На румбе 202

Реут Наталья Сергеевна, Скрябин Михаил Евгеньевич

На румбе 202

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Витю Шапорина разбудили голуби. Они ворковали на карнизе под его окном, дрались за места, барабанили клювами по стеклу — словом, всеми способами выражали свое неудовольствие.

Витино окно на шестом этаже. Из окна виден нескончаемый ряд крыш, по которым голуби расхаживают, как по Исаакиевской площади. Его карниз они избрали для своих голубиных слетов. Каждое утро, едва проснувшись, Витя сыпал на подоконник оставшиеся от ужина крошки хлеба.

А сегодня… Во-первых, ему никуда не нужно торопиться: сегодня первый день каникул — а эти горланы не дают лишний часок поваляться в постели. Во-вторых, Витя сегодня уже ученик не шестого, а седьмого класса. И не просто седьмого, а с пятерками в табеле по всем предметам. Голуби, конечно, ничего об этом не знают, но все равно Витя на них зол. Эти глупые птицы помешали ему досмотреть сон.

И какой сон! Он и сейчас еще слышит звонок над входной дверью. Мама отворила дверь, в прихожую вошел рассыльный из Балтийского пароходства и под расписку вручил маме радиограмму от Витиного дяди, капитана дальнего плавания Сергея Ивановича Шапорина.

«Витя, — сказала мама, пробежав глазами по желтой бумажке, — дядя приглашает тебя к себе на пароход. Хочет, чтобы ты провел каникулы с ним в дальнем плавании. Как ты на это смотришь?»

И приснится же такое! Это, наверно, потому, что Витя с малых лет мечтал попасть в дальнее плавание. Дядю своего он, правда, очень плохо помнит. Да это и не мудрено — видел-то он его только раз в жизни, когда дядя заезжал к ним на Кронверкский проспект проездом из Владивостока в Сочи. В мальчишеской памяти осталось лишь золото на фуражке и на рукавах да громкий веселый смех, которым дядя, как Витя отлично понял, старался отвлечь маму от грустных мыслей. Тогда прошло немногим больше года, как умер Витин папа.

После смерти папы дядя незримо постоянно присутствовал на Кронверкском. То от него приходила посылка с интереснейшими вещами, то денежный перевод. Получая деньги, мама обычно плакала. А Витя с нетерпением поджидал возвращения мамы с почты, так как после этого на столе появлялись разные вкусные блюда. Потом мама вела сына по магазинам и покупала ему ботинки или костюм, а иногда давала мальчику деньги на покупку значительно более ценных предметов: деталей для радиоприемника. Мальчик был страстным радиолюбителем и последние месяцы самостоятельно монтировал приемник на транзисторах.

Июньское ленинградское солнце уже перебралось с желтых стен на крыши соседних домов и, многократно отражаясь в блестящих листах оцинкованного железа, врывалось прямо в комнату.

Витя машинально скользнул взглядом по танцующим в солнечных лучах пылинкам; светлые столбики упирались прямо в зеркало над туалетным столиком. Сюда, на этот столик, мама положила дядину радиограмму. И вдруг…

Одним броском мальчик очутился на ногах и схватил прижавшуюся к зеркалу полупрозрачную желтую бумажку.

Радиограмма! Радиограмма из его сна! Нет, не какая-нибудь телеграмма с цветочками или улыбающимися детками, которой поздравляют с днем рождения или с праздником Первого мая, а настоящая радиограмма. На желтой бумажке с белыми наклеенными полосками четкий текст: «Снимаемся рейс Камчатку двадцатого тчк Выезд Вити телеграфь КМ Шапорин».

Значит, это был не сон! Значит, действительно был рассыльный и есть эта волшебная бумажка — «Выезд Вити телеграфь»? А как же не волшебная? Ведь эта бумажка значит: прощай, Мельничьи Ручьи, где мама каждое лето снимает комнату с верандой в густозаселенной даче. Прощай пруд с желтыми кувшинками и зелеными лягушками, пруд, в котором нужно полчаса топать по колено в коричневой торфяной жиже, пока доберешься до глубокого места, где можно чуть-чуть поплавать. А самое главное, прощай козье молоко, которым мама отпаивала сына утром и вечером. Теплое, густое, оно вызывало у Вити примерно те же ощущения, что рыбий жир или касторка.

Каким же сейчас далеким кажется время его детства! Мальчику припомнилось, на какие нужно было пускаться хитрости, чтобы незаметно от мамы вылить молоко в жестяную миску своему другу Ветрогону. Ветрогон, сын овчарки Пальмы, жил в конуре около козьего хлева. Но Ветрогон — это теперь вчерашний день.

«Выезд Вити телеграфь» — вот это сегодняшний день. А завтра — «снимаемся рейс Камчатку». Завтра — это Великий, или Тихий, океан.

Это стаи летающих рыбок, это фонтаны голубых китов и кашалотов, плавучие айсберги, неизведанные острова. А где же мама? А вдруг она его не отпустит? От этой мысли Вите сделалось очень себя жалко. Опять придвинулись Мельничьи Ручьи и густое теплое молоко. Нет, не может быть! Ведь у него такая хорошая мама.

И тут Витя себе представил, как мама одна останется на даче. Будет сама доставать воду из колодца, сама носить из лесу хворост для летней кухни. Стало жалко маму, стыдно за свои эгоистические мечты. Но неужели никто из ребят не поможет его маме? Ведь на даче останется масса ребят, у которых нет дяди капитана дальнего плавания. Из всех шести-, вернее, семиклассников, наверно, никто не собирается «сниматься рейс Камчатку двадцатого».

«Рейс Камчатку»! А что знает Витя о Камчатке?

Что это полуостров, омываемый с востока Тихим океаном, с запада — Охотским морем? Что на Камчатке есть действующие и потухшие вулканы? И все. Нужно немедленно бежать в библиотеку и прочесть все, что там есть о Камчатке. А то спросит его дядя о чем-нибудь, а племянник — бамбук бамбуком. Доказывай потом, что в табеле одни пятерки.

Витя быстро натянул штаны и майку, сунул босые ноги в кеды и бросился к дверям. При приближении Вити двери распахнулись как под воздействием фотоэлемента. В дверях стояла мама.

Оказывается, пока лентяй семиклассник просматривал свои сны, мама успела сходить в управление Октябрьской дороги и получить…

«Служебный билет. Форма № 3. Ленинград — Владивосток», — прочел Витя. Дальше стояли имя, отчество и фамилия мамы, а внизу приписка: «С сыном Виктором Шапориным».

После смерти папы мама работает табельщицей в электровозном депо, и каждый год ей полагается бесплатный билет в любую точку Советского Союза.

Мальчик посмотрел на часы. Уже десять. А во Владивостоке сколько же? На семь часов больше. Значит, там уже давно пообедали, а он все спит! Витя представил себе черную черточку, пересекающую карту Советского Союза с запада на восток. Сколько же это им с мамой придется проехать тысяч километров, пока доберутся до Владивостока?

Быстро поцеловав маму, Витя бросился к висевшей на стене карте.

* * *

Коля Самохвалов жил на другом конце черной черточки, где она упирается в Тихий океан. Его сегодня никто не будил. В Голубиной пади, одном из высотных районов Владивостока, где находится домик боцмана Самохвалова, голубей почти не было, а чайки так высоко от бухты Золотой Рог, как правило, не залетали. Коля обычно не страдал бессонницей. Но сегодня он проснулся задолго до рассвета и ворочался, как старый дед, с боку на бок, думая свою невеселую думу.

Ужасно обидно, что такая неприятность произошла именно теперь, когда капитан обещал, если Коля перейдет в седьмой класс, разрешить ему сдавать экзамены на звание матроса второго класса.

А все эта «училка»-математичка подвела. Нужно же было придумать такой кляузный вопрос: доказать, что нарисованный на доске квадрат есть прямоугольник, а не какая-либо другая фигура. Коля просопел у доски минут двадцать. Он то умильно поглядывал на «училку», надеясь поймать в ее глазах ключ к разгадке, то искоса бросал взгляды на парты, где ребята словно взялись тренироваться по «семафорной азбуке», разрезая перед собой крест-накрест воздух вытянутыми вперед ладонями.

Все напрасно. Ни одна мудрая мысль не пришла в Колину голову.

«Садись, двойка», — услышал он голос математички и уныло побрел на свою парту. Сосед по парте, Вася Пахомов, постучал пальцем по Колиному лбу, потом по откинутой доске и сказал: «Нужно провести две диагонали; если они равны, — значит, фигура прямоугольник».

Эти диагонали, оказывается, и показывали ребята. И как это ему самому не пришло в голову! Но что теперь после драки кулаками махать. Ведь двойка влезла в табель и останется там до осени, когда можно будет пойти на переэкзаменовку. Коля oт этого не очень расстраивался. В его жизни это не первая и, наверно, не последняя двойка. Ученым он быть не собирается, его дело — по морю плавать.

Коля не беспокоился, как воспримет эту двойку отец. Ну, протянет разок-другой ремешком и скажет: «Чтоб этого больше не было».

А вот капитан… Коля представил себе, как Сергей Иванович, капитан судна, на котором служит боцманом его отец, скажет: «Ну, брат, спасибо! Вот это принес мне подарок! А еще на экзамены просился». А вдруг капитан возьмет да и скажет: «Нет, мне двоечников на судне не надо. Вместо рейса на Камчатку сиди дома и изучай математику!»

А ведь как все было хорошо! В пароходстве разрешили зачислить Колю юнгой в команду на все время школьных каникул. Вот уже пятый год он проводит лето на «Богатыре». Но юнгой, членом экипажа, это будет впервые. А ведь можно про табель и не сказать. Или сказать, когда судно будет в открытом море. Не повернет же капитан судно обратно, не высадит Колю на берег.

Коле стало немного полегче. Он вскочил с койки и бережно вынул из шкафа безукоризненно отутюженную матросскую форму.

* * *

— Торговый порт! — объявила кондукторша. Автобус «Вокзал — Эгершельд» остановился около высокого виадука.

Витя схватил рюкзак, но тут же приказал себе: спокойно! Он не спеша продел руки в лямки и пригладил на плечах ремни.

В Ленинграде, в трамвае или троллейбусе, Витя всегда бросался к выходу первым. Сейчас он отгораживает от выходящих пассажиров свой рюкзак и делает вид, что вежливо уступает дорогу старшим. А сам не может оторваться от окон. В глазах его полыхает буйное любопытство, и даже чубчик цвета мочалки, то ли от сдерживаемого нетерпенья, то ли от сквозняка, протестующе вздрагивает на голове. Этот чубчик Витя всю дорогу на поезде обильно смачивал водой. В шестом классе он еще не имел права на такую прическу, но теперь ведь он семиклассник. Даже дядя вчера на вокзале, встречая Витю с мамой, не полез к нему целоваться (чего Витя терпеть не мог еще дошкольником!), а пожал ему руку по-мужски. И уважительно сказал: «Ого, да у тебя уже прическа, младший из рода Шапориных!» Мама рассмеялась: «Где? Нелепый зализ». Но мама родительница, а родители позже всех замечают, что их сыны выросли…

Вот и сейчас Витя коротким движением вздернутых плеч поправляет на спине вещевой мешок, как поправил бы его бывалый турист, у которого на счету сотни пройденных километров. В мешке что-то звякнуло — Витя испуганно оглянулся на маму. Но мама не оценила его спортивной ловкости, не услышала странного позвякивания. Глядя на Витю, она подумала: «Какой он еще ребенок… И зачем я согласилась?.. Зачем привезла его?..»

Витя сошел на мостовую первым и, как подобает вежливому мальчику, подал матери руку.

— Не оступись, мама, — сказал он, поворачиваясь лицом к порту.

Вот она перед ним, сразу за виадуком, бухта Золотой Рог. Широченная владивостокская бухта, заселенная разными кораблями.

Витя потянул мать на виадук, повисший над железной дорогой. Он уже не может сдерживаться. Скорей вниз, в порт. Витя видит лежащую перед ними бухту одновременно и золотой — от добросовестного июньского солнца, и синей — от безоблачного, опрокинутого в воду неба, и туманной — от низко стелющегося корабельного дыма.

У причалов и на рейде стоят десятки судов разных размеров, разных окрасок… Даже дым, поднимающийся из труб, не одинаков: то черный — от пароходов, то серый, почти желтоватый — от теплоходов и электроходов. Все эти суда сообща загадывают Вите загадку: «На каком из нас ты будешь плавать? А ну, скажи, на каком?..»

Витя облюбовал себе двухтрубный лайнер, прижатый к пассажирскому причалу. Белый, стройный, с ажурными, немного откинутыми назад мачтами, он, конечно, и есть дядин «Богатырь». (Мой «Богатырь», — уже думает Витя.) Он даже увидел на капитанском мостике дядю Сергея, хотя разглядеть что-нибудь без бинокля на таком расстоянии было просто невозможно.

Вот и проходная. «Предъявите пропуск в развернутом виде», — прочел Витя табличку над дверью. Мама порылась в сумочке и достала разовый пропуск, полученный в управлении пароходства. Пропуск на одну себя. Охранник покрутил пропуск в руке, старательно сверил фамилию, написанную в пропуске, с паспортом и, возвращая маме паспорт, вопросительно глянул на Витю. Витя, почему-то густо покраснев, протянул охраннику свой ученический билет:

— По списку теплохода «Богатырь» включен в судовую роль.

Так его научил говорить дядя.

А ну как охранник сейчас возьмет да и скажет: «Пошел вон отсюда! Много вас таких тут шляется». А почему нет? Ведь мог дядя забыть включить Витю в судовую роль? Мог пропустить Витину фамилию при составлении списка?

— Шапорин, — ткнул пальцем охранник в фамилию, стоящую в списке первой. — Шапорин — это капитан! Да, и инициалы тут другие!

Так и есть: его нет в списке! Витя набрал полную грудь воздуха, чтобы начать объяснение с охранником, что, дескать, капитан — это его дядя, но палец уже спустился в конец списка и охранник протянул Вите его билет.

— Проходите! Будете выходить обратно, сделайте отметку на пропуске. И чтоб была судовая печать, — сказал он маме.

К Вите слова охранника не имеют никакого отношения. Выходить отсюда Витя не собирается. Выходить будет одна мама. А он будет держать курс к берегам Камчатки на белом лайнере «Богатырь».

Но где ж лайнер? Витя с мамой идут по причалам, у которых стоят суда. Одни из них разгружаются, другие принимают груз в свои глубокие трюмы. Одни готовятся к отходу, другие швартуются к стенке, сопровождаемые пузатыми неуклюжими буксирами. Над территорией порта стоит несмолкаемый гул и грохот. Мама невольно морщится. А Витя в восторге. Он и сам теперь частица этой шумной деловой настоящей портовой жизни! Это вам не экскурсия на «Ракете» — «Адмиралтейство — Лесопарк».

Над их головой со звоном двинулся огромный портальный кран. Ноги его портала, расставленные на добрый десяток метров, плавно покатились по тяжелым рельсам. Вот он вытянул хобот и заглянул в трюм парохода «Норильск». Вытащил из трюма сетку с бочками и легко, без всякого напряжения, опустил ее на платформу вагона.

От времени до времени Вите с мамой приходится прижиматься почти вплотную к порталу. Между стальными ногами кранов, толкая вагоны, пробегают визгливые маневровые паровозики. Присоединяют и свои голоса к скрежету, стуку, скрипу, громыханию. А куда покатят вагоны? Может быть, в Ленинград?..

Вот у одного из причалов на столбике надпись: «Посторонним вход воспрещен». Маме воспрещен, а Витя — член судового экипажа, к нему эта надпись, наверно, не относится!

Витя великодушно прощает маме все ее будничные замечания: «Не спеши! Не отставай! Не зевай по сторонам!» Он покорно отвечает: «Хорошо, мама!»

— Как только выйдете в море, надень джемпер, — говорит мама.

— Хорошо, мама.

— На палубу без фуражки не выходи!

— Хорошо, мама.

— Стой! А галоши я тебе положила?

— Хорошо, мама, — невпопад говорит Витя, ловит себя на том, что говорит невпопад, и переводит разговор на дядю: — Какой дядя внимательный! Не забыл включить в список! — И опять невпопад.

— Это внимание? — удивленно спрашивает мама. — Мог бы, кажется, нас встретить! Мы на месте, а где же он?

На условленное место мама с Витей пришли за полчаса до назначенного дядей срока. Но Витя и здесь не стал спорить. Чтобы отвлечь маму от беспокойных мыслей, он сказал:

— Чувствуешь, мама, порт пахнет океанскими ветрами! Шквалами!

— Не сочиняй, — сказала мама. — Селедкой пахнет, а не ветрами. — Она уселась в тень, как раз под бочками с надписью черной краской на днищах: «Дальрыбпром. Сельдь».

Не успела мама поудобнее расположиться на деревянной доске, как из-за штабелей ящиков показалась женщина в синей куртке с серебряными пуговицами. На широком кожаном поясе грозно торчала кобура.

— Здесь находиться не положено, — зашумела охранница на Витю и маму. — Что вам здесь, парк культуры?

— Да понимаете, — поднялась с досок мама, — мы должны здесь встретиться с нашим родственником — капитаном парохода «Богатырь». А он сунул нас в какую-то запретную зону, а сам неизвестно где…

Охранница оглянулась по сторонам и силой данной ей власти милостиво разрешила:

— Ладно! Раз по делу — оставайтесь. Только ненадолго! Да от груза отодвиньтесь подальше! Некурящие?

— Не беспокойтесь! — заверила мама, машинально нащупывая в кармане пачку сигарет.

— Ну, коли так, ладно, — сказала охранница и двинулась дальше.

Витя загляделся на ее огромные черные сапоги и не заметил, как мама взяла в руки его рюкзак. С трудом приподняла, но тут же выпустила. Рюкзак со звоном стукнулся о бетонную плиту причала.

— Ничего не понимаю, — сказала мама. — Почти пустой рюкзак, а весит, наверно, не меньше тонны! Ты что-нибудь туда положил без меня?

Мамина рука уже собралась нырнуть в неприкосновенную кладовую Витиных сокровищ. Содержание рюкзака — вещественное доказательство классной дружбы. Это лаборатория, которую в состоянии оценить только юный техник. Мальчишка, конечно! Ну, изредка и девчонки. Но ни в коем случае не мама.

— Мама, нельзя! — схватился Витя за ускользающую тайну.

Но мама, словно не слыша сына, раздернула крепкую тесемку.

— Да тут просто слесарная мастерская, — непонимающе уставилась мама в глубь зеленого мешка. — Молоток… клещи…

«Валерик, сосед по парте, принес, у слесаря брата выпросил», — думает Витя.

— … долото…

«Миловзоров принес».

— …напильник… — громко продолжает называть каждый извлеченный предмет мама.

— Паяльник, — тихо поправляет Витя.

И чего, спрашивается, шуметь? Чтобы охранница снова вернулась и попросила уйти… Да и крановщица с усмешкой выглядывает из окна своей клетушки на кране.

— А это что? — мама вытащила красный платок с нарисованными белилами серпом и молотом.

— Света Суворова притащила, — помимо воли улыбается Витя. — Сказала своей маме, что нужна скатерть в красный уголок. А серп и молот рисовали все девчонки.

Витя понимает, что тут мама права. Ну зачем ему флаг? Он и Свете об этом говорил, но она все-таки сунула его в рюкзак. А куда теперь… Не выбросишь же?

Но мама Витину улыбку поняла по-своему:

— Обманул и еще насмехается.