Помоги проекту - поделись книгой:
Печатание «Клариссы» еще не завершилось, когда случай свел на постоялом дворе в Хаунслоу[43] мистера Филдинга и мистера Ричардсона, и поскольку они были там единственными проезжающими, то автор «Джозефа Эндрюса» предложил творцу «Памелы» забыть о вражде и по-приятельски пообедать. Мистер Ричардсон ответил согласием; после бутылки вина, распитой с большим усердием, он слегка захмелел и стал похваляться успехом у читателей, своей неслыханной славой, а также письмами, которыми его засыпали представительницы прекрасного пола и даже иные вельможи, умоляя пощадить Клариссу.
— Видит Бог, я не желаю отставать от других! — вскричал мистер Филдинг. — И раз представилась такая возможность, позвольте и мне попросить вас как человека любезного: пощадите эту леди!
— Изволите смеяться, — ответил мистер Ричардсон, — а моим участливым корреспондентам отнюдь не до смеха. Уверяю вас, мою типографию осаждают просители, причем многие не в силах сдержать слезы; даже на чашку чая меня приглашают на том условии, что я пощажу Клариссу.
— Довольно скучная у вас жизнь, — заметил мистер Филдинг.
— Такова цена славы, — скромно обронил мистер Ричардсон. — Это бремя сладостно.
В этом духе разговор продолжался; если не считать недолгого отсутствия мистера Филдинга, бывшие враги пробыли в обществе друг друга почти до вечера. Потом был затребован счет, расходы поделены пополам. Мистеру Ричардсону полагалась небольшая сдача.
— Сэр, — напомнил он слуге, — я жду.
— При одном условии, — ответил тот. — Пощадите Клариссу.
— Мистер Филдинг, — объявил мистер Ричардсон, — это ваши проделки. Вы подучили молодчика выставить меня на посмешище.
— Пропади он пропадом, этот молодчик! Я знать его не знаю, — ответил мистер Филдинг.
— Он, точно, спросил у меня ваше имя — и я сказал, а что до остального, то он, должно быть, узнал все от герцога Камберлендского, тот час назад менял здесь лошадей.
Выйдя наружу, мистер Филдинг, будучи нетерпеливым всадником и сославшись на дела в городе, распрощался с мистером Ричардсоном и ускакал. Собеседник же его тронулся в путь степенным шагом и по дороге был принужден дважды вспомнить о своем остроумном противнике. Досмотрщик у заставы отказался его пропускать, если он не пощадит Клариссу; а чуть позже на пустыре к нему подскакал некто, приставил к его лбу пистолет — «Кошелек или жизнь!» — и обомлел: «Уж не мистер ли вы Ричардсон? — спросил он. — Если да, то не нужно мне никаких денег, только пощадите Клариссу».
На счастье, послышался топот приближавшегося военного отряда, спугнувший просвещенного разбойника; мистер Ричардсон перестал трепетать за свою жизнь, но душевного покоя не обрел. С тяжелым сердцем добрался он домой, рано лег спать, быстро заснул и около двух часов ночи был разбужен шумной компанией безголосых певцов, многие из которых были навеселе. Без малого два часа кряду эти меломаны истошными голосами кричали на мотив «Лиллибулеро»: «Пощади Клариссу, Ричардсон!» Возможно, их хватило бы и на всю ночь, не пугни их ружьем разъярившийся сосед. Наутро вся улица бурлила по поводу ночного бесчинства, и многие, в их числе благородный обладатель ружья, явились в типографию и высказали свои претензии, не слишком себя сдерживая. Мистер Ричардсон как раз увещевал последнего, когда кто-то из вчерашних певцов заорал под самым окном: «Пощади Клариссу, Ричардсон!» И мистер Ричардсон устремился на улицу и за некую мзду купил молчание наглеца. Через десять минут пришлось откупаться от второго; потом в течение получаса явились третий и четвертый; и наконец, после краткого затишья, опять появился первый, успевший пропить свою выручку. К этому времен хихиканье собственных подмастерьев и откровенные насмешки соседей так доняли мистера Ричардсона, что он выскочил и отвесил горластому вымогателю оплеуху, тот не замедлил ответить тем же — завязалась драка, и мистер Ричардсон не успел опомниться, как его взяли под стражу и без шляпы и парика, с разбитым в кровь носом доставили в Вестминстерский полицейский суд. В судейском кресле сидел мистер Филдинг; выслушав рассказ уличного певца, он не мог сдержать своего возмущения свирепостью учиненной расправы.
— Но вы еще
— С удовольствием выслушаю вас, мистер Ричардсон, — ответил автор «Тома Джонса», — но при одном условии: что вы — пощадите Клариссу.
Евридика,
Плутон.
Евридика.
Орфей.
Харон. Прозерпина. Духи и прочие.
Звонит колокольчик.
В спешке выходит Автор, за ним Критик.
Автор. Погодите, погодите, мистер Четвуд, задержите увертюру, дьявол еще не одет. Он только-только приладил раздвоенное копыто.
Критик. И как вы, сударь? В каком настроении?
Автор. В наилучшем. Если публика хотя бы вполовину настроена так же, я ручаюсь за успех своего фарса.
Критик. Я желаю ему успеха, но, поскольку, вы говорите, он основан на древней легенде об Орфее и Евридике, боюсь, некоторая часть публики может быть незнакома с ней. Может, кому из друзей стоило написать страничку-другую для зрителей вашей «Евридики» и ввести их в курс дела?
Автор. Не надо, всякий узнает об этой легенде столько же, сколько знаю я, заглянув в конец словаря Литтлтона[44], я сам оттуда взял эту историю. И потом, сударь, это предание широко известно. Кто не слышал о том, что Орфей сошел в царство теней за умершей женой и так очаровал Прозерпину своим пением, что та позволила ему забрать ее обратно — при условии, что по пути он не оглянется на нее, а он не удержался и потерял ее навсегда? Дорогой, это знает любой школьник.
Критик. Но хоть просветить тех Щеголей[45], которые вообще не ходили в школу.
Автор. А пусть они узнают от тех, которые ходили. Вы, главное, защитите меня от критиков, а Щеголей я не боюсь.
Критик. Да ведь добрая половина Щеголей и есть критики, сударь.
Автор. Ей-богу, я бы скорее заподозрил, что каждый второй голландец — учитель танцев[46]. Знай я про это заранее, я бы немного пощадил Щеголей. Наверное, придется снять первую сцену.
Критик. А что так?
Автор. Да в этой сцене действуют духи двух Щеголей. А если Щеголь, как мы понимаем, по сути пустышка, то какая же от этого тень?
Критик. Ха-ха! Смешно.
Автор. Я тоже так думаю. Я думаю, у нас получится рассмешить нашим фарсом, а фарс и должен быть смешным — от начала до конца: ведь если эти Щеголи считают себя критиками, то критики фарсов пусть считаются Щеголями. Однако идемте, наверное, дьявол и духи уже готовы, так что, мистер Четвуд, звоните вовсю. Сударь, если вы соблаговолите высидеть со мной рядом все представление, я буду рад услышать ваше мнение о моей пьесе.
Оба усаживаются; играется увертюра.
Критик. Простите, сударь, кто эти двое джентльменов, что рвутся на сцену? Не те ли духи, о ком вы говорили?
Автор. Да, сударь, они самые. Мистер Спиндл, придворный, и капитан Уизл, из военных, и каждый представительствует от своей касты. Также примите к сведению, что один умер некоторое время назад, а другой только что преставился. Но тише, они выходят.
Входят капитан Уизл и мистер Спиндл.
Капитан Уизл. Ваш покорный слуга, мистер Спиндл. Добро пожаловать, сударь, на этот берег Стикса. От всего сердца рад видеть вас почившим.
Мистер Спиндл. Благодарствую, капитан Уизл. Надеюсь, вы в добром здравии?
Капитан Уизл. Насколько может быть покойник, мой милый.
Мистер Спиндл. Клянусь честью, лучшего не пожелаешь никому из живущих, во всяком случае, никому из живых Щеголей. Покойники, я слышал, не болеют, мы же, Щеголи, пока живы, не вылезаем из болезней; но, спасибо легкой лихорадке и знаменитому врачу, я стряхнул никчемную плоть и теперь намерен погулять на славу: ударюсь в пьянство и разврат, пущусь во все тяжкие, как бывало на том свете.
Капитан Уизл. То есть вы считаете этот свет точно таким, как тот, что покинули?
Мистер Спиндл. А как же, ведь тут есть шлюхи?
Капитан Уизл. В изобилии.
Мистер Спиндл. Ей-богу? А кто-нибудь нашего круга, светские дамы, есть?
Капитан Уизл. Да почитай, каждая вторая.
Мистер Спиндл. Прелесть моя, и как же вы проводите жизнь, то есть смерть, в таком окружении?
Капитан Уизл. Так же, приятель, как проводил ее при жизни, — карты, кости, музыка, кабаки, девки, маскарады.
Мистер Спиндл. Маскарады! Маскарады у вас тоже есть?
Капитан Уизл. «Тоже»! Отсюда они и пошли.
Мистер Спиндл. Замечательное место — этот ад!
Капитан Уизл. Единственное место, сударь, где пристало быть приличному человеку.
Мистер Спиндл. Как же нам его оболгали на том свете!
Капитан Уизл. Брось, тот ад не нашей веры; мы с тобой, дружище, и еще многие люди нашего круга всегда были язычниками.
Мистер Спиндл. Ну а сам старик, дьявол, что он собою представляет?
Капитан Уизл. Он-то? Милейший господин, настоящий джентльмен; да вы, дорогой мой, тысячу раз его видели. Встретив его здесь, я сразу вспомнил, что это он тасовал карты в «Уайте» и «Джордже», частенько околачивался на бирже и в меняльных конторах, захаживал в Вестминстер-Холл. Я вас представлю ему.
Мистер Спиндл. Сделайте милость. И скажите, что меня повесили, это поднимет меня в его глазах.
Капитан Уизл. Нет, так не пойдет: он сочтет вас мелким жуликом, а эту публику он на дух не выносит, их почти и нет тут. Если вы хотите хорошо выглядеть в его глазах, скажите, что заслуживали виселицы, но закон обломал о вас зубы.
Мистер Спиндл. А он не дознается правды?
Капитан Уизл. Пусть дознается: ложь ему больше всего по душе, почему он никого так не любит, как законников.
Мистер Спиндл. Тогда, я думаю, он может любить и нас, придворных.
Капитан Уизл. Сударь, нам грех жаловаться на обращение с нами.
Мистер Спиндл. А у вас что-нибудь происходит, приятель?
Капитан Уизл. Еще как происходит. Тут один явился насчет своей жены.
Мистер Спиндл. То есть он хочет, чтобы дьявол получше смотрел за ней и она не смогла бы вернуться обратно?
Капитан Уизл. Как раз наоборот: он хочет вернуть ее обратно, и похоже, ему пойдут навстречу.
Мистер Спиндл. Да, дьяволу надо иметь каменное сердце, чтобы отказать человеку в такой просьбе.
Капитан Уизл. А вы разве не слышали о нем на том свете? Это дивный певец, его зовут Орфей.
Мистер Спиндл. Как же, он итальянец, синьор Орфео, я слушал его в Италии, в опере. Когда он вернется отсюда, его наверняка сманят в Англию. А это кто такая?
Капитан Уизл. Я как раз о ней говорил вам, это мадам Евридика.
Мистер Спиндл. Клянусь честью, интересная женщина. Будь она чьей-нибудь женой, только не моей, я бы тоже охотно пришел за ней сюда.
Автор. Этим замечанием мой придворный вполне себя выявляет: он такой покладистый, что грешит, угождая моде, и к дьяволу явился не по охоте, а потому что сейчас такое поветрие. Теперь очередь мадам Евридики, у меня в пьесе она настоящая светская дама, она прелесть — или я ничего не понимаю.
Входит Евридика.
Евридика. К вашим услугам, капитан Уизл.
Капитан Уизл. Ваш слуга, госпожа Несравненная. Мой знакомец, джентльмен, просит чести поцеловать ваши ручки.
Евридика. Вашим знакомцам джентльменам всегда пожалуйста. Из Англии, я полагаю?
Мистер Спиндл. Только что оттуда, мадам.
Евридика. Вы, верно, еще не были при дворе. От Его Величества вас ожидает самый радушный прием. Он особенно расположен к вашей нации.
Мистер Спиндл. Льщусь надеждой, мадам, что мы и впредь будем заслуживать его расположение.
Капитан Уизл. Надеюсь, слух, что мы лишимся вас, мадам Евридика, неверен?
Евридика. Как вы можете сомневаться, если за мною явился мой муж? Вы думаете, Плутон сможет отказать мне — или я откажусь вернуться с мужем, раз он явился за мной?
Мистер Спиндл. Ну не знаю, только если бы здешний муж отправился на тот свет за женой, он вряд ли бы убедил ее последовать за ним сюда.
Евридика. Сударь, воздух этих мест сильно меняет нас к лучшему. Пробыв здесь некоторое время, женщины делаются совсем другими.
Капитан Уизл. Значит, вы отправитесь туда?
Евридика. Не мне решать. Это значило бы нарушить законы этого царства. В желании последовать за мужем я исполняю супружеский долг. Но если дьявол не отпустит меня, я бессильна что-либо сделать.
Капитан Уизл. Зато, боюсь, мужниному голосу это по силам. Хорошо бы дьяволу не поддаться его очарованию. И уж наверное, решись вы сказать правду, именно его голос обольщает вас вернуться.
Евридика. Ну нет, сударь, вы ошибаетесь. Не думаю, чтобы достоинством мужчины, как у соловья, было его горло. У него в самом деле замечательный голос — если вы представите своего друга сегодня ко двору, он и сам это услышит; но хоть у моего сердца есть свои слабые места, торжественно объявляю, что к нему не добраться через мои уши.
Мистер Спиндл. Это странно, потому что на том свете только таким путем достигаются дамские сердца.
Евридика. Ха-ха-ха! Я вижу, вы, Щеголи, как не разбирались в женщинах, так и не разбираетесь. Неужели вы допускаете, что, обмирая на опере, дама думает о синьоре, который там распевает? Нет, поверьте моему слову, музыка навевает ей образы послаще.
Поделиться книгой: