачи собственности не происходит. Он сам очень хорошо это сформулировал:

«Они [банкиры] должны понимать, что деньги— не их, но принадлежат другим, и бесчестно то, что, используя их, они [банкиры] прекращают служить их владельцу».