Так ли плохи сегодняшние времена?

Генри Филдинг

Так ли плохи сегодняшние времена?

Избранные сочинения

НАБЛЮДАТЕЛЬ НРАВОВ

от переводчика

Английское Просвещение — период расцвета в литературе комических жанров, и творчество Генри Филдинга (1707–1754) отразило его в высочайшей степени и в самых разных формах: от журнального эссе до романа-эпопеи. Составляя книгу, хотелось бы проиллюстрировать этот факт произведениями Филдинга, русскому читателю в основном неизвестными, переведенными впервые, сохраняя при этом, сколь возможно, весь диапазон жанров.

Начинал Филдинг как драматург, и в начале 1740-х годов лондонцы хорошо помнили его еще недавние триумфы и провалы — ведь вся его драматургическая деятельность продолжалась неполных десять лет: в 1728 году он поставил свою первую комедию — «Любовь под разными масками», а в 1737 году свет рампы увидела его последняя пьеса — политическая сатира «Исторический календарь за 1736 год». Всего он написал 26 пьес — несколько комедий нравов (по тогдашней терминологии — «правильных комедий»), единственную в его творчестве «серьезную комедию» «Современный муж»; основную же массу составили фарсы, бурлески, «балладные оперы» и политические сатиры. Нам здесь важно отметить особое пристрастие Филдинга к фарсу, вкус к пародии и травести и. В фарсе даже в его время еще звучал отголосок громогласного веселья, шумевшего на площадях средневекового города, хотя к середине XVIII столетия фарс посерьезнел, изменилось качество смеха — точнее стали его адреса. В фарсах Филдинга выведена целая галерея тогдашних «героев дня»: пустой светский щеголь, недоучка-студент, засидевшаяся в девицах провинциалочка, соблазняемая блеском городской жизни, и «педанты» всех мастей — люди, не видящие дальше своего носа, и прежде всего отвратительнейшие представители этой породы — ханжи и лицемеры. В этой книге жанр фарса-бурлеска представлен «Эвридикой» (1735); в сниженно-комической тональности в нем обыгран известный миф об Орфее и Эвридике. Небольшая драматургическая картинка «Диалог между Александром Великим и киником Диогеном» (1743) — нечто вроде исторического анекдота, развернутого из известного выражения Диогена, обращенного к Александру Македонскому: «Отойди, ты закрываешь мне солнце». Исполненная изящного юмора, она к тому же славит смелость и духовную свободу, торжествующую над тщетой величия, достигнутого завоеваниями, насилием, порабощением.

Писателем (точнее — прозаиком) Филдинг стал едва ли не случайно, напечатав в апреле 1741 года пародию на первую часть романа С. Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель». Повесть «Апология жизни миссис Шамелы Эндрюс» стала первым прозаическим произведением Филдинга (издана под именем Конни Кибера, под которым Филдинг разумел своего постоянного оппонента по творческим и политическим вопросам Колли Сиббера). Это — пародия в литературном смысле (и, следовательно, бурлеск), а также (точнее, в первую очередь) — в моральном плане. С непередаваемым комизмом Филдинг пародирует, выворачивает наизнанку притворство служанки Шамелы, пустившейся во все тяжкие, лишь бы женить на себе своего хозяина, мистера Б. («Буби» — «олух» — расшифровывает Филдинг этот инициал).

С оглядкой на «Памелу» был начат и роман «История приключений Джозефа Эндрюса и его друга Абраама Адамса» (1742), ставший творческим опровержением Ричардсона. С этого времени Филдинг — признанный писатель, о чем свидетельствовал и хорошо разошедшийся по подписке трехтомник его сочинений. Половину второго тома заняло «Путешествие в загробный мир и прочее» (1743).

«Путешествие в загробный мир» — это остросатирическое обозрение нравов эпохи. Написанное в манере Лукиана, которого Филдинг ставил в один ряд с Шекспиром и Сервантесом, оно представляет собой «манускрипт», переданный «издателю» знакомым писчебумажным торговцем. Написан он, судя по всему, пациентом Бедлама. Однако рукопись заинтересовала «издателя», а призванный на совет пастор Абраам Адамс подтвердил: да, здесь что-то есть. В первых десяти главах рассказчик умирает, его дух покидает тело, попадает на небо и в компании с другими духами совершает в карете путешествие к райским вратам. В пути духи рассказывают друг другу о своем земном существовании и обстоятельствах смерти. Порой в рассказ вмешивается «издатель». Такая форма позволила Филдингу сатирически осмыслить многие недостатки современного общества: читатель легко узнавал, в чьем обличье выступал на земле тот или иной дух, те или иные персонажи.

В «Путешествии в загробный мир» реалистическая фантастика Филдинга обнаруживает плодотворное усвоение традиций Свифта: книга обещает занимательное чтение и в том случае, когда «земная» подоплека аллегории от читателя скрыта. Здесь просматриваются мотивы будущей публицистики Филдинга, вполне видны черты его неподражаемой художественной манеры. Примеряя на одного человека разные судьбы, вознося его на вершину власти и повергая в прах, писатель, конечно, извлекает из этой травести комические эффекты, но прежде всего он высказывает едва ли не основную мысль Просвещения: важность испытания человека различными жизненными обстоятельствами. Ломка характера, усвоение трудных уроков жизни — об этом будут написаны «История Тома Джонса, найденыша» (1749) и «Амелия» (1751). «Путешествие в загробный мир» — это разбег к будущим шедеврам. Знаменитый историк Э. Гиббон видел в нем глубокое исследование «человеческой природы».

Природу комического у Филдинга помогают понять журнальные статьи и эссеистика писателя, раскрывающие его дополнительные нюансы. Впрочем, непроходимой грани между его прозой и эссеистикой нет, уместно вспомнить, что и в романах Филдинга немало «теоретических отступлений-рассуждений» (о роли автора в произведении, о природе «комического эпоса», о сути исторического процесса и т. п.), а его статьи — нередко изящные художественные миниатюры, в которых проявилась вся палитра Филдинга-сатирика: от иронической рефлексии до едкого высмеивания. Отобранные эссе и письма в прессе интересны и комизмом, так сказать, «актуального» (т. е. острохарактерного для времени писателя), и остроумными наблюдениями над «вечными» человеческими нравами, пороками и добродетелями. Названия эссе условны, в основном это статьи в прессу, авторского названия не имеющие.

Думается, издание книги ранее неизвестных произведений Филдинга — не только дань памяти великого английского писателя. Сегодня, когда исчезновение субстанции «комического» (усечение его до «черного юмора») ощущается как широко распространенная болезнь современной литературы, это отвечает и глубинной потребности нынешнего человека окунуться в стихию «комического» в его изначальном, истинном понимании.

Владимир Харитонов

АПОЛОГИЯ ЖИЗНИ МИССИС ШАМЕЛЫ ЭНДРЮС,

в коей многие бесстыдные обманы и подтасовки книги под названием «ПАМЕЛА» изобличены и раскрыты и все беспримерные уловки этой юной интриганки представлены в истинном и справедливом свете.

А также полностью изложено все происшедшее между ней и преподобным Артуром Вильямсом, чья персона здесь также представлена несколько иной, чем в «ПАМЕЛЕ».

Точные списки с подлинных писем, доставленных издателю.

Надлежит иметь в каждом семействе.

Издатель:

Мистер КОННИ КИБЕР[1]

Мисс Фанни и пр.[2]

Мадам!

Естественно ожидать, что, описав жизнь Шамелы, я посвящу ее какой-нибудь юной особе, чей ум и красота способны стать достойным предметом сравнения с героиней моей истории — так что не стоит удивляться, что свой труд я начинаю с вашего имени. Более того, ваша персона позволяет мне развернуть сравнение, ибо вы, как никто более, подобны несравненной Шамеле.

Как видите, мадам, я высоко ценю ваше великодушие, если в посвящении, по сути в панегирике, высказываюсь не в вашу пользу, а против вас; но я помню, что представляю вам саму жизнь как она есть, и раз уж во всем своем труде я соблюдал строгую правдивость, то стоит ли подвергать ее опасности в предисловии? Хотел бы я, чтобы возможно было написать посвящение без единого слова лести; но, увы, об этом нечего и мечтать. Что ж, надеюсь доказать свою галантность хотя бы тем, что вслед за критикой осыплю вас комплиментами.

Во-первых, мадам, я должен сообщить миру, что именно ваш карандаш расцветил и приукрасил многие строки этого моего труда.

Во-вторых, вы состоите в весьма близких отношениях со мной, одним из виднейших и ученейших умов нашего поколения.

В-третьих, вы не тратите время попусту и часто с пользой проводите целый день, прежде чем другие только начинают им наслаждаться. В этом я готов поклясться, ибо не раз вы допускали меня к себе ранним утром, в такое время, когда у других еще и слуги не вставали, и всякий раз я заставал вас за чтением душеполезных книг, а когда обнимал вас и привлекал к себе, то неизменно замечал, что сна у вас ни в одном глазу не бывало.

В-четвертых, добродетель дает вам силы, рано поднявшись, сразу приниматься за свои занятия, не набивая желудок едой, несмотря на все соблазны и искушения пудингов и пирожных, кои (как говорит доктор Вудворд) волнуют и побуждают к бунту наше животное начало[3]. Этой добродетелью я восхищаюсь безмерно, хоть и очень сомневаюсь, что когда-нибудь найду в себе силы ей подражать.

В-пятых, к величайшей вашей чести служит то, что благодаря вашим многочисленным достоинствам и несравненной красоте столь разборчивый джентльмен, как мистер Нэш[4], вывел вас в свет в Бате задолго до того возраста, когда юные дамы обычно удостаиваются этой чести и когда матушка ваша была еще в полном цвету. Все видели, как умело вы держите равновесие в танце, как рассчитываете каждое свое движение сообразно с темпом музыки; хотя порой вам и случалось делать неверные шаги, чересчур клонясь на одну сторону, но все в один голос говорили, что рано или поздно вы научитесь танцевать превосходно, не склоняясь ни вправо, ни влево[5].

В-шестых, не могу не упомянуть чудные сонеты и шутливые стихотворения, кои, хотя и слетают с вашего пера с удивительной легкостью, обличают в вас великую и возвышенную душу.

На этом похвалы вам, мадам, я заканчиваю; осталось только вознести хвалу автору, стилю которого я старался в точности следовать в этом жизнеописании, ибо почитаю его самым подходящим для биографии. Читатель, несомненно, без труда догадывается, что речь идет об Евклидовых «Элементах». Евклид научил меня писать[6], а вы, мадам, оплатили издание. Так что остаюсь для вас обоих

Покорнейшим и почтительнейшим слугой,

Конни Кибер.

1. ПИСЬМА К ИЗДАТЕЛЮ

Издатель — самому себе

Дорогой сэр!

Раз уж попала к вам драгоценная Шамела, решайтесь, издавайте ее без страха и предубеждения, с посвящением и всем, что полагается; поверьте мне, она выдержит множество изданий, будет переведена на все языки, прочитана всеми народами и поколениями и, откровенно говоря, принесет миру еще больше пользы, чем К — нанесли вреда[7].

Засим остаюсь, сэр, Вашим искренним доброжелателем,

Я сам.

Джон Пафф[8], эсквайр — издателю

Сэр!

Прочитал вашу Шамелу от корки до корки — и какая же это неподражаемая Вещь! Кто он, этот человек, какой он, из-под чьего пера вышла эта дивная книга? Он, без сомнения, любезен не только Веку, но и Его Чести, ибо способен все привесть в совершенство, опричь Добродетели[9]. Кто бы ни был автор этой книги, он поистине самый жестокосердый и прекрасно знает свет, и я бы советовал ему в следующей своей Вещи взяться за жизнеописание Его Чести[10]. Тому, кто изобразил характер пастора Вильямса, эта задача по силам; да что там, ему достало совлечь рясу со священника, к вящей радости Шамелы, и все встало на места.

Засим остаюсь, сэр, Вашим покорным слугой, Джон Пафф.

Примечание: Читатель, к следующему изданию будут приготовлены еще несколько рекомендательных писем и стихи.

АПОЛОГИЯ ЖИЗНИ МИССИС ШАМЕЛЫ ЭНДРЮС

Пастор Тиклтекст — пастору Оливеру[11]

Ваше преподобие!

Вместе с этим письмом препровождаю вам чудную, милую, сладостную Памелу, книжечку, вышедшую в свет этой зимой, о которой, не сомневаюсь, вы уже слышали от соседей-священнослужителей; ибо для нас стало общей заботой не только возносить ей хвалы, но и проповедовать ее именем. Кафедры, и таким же образом кофейни, полнятся славословиями ей, и недолго ожидать, как в очередном пастырском послании его преосвященство рекомендует ее всему нашему сословию здесь[12].

Не сомневаюсь, что этому примеру вскоре последует духовенство по всей стране, ибо, помимо благоволения к брату нашему, его преподобию мистеру Вильямсу, книга эта внедряет полезное и воистину благочестивое учение о благодати.

Эта книга есть «самая суть религии, благовоспитанности, рассудительности, великодушия, остроумия, воображения, глубокомыслия и нравственности. Ее легкость, естественность, благородная простота и обдуманная исполненность, подобные самой жизни, затмевают ее. Автор согласовал приятное с полезным; мысль его всюду находит себе точное выражение, свободное и подбористое, как сельский убор Памелы, или как она же без всякого убора, когда скромница-красота, смутясь пышным убранством, являет себя без покровов». Что и случается в этой чудесной книге сплошь и рядом, она представляет читателю такие образы, на какие даже самый черствый фарисей не сможет отозваться без трепета.

Что до меня самого (и думаю, то же и с моими знакомыми клириками), «я только и делаю, что читаю ее другим, и слушаю, как те читают ее мне, пока она снова не вернется ко мне в руки; и ничего другого, похоже, я делать не могу, и не знаю, насколько меня хватит, потому что отложи я ее, а она идет за мною. Днем напитав слух, ночью она навевает пленительные сны. Каждая ее страница завораживает». О! Вот даже сейчас, когда я говорю это, я трепещу, мне чудится, передо мною Памела, стрясшая покровы.

«Милая книжица, дивная Памела! Ступай, предстань миру, где не найдешь ты подобия себе». Каким счастьем было бы для человечества, сгори все прочие книги — и лишь тебя мы читали бы дни напролет, лишь о тебе грезили бы ночами! Ты одна способна преподать столько нравственности, сколько нам требуется. Разве не учишь ты молиться, петь псалмы и почитать духовенство? Разве не содержишь в себе весь без изъятия «Долг человека»?[13] Прости меня, автор Памелы, за упоминание книги, столь уступающей твоей! И снова я задумываюсь: кто этот автор, где он, что это за человек, как удавалось ему доселе скрывать столь объемлющий, всевластный дух? «Он обладает всеми достоинствами, какими может очаровать Искусство, а ведь он перенял их у Природы. Изумляет чуткость его воображения! Крохотное горчичное зернышко („бедняжка с ее маленькой и т. д.“) оно претворяет в подобие Царства Небесного, с коим и сравнивает это семечко Книга Книг»[14].

Коротко говоря, книга эта проживет мафусаилов век и, подобно древним патриархам, еще много сотен лет продолжит добрую Работу у наших потомков, кои не усомнятся и не сдержат себя в ее оценке. Если римляне давали послабления отцам, произведшим для республики лишь нескольких детей, то каким же отличием (если благоразумие не покинет нас) отметим мы и вознаградим Отца Миллионов? Какие награды сочтем достойными его влияния на будущие поколения? — Ну вот, я снова разволновался.

После того как прочтете эту книгу пять-шесть раз подряд (на это, думаю, уйдет неделя), передайте ее, пожалуйста, от меня в подарок моей маленькой крестнице. Именно так намерены мы отныне образовывать наших дочерей. Обязательно позаботьтесь о том, чтобы ее прочли служанки, или прочтите им сами. А как только выйдет четвертое издание, обратитесь к книготорговцам и позаботьтесь о том, чтобы ни у вас, ни у соседей-священнослужителей не было недостатка в экземплярах Памелы для проповедей. Засим

Остаюсь, сэр, Вашим покорнейшим слугой, Т. Тиклтекст.

Пастор Оливер — пастору Тиклтексту

Ваше преподобие!

Получив ваше письмо вместе с приложенной к нему книгой, с грустью вижу, что сообщения об эпидемии безумия, свирепствующей в городе, подтверждаются на моем дорогом друге.

Не будь мне знакома ваша рука, по стилю письма и переполняющим его чувствам я вообразил бы, что оно от автора пресловутой «Апологии», полученной мною прошлым летом; и молодой баронет, когда я прочел ему замечательный пассаж об «обдуманной исполненности, подобной самой жизни», — вскричал: «Боже правый, да это же К—ли С—б—р!»[15] Но после я выяснил, что и это, и многие другие обороты в вашем письме заимствованы из тех замечательных посланий, какие автор, а может, издатель присовокупил ко второму изданию посланной мне книги.

Неужели вы или кто-то еще из вашего круга всерьез полагает, что религии и нравственности нужна эта хилая подпорка? Боже сохрани! И очень жаль, что наши священники так об этом пекутся; ибо если речь идет о мирском отличии, то наши предшественники, жившие в простые и чистые времена, его не имели и не искали. Несомненно, благое спокойствие чистой совести, одобрение мудрецов и праведников (а они никогда не составляли и не будут составлять большинство людей), восторженная радость от мысли, что твои пути угодны великому Творцу Вселенной, — все это по праву принадлежит тем, кто заслужил эти блага; но мирские отличия часто достаются силой и обманом, и нередко видим, как они без меры сыплются на людей, известных своей невоздержанностью, гордыней, жестокостью, коварством и самым гнусным развратом, на негодяев, всегда готовых изобретать и употреблять подлые хитрости во вред благу, свободе и счастью людей — и не из нужды, даже не ради выгоды, а только для удовлетворения своей алчности и тщеславия. Если таков путь к мирским почестям, Боже сохрани наших священнослужителей от одного подозрения в способности вступить на этот путь!

С историей Памелы я познакомился много раньше, чем получил ее от вас, ибо вся эта история произошла у нас по соседству. Честно говоря, я надеялся, что эта женщина удовлетворится достигнутым и предаст забвению свои плутни, но она предпочла припомнить их и исказить факты таким образом, чтобы представить нынешнее свое счастье вполне заслуженным; ибо, хотя трудно вообразить, чтобы она сама написала эту книгу, можно предположить, что составитель получил от нее и указания, и вознаграждение. Вы с таким жаром допытываетесь у меня, кто же этот составитель, но об этом я предоставлю вам самому догадаться по тому цицероновскому красноречию, коим изобилует книга, и по той сноровке, с какой он засахаривает каждого из героев, попавших к нему в руки[16].

Но прежде чем отослать вам несколько писем, относящихся к этой истории, в коих Памела и некоторые другие предстают совсем в ином свете, нежели в печатной книге, позволю себе сделать несколько замечаний о самой книге (если допустить, что это правдивая история) и ее способности исправлять нравы и приносить пользу как нашим современникам, так и потомкам; после чего, надеюсь, вы спустите мне, что я предпочитаю держать эту книгу подальше и от дочери, и от служанки.

Служанкам, по моему мнению, эта книга дает наставление простое и ясное: «Завлекайте хозяина, не зевайте!» Помимо того что это поощряет служанку пренебрегать своими обязанностями и всеми способами наводить красоту — что из этого может выйти? Если хозяин не дурак, он ее обесчестит, если дурак — женится на ней. Думается мне, дорогой мой друг, что ничего такого мы не пожелаем своим сыновьям.

И несмотря на заверения нашего автора в Скромности, каковые в моей юности я выслушивал в начале эпилога, я никак не могу допустить, чтобы некоторые из представленных картин занимали мою дочь. Не представляю себе, чтобы кто-либо — разве только человек моего возраста и темперамента — мог безучастно созерцать такую, например, сцену: девица лежит в постели на спине, одной рукой охватив миссис Джукс, другой сквайра, тот голый, шарит рукой по ее груди и так далее. Ни это, ни некоторые еще описания никакой разумный человек не даст в руки своей дочери, хотя, полагаю, уберечь ее от них будет нелегко, тем более если и клирики в городе, по вашим словам, все обливаются слезами над книжицей и тянут ее в проповеди.

Но, друг мой, в этом рассказе так искажены факты и извращена истина, в чем, убежден, вы со мной согласитесь, просмотрев приложенные к этому письму бумаги, что, надеюсь, вы сами или иной благонамеренный человек сообщите эти бумаги публике, дабы негодница не провела весь свет, как провела она своего хозяина.

Настоящее имя этой распутницы Шамела, а вовсе не Памела, как она себя величает. Отец ее в юности имел несчастье зарекомендовать себя с дурной стороны в Олд-Бейли[17]; потом был барабанщиком в одном из шотландских полков на голландской службе[18]; когда его оттуда с треском выставили, вернулся в Англию и сделался платным доносчиком на нарушителей недавнего «Акта о джине»[19]; затем свел знакомство с одним конюхом на постоялом дворе, где шотландские джентльмены держали своих лошадей, и в конце концов угомонился, получив теплое местечко на таможне. Мать ее в театре торговала апельсинами; была ли она замужем за ее отцом — мне установить не удалось[20].

Таково вступление, а сама ее история предстанет в этих письмах, за их подлинность я ручаюсь.

ПИСЬМО I

Шамела Эндрюс — Миссис Генриетте Марии Гоноре Эндрюс, в номерах «Проваленного носа» на Друри-Лейн

Дорогая матушка!

Спешу сообщить вам, что выезжаю в понедельник и прошу вас подыскать для меня жилье в Лондоне, и чтобы поближе к вам — например, в Калстинс-Корт, или на Уайлд-стрит, или где-нибудь в тех местах; постарайтесь найти местечко покрасивше и не выше второго этажа, потому что пастор Вильямс обещал меня навестить, когда приедет в город; у меня не счесть красивой одежи от старой грымзы, моей хозяйки, что недавно померла; вместе со мной вроде едет и миссис Джервис, она говорит, что не прочь открыть свое дело поблизости от Шорте-Гарден или ближе к Квин-стрит, а если помещение подойдет для бани[21], то лучшего и желать нельзя; но это она сама решит, когда приедет. — О! Мне не терпится вновь оказаться на галерке в нашей старушке-домушке!

Пока писать больше не о нем.

Ваша любящая дочь, Шамела.

ПИСЬМО 2

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Дорогая матушка!

Что сейчас было! Приходил молодой сквайр — как дважды два он уже прикипел ко мне. — Памела, — говорит он (здесь я зовусь этим именем), — у покойной хозяйки ты была любимицей. — Да, с позволения вашей милости, — отвечаю я. — Уверен, ты заслужила это, — говорит он. — Благодарю вашу милость за доброе отношение, — отвечаю. Тут он взял меня за руку, а я притворилась, что робею. — Ах, сэр, — говорю я, — надеюсь, вы не намерены быть со мной грубым? — Что ты, милая! — отвечает он.

И с этими словами поцеловал так, что у меня дух захватило; я притворилась, что сержусь, и попыталась вырваться, а он поцеловал меня снова, и сам тяжело дышал, и до чего у него был дурацкий вид! Но тут, к несчастью, вошла миссис Джервис и словно нарочно испортила все дело. — Как неприятны подобные вторжения! — Переезжать я пока раздумала, так что скоро напишу снова.

Ваша любящая дочь, Шамела.

ПИСЬМО 3

Генриетта Мария Гонора Эндрюс — Шамеле Эндрюс

Дорогая Шам![22]

Последнее твое письмо страх как растревожило меня, потому что тебя ждет очень трудная роль. Надеюсь, ты не забыла свою промашку с пастором Вильямсом и больше таких глупостей не натворишь. Для девушки, уже узнавшей, что почем, повторять свои ошибки в высшей степени непростительно… а впрочем, довольно об этом. Раз миссис Джервис собирается приехать в город, думаю, я смогу подыскать ей подходящий домишко, и чтобы для дела сгодился. Остаюсь

Твоя любящая мать, Генриетта Мария Гонора Эндрюс.

ПИСЬМО 4

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Вот те на, матушка! Верно говорят: мать дочку бранит за то, в чем сама грешна! Мне и на ум не всходило, что вы станете корить меня за ребенка от Артура Вильямса! А сами-то!.. Ладно, молчу. — Бранились котелок с горшком — каждый другого черным называл. — Уж позвольте мне, мадам, делать то, что я считаю нужным: молюсь я не меньше других и всегда, как выдастся свободная минутка, читаю душеспасительные книги, а пастор Вильямс говорит, что это все заглаживает. Ничего больше писать не буду.

Остаюсь Ваша обиженная дочь, Ш.

ПИСЬМО 5

Генриетта Мария Гонора Эндрюс — Шамеле Эндрюс

Дорогое мое дитя!

На что ты так рассердилась? Как могла подумать, что я, словно последняя простушка, стану корить тебя за то, что ты истинная дочь своей матери? Остерегая тебя от глупостей, я имела в виду вот что: следи за тем, чтобы тебе хорошенько платили наперед, и не полагайся на обещания, которые мужчина, удовлетворив свои порочные желания, сдерживает очень редко. Сейчас ты имеешь дело с богатым дурнем, не суметь ему выгодно продаться — совсем непростительно. Джентльмены вроде твоего пастора Вильямса — дело иное: всем хороши, только взять с них нечего. Очень рада, что ты читаешь правильные книги; пожалуйста, не оставляй это занятие. Посылаю тебе одну из проповедей мистера Уайтфилда, а также его жизнеописание[23], и остаюсь

Твоей любящей матерью, Генриетта Мария и т. д.

ПИСЬМО 6

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

О, мадам, не поверите, что я вам расскажу! Читаю я эту чудесную книгу о пасторе Уайтфилде и его делах — и тут входит мой драгоценный хозяин. — Памела, — говорит он, — что это у тебя за книга? Хочешь, дам тебе почитать стихотворения Рочестера?[24] — Нет уж, обойдусь, — отвечаю я со всей дерзостью. — Грубишь, нахалка! — говорит он. — Хорошенькое обращение, — отвечаю я, снова с дерзостью. — Дрянь, девка, вонючка бесстыжая, чертова шлюха! — говорит он. — Дал бы я тебе пинка по заднице! — Поцелуйте меня сами знаете куда! — отвечаю я. — А он: — Поцеловать, говоришь? Так и сделаю!

С этими словами он сжал меня в объятиях и принялся целовать, пока у меня все лицо не запылало. Сами знаете, с дураком нет лучше приема, чем его разозлить. Ох, до чего же глупы мужчины! Я вырвалась от него, будто бы в страшной злости, и притворилась, будто хочу выбежать из комнаты, но стала у двери. Тут хозяин закричал: — Ах ты наглая девка, дрянь, нахалка, ну-ка подойди ближе! — Ага, сейчас! — отвечаю я. — Что же ты не подходишь? — спрашивает он. — А зачем мне к вам идти? — отвечаю я. — Если не подойдешь, я сам к тебе подойду! — говорит он. — Не подойду и не собираюсь! — отвечаю я.

Тогда он подбежал ко мне, схватил, опрокинул на кресло и принялся шарить у меня под юбкой.