Практика по фольклору

— Что?.. — и придет же такое на ум.

— Я спрашиваю, Бонна курирует вашу практику?

— Да, она самая.

— Да что вы говорите? — сверкнула глазами дарительница, а потом, опустив их на книгу, нежно провела ладонью по потрепанной корочке. — И как же она меня тогда просила… — и как же она это сказала…

Избитое литературное выражение «ночная тишь» в этом странном лесу никогда бы актуальным не стало. Если только уши заткнуть. Потому что за распахнутыми настежь окнами сейчас постоянно что-то ухало, крякало и уныло подвывало. Иногда, правда к местному «хору» присоединялись и более приличные звуки, к коим в этом месте можно было отнести ученый храп за тонкой комнатной стенкой. Но, Ивану Вичнюку на такие мелочи отвлекаться было некогда. Потому как он был чрезвычайно занят. Иван Вичнюк, под светом из двух магических шаров, любезно запущенных хозяйкой, переписывал сказки про отягощенных хтонизмом лягушек. «Лягушка и три бога», «Лягушачье счастье» и «Царевна-лягушка» уже подсыхали чернилами на другом краю стола. Оставались еще две, также выбранные с профессиональной скрупулезностью (по наименьшему количеству текста). А потом бы еще почитать и сам достойный труд и, возможно, даже проникнуться сутью… Очень бы хотелось… Если только время… Время…

— Да что там за канитель такая? — к уже привычному лесному разноголосью теперь отчетливо прибавился и тихий металлический скрежет. Иван встал из-за стола, потянулся и вышел на узкое подобие балкона. — Мать же твою… альма матер, — призрачный рыцарь в полном облачении, замер и отвесил студенту полновесный поклон. — А-а…

— Рот закрой.

— Что?

Стоящий рядом Фрош смачно зевнул:

— Рот, говорю, закрой. И не вздумай вступить с ним в беседу — потом до утра не отстанет.

— А-а, — скосился парень вниз, на торчащего в выжидательной позе призрака. — А кто это?

— Это? Герберт Лазурный, — скривился туда же малец. — Слышал про такого? — и еще бы он про такого не слышал?! Да он про такого не только слышал — он такого изучал! И он за такого получал! И он бы сейчас этого такого… — Примула его надрессировала без разрешения помалкивать. А раньше вообще житья не было: придет и ноет.

— Что, и даже после смерти? — не хорошо прищурился на писателя студент-словесник. Тот в ответ недоуменно скривился. — Таких, видно… Кстати, а он чего здесь то делает?

— Так, Лазурный же. Назвал сам себя в честь соседнего леса. Видно, поэтому здесь и болтается, — уселся подросток на доски, свесив между перильных балясин босые ноги. — Говорит, что охраняет. Миссия у него. А еще к Примуле приставал со своими незавершенными произведениями.

— Да что ты? — шлепнулся рядом Иван. — Вот это… новости. Вот это тема для диплома, — сам себе удивился он. А что?.. А ничего — попробуй потом докажи подлинность первоисточника. Да эта же Бонна Мефель его вместе с призраком… — Жаль.

— Чего жаль? — не поворачиваясь, уточнил Фрош.

— Abiens, abi. Уходя, уходи… А где конь то его по кличке Призрак? Вот была бы компания: призрак Герберта Лазурного и его конь, дважды Призрак.

— Ага. Коня нам тут еще не хватало, — угрюмо хмыкнул подросток.

— Вам? — глянул на него студент. — Так ты ж, вроде, в столицу решил отсюда мотануть? У тебя там кто?

— В Куполграде? Родственники. Пора выходить в «большой мир», — произнес он совсем как взрослый. После чего Иван пригляделся к мальцу еще внимательнее. — Ты чего? — прищурил тот на парня свои голубые глазищи.

— Да так, ничего… Пора мне — скоро рассвет и выдвигаемся.

А потом встал и, бросив взгляд на тоскливо застывшую внизу фигуру, пошел назад к своим хтоническим лягушкам…

Глава 5

«…Получив с королевны обещанье, лягушонок нырнул в воду, опустился на самое дно, быстро выплыл наверх, держа во рту мяч, и бросил его на траву. Увидав опять свою красивую игрушку, королевна очень обрадовалась, подняла её с земли и убежала.

— Постой, постой! — крикнул лягушонок. — Возьми и меня с собой, ведь мне за тобой не угнаться!

Но что с того, что он громко кричал ей вслед своё „ква-ква“? Она и слушать его не хотела, поспешая домой…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

— Можно подумать, ты — первый столичный видарь, — Фрош поддернул на плече широкую сумочную лямку и с вызовом уставился на Ивана. Тот лишь вздохнул.

А и правда — какая ему разница, как это лесное недоразумение выглядит со стороны? Подумаешь, штаны по колено обрезаны (ведь подшиты же и чистые), и рубаха, завязанная на бедрах узлом, по всему остальному организму полощется корабельным парусом? Главное:

— Идти будем быстро. До ближайшей отсюда деревни — двадцать миль. Считай, наша сегодняшняя норма, — и вот теперь точно с пристрастием глянул на загорелые подростковые ноги. Точнее на то, во что они обуты. Фрош в ответ потер одной об другую:

— Ботинки — почти новые. Я их всего два раза надевал. Так мы идем или нет?

— Идем. Только…

Ну, вот странные все ж, отношения у этих родственных душ, с какой точки зрения не оцени. Если вспомнить, как его собственная ба… бабушка, вчера на рассвете Ванюшу дорогого провожала и сравнить с госпожой Брэмс… Она вообще, проснулась там, у себя наверху?

— Так мы идем или нет?

— Идем. Можно подумать, я — ее внук, — буркнул студент и направился в сторону вчерашней своей тропки.

— Эй, нам туда, — тут же внесли коррективы в маршрут.

— То есть? — опешил Иван.

— То есть, правее и уже нормальной дорогой. А той, что ты вчера причапал, сто лет уже никто не пользуется.

— Ну, надо же.

— Так ты идешь?

— Меня Иван зовут. И я в этом походе — главный. Так что, соблюдай субординацию. И… показывай дорогу, — расставил нужные акценты студент, а потом не выдержал и в последний раз задрал голову кверху. — Всего доброго, госпожа Брэмс.

Женщина в окне сконфуженно дернулась. Потом вздохнула:

— Осторожнее там… дети, — ну и на этом спасибо. А теперь, действительно, в путь.

Сам для себя Иван Вичнюк план обратного пути видел жирной прямой линией. На одном ее конце — торчащая в окне ученая дама, на другом — его родная студенческая койка. Но, дороги, как известно, прямыми не бывают. И вообще, имеют свойство устанавливать собственные правила. Поэтому человек, вышедший из дома, немедля превращается в «путника». Это — первое правило дороги. А потом уже следуют всевозможные «отклонения от прямой». Особенно обидно, если отклонения эти возникают, когда путник пребывает в полной уверенности: главное он, герой, уже совершил. Но, это так, мысли вслух (и как бы чего на самом деле не накаркать). В общем, путники наши двинули по дороге.

И часа через полтора уже пересекли знакомую студенту, солнечную полянку. А потом опять занырнули в лес. Подросток вел себя тихо, старательно вышагивая рядом. Лишь озирался иногда по сторонам. Видно, все ждал: когда же «большой мир» начнется. А может, мысленно прощался со старым. Кто ж его разберет? Иван вообще не умел с детьми разговаривать. Пусть и с подростками. В семье всегда был самый «младшенький». А когда у братьев начали наперегонки рожаться племянники, смотался грызть камень наук. Да и в родном своем городе появлялся реже, чем в Круторечке. Тоже, видно, давно мысленно с ним простился, собственным «старым миром». Так что, собеседник для Фроша из нашего героя был никудышный.

— Тебе сколько лет то? — спросил лишь после очередных его озираний и вздохов.

— Четырнадцать, — будто вспоминая, протянул малец. — А что?

— Да так, ничего, — вот и пообщались.

Вскоре лес, помалу теряющий свой загадочный антураж, вовсе начал давать впереди просветы. А мили через две, путники вышли уже на настоящую широкую дорогу. Выворачивала она на поле из жидкого подлеска и, судя по обилию свежих стружек и сучков, вела к действующей вырубке. Однако характерных звуков с той стороны что-то не слышно… так время то — обеденное… И Иван вновь прибавил шаг. А что обедать им будет нечем, мало его заботило — студенческий желудок и не к такому привык. Вечером наверстает и с радостью переварит. А вот Фрош… Фрош продолжал вышагивать рядом, озираться и молча вздыхать.

— Семечек хочешь? У меня есть немножко в кармане. Еще столичные.

— Неа.

— Ну, как хочешь, — вот и снова пообщались…

Деревня Пойкоп была не большой и не маленькой. Не молодой и не древней. Не языческой, это точно. Хотя паства здешняя делилась на две конфессии. Что еще можно о ней сказать? Да, пожалуй, ничего. Потому как все предшествующие выводы наш студент сделал исключительно по частоколу и тому, что над ним виднеется — деревню Пойкоп со всех сторон окружал высокий, подвявший до серости, бревенчатый забор. Стратегически заостренный сверху. И даже ворота были из частокола. Правда, с широкой щелью внизу, в одной из сторон еще и изрядно углубленной. И в этом углублении сейчас возлежал огромный пятнистый хряк.

— Да-а, — глубокомысленно изрек Иван и почесал пятерней затылок. — До следующего цикла — три года. Народ расслабился.[9]

— Это местный символ, — глядя туда же, скривился Фрош.

— Что?

— Примула говорит, на самом деле деревню назвали «Подкоп», но, у первого ее старосты, который поехал в столицу оформлять документы, был дефект речи.

— Ясно. Интересная метафора получается, — хмыкнул словесник и с усилием потянул на себя створку. Хряк, колыхая пыльным брюхом, маневр откомментировал, но, с места не сдвинулся. Точно, символ.

Внутри, с обеих сторон узкой улицы, тянулись обычные бревенчатые дома. Разве что, без огородных просторов на задниках. Вот впереди, да — сирень с черемухой и бабки на лавках в созерцательных позах. Бабки, кстати, тоже, своеобразный деревенский символ: если внимание особое на чужаков не обращают, значит, есть большая вероятность, что вечером за это же дело бить не будут. Не они, конечно. Здесь местные полномочия разнятся…

Глава 6

«…На другой день сели королевна с королём и придворными за стол и стали кушать. Вдруг — топ-шлеп-шлеп — взбирается кто-то по мраморной лестнице и, взобравшись наверх, стучится в дверь:

— Молодая королевна, отвори!

— Дитя мое, чего ты так испугалась? — спрашивает у нее король.

— Ах, милый батюшка, да вот сидела я вчера в лесу у колодца и играла, и упал в воду мой золотой мяч. Я горько заплакала, а лягушонок достал мне его и стал требовать, чтоб я взяла его в товарищи, а я и пообещала ему, но никогда не думала, чтобы он мог выбраться из воды. А вот теперь он явился и хочет сюда войти.

— Ты свое обещание должна выполнить. Ступай и открой ему дверь.

Она пошла, открыла дверь, и вот лягушонок прыгнул в комнату, поскакал вслед за ней, доскакал до её стула, сел и говорит:

— Возьми и посади меня рядом с собой, — она не решалась, но король велел ей исполнить его желанье. — А теперь придвинь мне поближе свою золотую тарелочку, будем есть с тобой вместе…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

Пойкопские бабки вели себя обнадеживающе — безразлично. А одна даже любезно указала клюкой в направлении местной таверны. Потом, правда, еще и перекрестилась вслед. Но, это — уже незнакомый символ. Полноценное же общение с местными началось в «указанном» месте. Кстати, единственном на всю немалую деревню. Хотя, если учесть два имеющихся тут же храма, моральный облик пойкопцев приобретал шелестящее белоснежное оперение. А кое-где так и нимбы…

— Сколько-сколько? — еще раз переспросил Иван и ненароком скосился на лысину стоящего за стойкой мужика.

— Одна комната — четыре меденя, — терпеливо повторил тот, воздев глаза к декорированному мухами потолку.

— Однако у вас тут… — хмыкнул студент, в последний раз отдавший такую цену за три дня у Моря радуг. Правда, там хозяйка была. И уж точно, без нимба. И вообще… — Хорошо, тогда просто поесть. Фрош, пошли.

Малец послушно плюхнулся за указанный Иваном стол и уставился глазищами в окно:

— Я могу и просто чай. Только, с сахаром.

— А я могу и просто хлеб. Только с солью, — буркнул Иван, которому, вдруг, стало стыдно. Хотя, с чего бы? В платке — одиннадцать меденей. Впереди — восемьдесят с лишним миль. И что-то ни одного потенциального ценителя «шедевральных братьев Гримм» на горизонте. И парень даже, на всякий случай, обвел глазами местный зачуханный зал… — Послушай, Фрош, на еду нам с тобой хватит. Да и на проезд без комфорта, тоже. Но, платить за пиршество клопов четыре меденя…

Подросток при слове «клопы» выдал некое подобие конвульсий:

— Мы можем и у какой-нибудь старушки переночевать. На сеновале, например. Поближе к воротам.

— Это, да. А почему, «к воротам»?

— Ну, так, — на миг замялся Фрош. — Чтоб завтра сразу от них и почапать.

— Логично, — протянул, внимательно глядя на него студент. — А скажи ко мне… Мать же твою… — и уже через секунду переметнул взгляд в сторону открывшейся двери.

Потому как у двоих вошедших в нее: длинного носатого парня, интеллигентно украшенного треснутыми очками, и чернявого пузана со свежим бланшем на скуле, ни крыльев ни нимбов тоже не наблюдалось.

— Это кто? Твои знакомые? — сглотнул слюну подросток.

— Угу. Как зуд под ложечкой.

— В каком смысле?

— В смысле, рожи у них, как у характерных героев из «Театра масок»[10]. Вот по этим маскам и знакомы. А зуд…

— Понятно… От чувства опасности.

— Угу, — а ведь опять с эффектом перестарался. Ну, не привык он с детьми… — Фрош, да нормально все. Просто, сиди ровно. Вроде, они пока трезвые. О-о, а вот и… обслуживание, — и сам обратился в столб. — Здравствуйте.

Подмахнувшая к их столу дева в «Театре масок» смогла бы с блеском исполнить роль и без наличия оной на челе. Да и зачем портить картонкой такую-то характерную красоту?

— И вам всех благ. Меня Власа зовут, — собрала она губки в бантик. — Что будете пробовать?

Однако наш герой кинул еще один взгляд на нее, на двух местных «злодеев», бдящих от стойки, на хмуро припухшего Фроша. Отнял, прибавил и… выдохнул:

— Что-нибудь из съедобного. Чтоб брат мой младший не отравился.

— Брат?

— Ну, не сестра же? — с вызовом фыркнул подросток. — Х-хе.

— Хм-м… Омлет с грибами, салат с огурцами, холодное молоко.

— Ну да. К этой компании еще селедку и… А мясо у вас есть? — на всякий случай уточнил Иван.

— Чтоб не отравиться? — скептически глянула дева на Фроша. — Уж лучше селедку.

— Ясно. Тогда, обоим — всё что огласили, только, без молока. Мой брат чай любит… с сахаром…

Отужинали в результате сытно и спокойно. Толи сидели, действительно, ровно. Толи бабки пойкопские, как символ, не подкачали. А уже в сумерках озадачились поиском гостеприимного сеновала. Для студента, как для «главного в походе», данное место никакой стратегической роли не имело (он после ночи с хтоническими лягушками и вовсе едва ноги переставлял и мозгами шевелил). Но все ж, обратно, до деревенских ворот, доплелся. И переговоры с «принимающей стороной» в виде сутулого дедка, взял на себя. Правда, велись они недолго: «С какой стороны пришли?.. С болот?.. Зубы покажьте… Медень положьте». Затем махнул пятерней на лестницу, приткнутую к чердачной дверце сарая, и хлопнул дверью. Вот и все местное гостеприимство. Да и хоб с ним — до сена бы, и рухнуть в него. Оставалось лишь одно:

— Фрош.

— Ага, — зевая откуда то сбоку, отозвался малец.

— Ты тех двоих, из таверны, видел, когда мы сюда шли?

— Так это ж — улица. По ней все ходят. У тебя зудит что ли, до сих пор?

— Не понял… А-а. Не знаю. Такие рожи просто так не даются.

— Кем?

— Матерью-природой, — тоже зевнул Иван. — Так что, бди давай. А я пока посплю. Потом — я.

— Это как? — аж подскочил со своей лежанки малец. — Как бдеть?

— Молча. Считай про себя… До миллиона. А лучше, до десяти, — и, подсунув локоть под щеку, тут же ушел в глухой студенческий сон.

— Эй… Э-эй… Иван… До миллиона… Поди, думает, я и цифр таких не знаю… Иван…