Помоги проекту - поделись книгой:
И поскольку нынешние ваши действия столь разительно отличны от обычных свидетельств вашей доброты, кою я столь часто на себе испытывал, в особенности в той денежной ссуде, за что я теперь арестован, не могу избавиться от мысли, что некие злонамеренные люди очернили меня в ваших глазах, желая выкорчевать из сердца вашего те добрые семена, что я с таким усердием стремился насадить и кои обещали принести столь великолепный плод. Если я чем-либо оскорбил вас, сэр, молю, будьте милосердны и дайте мне об этом знать, а также укажите, какими средствами я могу восстановить себя в ваших глазах и вернуть вашу милость, ибо после Того, пред Кем простираются ниц и величайшие властители, не знаю никого, пред кем я склонялся бы ниже, чем перед вашей честью. Позвольте подписаться
Судьба бедного мистера Вильямса поразила меня еще более, чем моя собственная, ибо, как сказано в «Опере нищего»: «Ничто нас так не трогает, как зрелище великого человека в несчастье»[36]. Видеть, как человек его ума и образования принужден унижаться перед тем, кого, как я часто от него слышала, он и в грош не ставит, — что может быть страшнее? Все это, дорогая матушка, я пишу вам в гостинице, где остановилась на ночь, и отошлю с утренней почтой, так что вскоре за письмом прибуду в город и сама. Пусть мой отъезд вас не расстраивает: хозяин мой через несколько дней вернется в город — и уж тут-то я найду случай попасться ему на глаза! Как бы там ни было, а содержания я не упущу.
P.S. Я уже собиралась отправить это письмо, как вдруг пришла записка от хозяина: он просит меня вернуться и осыпает множеством обещаний. Теперь он в моих руках. Прилагаю эту записку, из нее вы сами все увидите.
Записка эта, к несчастью, утрачена, как и следующее письмо Шамелы, где она рассказывает обо всем, что предшествовало свадьбе. Единственное из оставшихся писем, попавшее мне в руки, написано, по-видимому, приблизительно через неделю после венчания. Вот оно.
Мадам!
В последнем своем письме (Это письмо утрачено. — Примечание составителя «подлинных писем» Шамелы Эндрюс, пастора Оливера) я остановилась на описании свадебного ужина, где я держалась так скромно и робко, как самая девственная на свете девица. Труднее всего было краснеть, но я задерживала дыхание и украдкой терла щеки носовым платком, так что вполне справилась. Мужу моему не терпелось поскорее разделаться с ужином. Встав из-за стола, он позволил мне удалиться на четверть часа в гардеробную, что для меня было как нельзя кстати: за это время я написала письмо мистеру Вильямсу, который, как я упоминала в предыдущем письме, освобожден и получил новый приход по случаю смерти своего соседа-священника. Наконец я легла в постель, а вслед за мной прыгнул туда и мой муженек, и могу вас уверить, я так сыграла свою роль, что любой девице впору! Сказать по правде, муж мой свою партию также исполнил недурно, я осталась бы вполне довольна, не будь я знакома с пастором Вильямсом.
На следующее утро мы не вставали до одиннадцати, потом сели завтракать; я съела два куска хлеба с маслом и выпила три блюдечка чая, положив побольше сахару; должно быть, вид у нас обоих был на редкость глупый. После завтрака оделись: он в камлотовый камзол, очень богато расшитый, такие же штаны и пояс из рубчатого шелка с серебряным шитьем, а я в одно из хозяйкиных платьев. Когда приедем в город, накуплю себе нарядов получше. Затем мы гуляли в саду; он несколько раз целовал меня и подарил сто гиней, которые я еще до вечера раздала слугам — двадцать одному, десять другому и так далее.
Мы плотно поужинали и часов в восемь вечера снова отправились в постель. Он меня обожает, но мне и вполовину так не нравится, как милый мой Вильямс. На следующее утро мы встали пораньше. Я попросила у него еще сотню гиней, и он дал. Пятьдесят я отослала пастору Вильямсу, а другую половину раздала — две гинеи нищему, три какому-то человеку на дороге и остальные разным людям. Не могу дождаться, когда мы поедем в город: там я смогу не только раздавать, но и тратить. Буду покупать все, что увижу! Что толку в деньгах, если их не тратишь?
На следующий день, едва встав, я попросила у него еще сотню гиней.
— Дорогая, — говорит он, — я ни в чем тебя не упрекаю, но как тебе удалось истратить двести гиней за два дня?
— Ах, сэр, — отвечаю я, — надеюсь, я не обязана отчитываться перед вами в каждом шиллинге? Неужто я по-прежнему ваша служанка? Не с такими мыслями я выходила за вас замуж. Тем более, разве сами вы не говорили, что я стану хозяйкой всего, что у вас есть? Я полагала, так оно и будет. Хоть я и не принесла вам состояния, но я такая же ваша жена, как если бы принесла в приданое миллион.
— Разумеется, моя дорогая, — отвечает он. — Но когда бы ты принесла мне миллион, то с твоими запросами и его бы скоро спустила, и если здесь ты столько тратишь, сколько же ты будешь проживать в Лондоне?
— Знаете ли, сэр, — отвечаю я, — я собираюсь жить, как все прочие дамы моего положения, а если вы думаете, что раз я была служанкой, то позволю собой командовать, как вам вздумается, то я докажу, что вы ошибаетесь! Не хотели обходиться со мной, как с женой, нечего было и жениться! Я за вами не бегала и вас об этом не просила.
— Мадам, — говорит он, — мне не жаль сотни гиней, чтобы доставить вам удовольствие, но я замечаю в вас дух, какого никак не ожидал и никаких признаков его прежде не видел.
— Ну, теперь-то времена переменились, сэр, — я стала вашей супругой!
— Да — и боюсь, скоро мне придется об этом пожалеть.
— Боюсь, что и мне придется пожалеть: если вы уже сейчас так со мной обращаетесь — то не сомневаюсь, начнете меня избивать еще до истечения месяца! Что ж, бейте — это мне будет легче перенести, чем такое варварское обращение!
Тут я залилась слезами и изобразила обморок. Это до смерти его перепугало, он позвал слуг. Немедля прибежала миссис Джукс и принялась вместе с горничной тереть мне виски и подносить к носу нюхательную соль.
— Боюсь, — говорит миссис Джукс, — она уже не придет в себя.
Тогда он принялся бить себя в грудь, восклицая:
— Дражайший мой ангел! Будь проклята моя вспыльчивость — я погубил ее, погубил! Да лучше бы она растратила все мое состояние — лишь бы не это! Скажи хоть слово, любовь моя, я спущу все свое золото для твоей услады!
Наконец, утомившись ломать комедию и решив, что для задуманного я достаточно пролежала в притворном обмороке, я начала двигать глазами, расслабила челюсти и разжала кулаки. Едва заметив это, мистер Буби в необычайном восторге принялся обнимать меня и целовать, затем на коленях просил прощения за все, что мне пришлось вытерпеть из-за его бесчувственности и глупости, и без дальнейших разговоров выдал мне деньги. Надеюсь, что я сумела и на будущее предотвратить всякие отказы и расспросы о моих расходах. Хорошенькое дело: женщина выходит замуж за деньги, а ей этих денег не дают!
Наконец все успокоилось, и мы сели завтракать, но я положила не улыбаться и ни по какому случаю не обращаться к мужу ни с каким добрым словом.
Когда мы оделись, я приказала подать экипаж, и мы отправились на прогулку. Поначалу мы долго молчали; он то и дело сжимал мою руку, целовал и подавал иные знаки нежности, я с недовольным видом все это принимала. Наконец я первая открыла рот.
— Так что же, — говорю я, — теперь вы жалеете, что женились?
— Дорогая моя, — отвечает он, — молю тебя, забудь о том, что я сказал в гневе!
— Гнев, — отвечаю я, — чаще выдает истинные мысли, чем учит притворству.
— Что ж, — говорит он, — веришь ты мне или нет, но клянусь, что не променяю тебя на богатейшую женщину на всем белом свете!
— Еще бы вы попробовали! — говорю я. — И все же вы пожалели для меня какой-то жалкой сотни фунтов!
Едва произнеся эти слова, я увидела, как по полю скачет во весь опор пастор Вильямс. Впереди него свора гончих травила зайца, на моих глазах они догнали его и загрызли, а мистер Вильямс, догнав их и спешившись, отнял его у собак.
Муж приказал Робину править к нему; вид у него был угрюмый, что я отнесла за счет ревности. В таких случаях мудрее всего начинать первой; так я и сделала.
— Что это вы так помрачнели, сэр? — спрашиваю я. — Неужто вид мистера Вильямса так вас расстроил? Будь я на вашем месте, никогда не женилась бы на женщине, о которой я столь дурного мнения, что любой ее взгляд в сторону другого мужчины повергает в уныние.
— Дорогая моя, — отвечает он, — ты жестоко меня оскорбляешь! У меня такого и в мыслях не было, да и быть не могло, если вспомнить, какие мы дали друг другу обеты. Просто у меня есть причины злиться на этого пастора, семью которого моя семья вытащила из грязи, да и от меня он получил десятка с два разных милостей. Мало ему охоты во всех прочих местах, где я даю на это позволение, так он имел наглость затравить нескольких зайцев, которых я очень хотел сохранить в этой рощице! Этак он наладится торговать ими. Смотри, дорогая, у него уже три зайца за седлом — и четвертый в руке!
— Фу! — говорю я. — Да провались к чертям все зайцы в королевстве! (За «чертей» пастор потом сделал мне выговор, хоть я и употребила это слово в его защиту.) Такой шум из-за ничтожной мелкой твари, от которого пользы куда меньше, чем от кошки! Нет, вы меня не убедите, что человек с вашими способностями может из-за такого пустяка повздорить со священником. Нет, заяц, из-за которого пострадает пастор Вильямс, это я, а причина — ваша ревность[37]. Женись вы на леди одной с вами породы, она могла бы иметь хоть дюжину любовников, но вы женились на служанке. Ревнуете, стоит ей взглянуть (тут я начала всхлипывать) на какого-нибудь несча-а-а-астного па-а-а-стора… — И я разразилась слезами.
— Дорогая моя, — отвечает он, — ради всего святого, осуши слезы! Не хочу, чтобы он видел, что ты плачешь — пожалуй, подумает, что это из-за меня! Я уже доказывал тебе, что не ревную тебя к этому священнику, и сейчас дам новое доказательство: сам поеду верхом, а Вильямс пусть садится к тебе в экипаж.
Можете не сомневаться, такое решение чрезвычайно меня порадовало, но я не подала виду и притворилась, что вовсе этим не довольна, добавив, что не одобряю его порывистого темперамента и поспешных решений — все для того, чтобы окончательно очистить себя от подозрения.
Вскоре он подъехал к мистеру Вильямсу; тот, завидев наш экипаж, хотел было ускакать прочь, но был остановлен нашим верховым, которого муж послал ему наперерез. Когда мы съехались, муж очень любезно спросил у пастора, как тот поживает, и добавил: — Надеюсь, вы славно поохотились нынче утром. — Тот отвечал:
— Умеренно, сэр: тех трех зайцев за седлом я нашел мертвыми в канаве (тут он мне подмигнул). Какой-то мор напал на них, очень жаль.
— Что ж, — говорит мистер Буби, — если хотите, мистер Вильямс, можете сесть в экипаж и прокатиться с моей женой. А я проедусь верхом: погода нынче чудная, и потом, не к лицу мне восседать в карете, когда священник скачет в седле.
С этими словами мистер Буби вышел из кареты, а мистер Вильямс тут же в нее сел, сказав моему мужу: он, мол, очень рад видеть в нем такие перемены к лучшему, и если мистер Буби и впредь будет проявлять такое же уважение к духовенству, то может надеяться на обильные благословения свыше.
Теперь-то прогулка стала для меня куда приятнее! У мистера Вильямса есть лишь один недостаток — от него вечно разит табаком, но сейчас я никакого запаха не чувствовала. Он объяснил, что два дня назад наложил на себя, покаяния ради, обет не курить табак, пока не поцелует меня в губы.
— Я освобожу вас от этого обета, — сказала я и, приметив, что муж смотрит в другую сторону, подарила ему поцелуй.
Затем он забросал меня вопросами о брачной ночи. Вопросы эти заставили меня покраснеть; клянусь, не думала, что ему это интересно.
Далее он завел со мной очень ученую беседу и сказал, что плоть и дух — совсем разные вещи, никакого отношения друг к другу они не имеют. И все субстанции нематериальные (так он это назвал), как то: любовь, страсть и прочее в этом роде руководятся и направляются духом; а богатые особняки, поместья, экипажи и различные изысканные развлечения принадлежат плоти.
— Итак, — продолжал он, — у тебя, моя милая, двое мужей: один — предмет твоей любви, данный тебе для удовлетворения страсти; другой — предмет необходимости, обеспечивающий тебя всем потребным для роскошной и привольной жизни. (Я точно запомнила каждое слово, потому что по моей просьбе он повторил все это три раза: он такой добрый, всегда готов повторить, когда я прошу!) А поскольку дух следует предпочитать плоти, то и меня ты обязана предпочитать другому своему мужу, тем более что и по времени я ему предшествую. Все это я говорю тебе, милая, — прибавил он, — для того, чтобы успокоить твою совесть.
— Плевать на совесть! — отвечала я. — Когда мы снова встретимся в саду?
Но тут к карете подъехал муж — видеть его не могу! — и спросил, как мы.
— Отменно, всегда к вашим услугам, — ответил мистер Вильямс.
Затем они заговорили о погоде и о всяком разном. О, как я желала, чтобы он снова отъехал подальше! Но напрасно, так и не удалось мне более ни словечком перемолвиться с мистером Вильямсом наедине.
За обедом мистер Буби был с мистером Вильямсом очень любезен, сказал, что сожалеет обо всем происшедшем и постарается загладить свою вину, если это в его силах, и с этими словами вручил ему банкноту в пятьдесят фунтов. Мистер Вильямс, сама доброта, принял деньги, несмотря на все прошедшее, и сказал: он надеется, что Бог простит мистера Буби, а сам он будет молиться за него.
Нет, правда, ловко же мы его дурачим! Времена изменились: я забрала над мужем полную власть и твердо намерена никогда больше не давать ему воли.
После обеда мистер Вильямс выпил за Церковь et cetera и улыбнулся мне; а муж, когда пришел его черед, выпил за et cetera и Церковь, за что получил от мистера Вильямса суровый выговор, ибо большой грех ставить мирские вещи впереди Церкви. Что такое Et cetera, я не знаю[38], но, кажется, это как-то связано с выборами главного у нас; потому что когда я спросила, не за местечко ли мистера Буби они пьют, мистер Вильямс со смехом мне ответил: вот-вот, известного местечка это и касается.
Я ушла к себе при первой же возможности, надеясь, что мистер Вильямс скоро напоит сквайра — он не раз говорил, что это совсем не трудно — и придет ко мне; однако вышло иначе. Полчаса спустя входит ко мне Буби и говорит, что вместе с мистером Вильямсом сейчас сидит у нас мэр его городка и еще два или три члена совета, так не хочу ли я послушать, как Вильямс распевает один мотивчик[39] — чудо как хорошо.
Всякая возможность увидеть милого моего Вильямса для меня счастье, мы же теперь так редко встречаемся, и я пошла с ним. Вся компания была в сборе, в комнате стояло облако табачного дыма; пастор Вильямс сидел во главе стола, он разрумянился, лицо сияет, словно солнце сквозь туман, — с той лишь разницей, что солнцу недостает трубки в зубах.
Радость моя улетучилась, ибо я поняла, что увидеться с мистером Вильямсом наедине мне нынче не удастся; что же до мужа, то о нем я совсем не заботилась, так что посоветовала ему сесть и выпить за отечество вместе со всей компанией. Однако он отказался и попросил меня сделать ему чаю, прибавив при этом, что ничто не вызывает у него такого отвращения, как кучка мерзавцев, рассуждающих за бутылкой о принципах честных людей.
— Я ведь знаю, — добавил он, — что большинство из них — болваны, не способные правую руку отличить от левой; а вон тот, слева от пастора, что так красно говорит о кораблестроении, а все прочие ему в рот смотрят, — последний негодяй, который, ежели я не прослежу, всех их скопом продаст моему сопернику.
Право, не знаю, зачем обо всем этом пишу, я ведь ничего не понимаю насчет Политикаинов, разве только то, что говорил мне пастор Вильямс, а он говорил, что всякий христианин должен держаться той же партии, что и епископы[40].
Выпив чаю, мы вышли в сад и гуляли там до темноты, а затем муж предложил не возвращаться в компанию (чего мне очень хотелось, потому что я желала еще раз увидеть пастора Вильямса), а поужинать вдвоем в другой комнате. Опасаясь вызвать в нем ревность, да и понятно было, что пастор Вильямс давным-давно ушел, я принуждена была согласиться.
—
На следующее утро я поднялась в скверном настроении, и, что он ни говорил и ни делал — ничем не мог меня развлечь. Я злилась, что мужья забрали много власти над нами, и клялась, что не позволю помыкать собой. Наконец он применил ту единственную методу, которая излечила меня от хандры, — пообещал, что через несколько дней мы отправимся в Лондон. Нетрудно догадаться, как это меня развеселило, ибо, помимо желания блеснуть в свете и накупить себе нарядов, драгоценностей, экипажей, особняков и десять тысяч прочих чудных вещиц, я слыхала, что пастор Вильямс собирается туда же получить назначение на новый приход.
— И раз мы с вами скоро увидимся, обо всем остальном расскажу при встрече. Ой, чуть не забыла одну очень важную вещь. В моем положении не годится иметь такую мать, как вы, поэтому встречаться мы будем только приватно, и если вы обязуетесь не заявлять никаких прав на меня и ни с кем меня не обсуждать, то я вас щедро награжу. Такие меры присоветовал мне пастор Вильямс, он считает, что вам довольно будет двадцати фунтов и места в свечной лавочке. Но помните, все мои милости будут зависеть от вашего молчания, ибо я намерена скрывать от всех свое родство с вами, а если вы скажете кому-либо, что я ваша дочь, я буду изо всех сил это отрицать. Пастор Вильямс говорит, что я, замужняя женщина, могу так поступить со спокойной совестью. Засим остаюсь
P. S. Моему Буби пришла самая странная фантазия, какую только можно вообразить: он хочет, чтобы о нас с ним написали книгу! Он обратился с таким предложением к мистеру Вильямсу, пообещав вознаградить его за труды. Мистер Вильямс ответил, что никогда ничего такого не писал, но обещает, когда мы приедем в город, свести моего мужа с одним священником, который
— Об этом, — отвечал он, — можешь не беспокоиться: тот джентльмен, что
Чудно это все, но я не могу удержаться от смеха при мысли, что увижу себя в печатной книге.
Вот подлинная история миссис Шамелы, или Памелы, в точных списках, которые я взял на себя труд сделать с подлинников. Документы эти были присланы мне ее матерью, разгневанною предложением дочери в последнем письме. Сами оригиналы также у меня на руках, могу выслать их вам, если вы сочтете нужным сделать их публичным достоянием, — и не сомневаюсь, они принесут немалую пользу. Характер Шамелы предупредит молодых джентльменов о том, каким роковым шагом и для них самих, и для их семей оборачиваются поспешные и неправильные браки; из этого повествования они увидят, что все надежды на счастье в подобном союзе тщетны и обманчивы и что все надежные и прочные удобства жизни приносятся в таком браке в жертву преходящему удовлетворению страсти, которая, как бы она ни была горяча, скоро остывает — и остыв, не оставляет по себе ничего, кроме раскаяния.
Что прискорбнее презрения всего света, а этим все кончится, презрения от самого предмета своей страсти, а это весьма возможно, пример тому Шамела, и, наконец, размышляя о последствиях столь дурного И недостойного выбора, неизбежное презрение к самому себе?
Что до характера пастора Вильямса, как ни грустно признать, он сама подлинность. Тем, кто с ним незнаком, разумеется, трудно в это поверить; но дурной член может навлечь скандал на все сообщество в одном случае: если оно считает нужным его покрывать и защищать. В нем видите вы изображение почти всех пороков, написанное самыми тошнотворными и омерзительными красками, и если какой-нибудь священник спросит меня, кого ему взять за образец, я отвечу: будьте во всем противоположны Вильямсу. Так что образ этот может послужить на пользу и самому духовенству, ибо, хотя Боже сохрани, чтобы среди нас было много Вильямсов, как честные люди мы с вами не можем делать вид, что наше сословие не нуждается в исправлении.
По правде говоря, не могу придумать сказанному лучшего подтверждения, чем то, что я обнаружил в вашем письме. Все духовенство, словно сговорившись, восхваляет книгу, полную самой смехотворной чепухи, да еще и находит в себе столько слабости и испорченности, чтобы придавать ей некое религиозное значение, хотя очевидно, что книжонка эта далека от нравственности и отнюдь не невинна. Судите сами:
Будь у меня время и желание, я бы сделал к этой книге еще больше замечаний, но думаю, и сказанного достаточно, чтобы убедить вас в том, какая польза может произойти из опубликования противоядия к этой отраве. Вот почему я послал вам списки с этих писем. Если у вас будет досуг передать их в печать, могу отправить вам и оригиналы; впрочем, заверяю вас, списки совершенно точны.
Добавлю лишь, что в документах я не нашел никаких оснований для того, что рассказано в книге о леди Дейверс (и любой иной леди); все это следует целиком отнести к фантазии биографа. Особливо справившись о леди Дейверс, я не нашел никаких следов ни отношений мистера Буби с этой особой, ни самого ее существования[42]. Засим остаюсь
Дорогой сэр!
Я прочел от начала до конца историю Шамелы, какой она предстает в любезно присланных вами списках с подлинных писем, и теперь жестоко стыжусь того поспешного и необдуманного мнения, которое прежде составил об той книге. Негодую равно и на саму наглую дрянь, и на автора ее Жизни, и хотя заблуждение было всеобщим и число обманувшихся спасает меня от позора, ведь зачем-то был дан мне разум.
Поскольку вы были столь любезны прислать мне разрешение на публикацию и заверили меня, что списки точны, я не стану ждать оригиналов и как можно скорее восстановлю в глазах света истину и справедливость.
Поскольку из заключения последнего ее письма явствует, что негодница уже в городе, я решил навести о ней справки, но пока безрезультатно; как только преуспею в этом расследовании, незамедлительно извещу вас обо всем, что мне удастся открыть. Прошу извинить краткость этого письма, вскоре я потревожу вас посланием намного обширнейшим.
Остаюсь
P. S. Сейчас получил достоверное известие о том, что мистер Буби застал свою жену в постели с Вильямсом; ее он выставил из дому, а на него подал иск в духовный суд.
Р. Л. СТИВЕНСОН (1850–1894) ФИЛДИНГ И РИЧАРДСОН (Опубл. 1923)
Поделиться книгой: