В аду нет выбора

— Нет, конечно нет. Но как я узнаю, что мне возвращают?

Грозный мужчина больно сжал руку Пола.

— Вы узнаете. Иначе вы могли бы получить копии негативов. Вы должны доверять старине Петрову. Мы же доверяем вам! Ну-ну, не огорчайтесь. Постараемся, чтобы с вами ничего не случилось. Вы хороший парень. У меня было немало таких, как вы.

Его грузная фигура исчезла на улице. Пол уныло стал подниматься по лестнице. Энни Стотт все в той же позе сидела у стола. Огонь в газовой горелке то шипел, то вспыхивал.

— По всей вероятности, мне следовало бы начать вас инструктировать. Лучше сразу же. Мой поезд отходит в девять часов пятьдесят минут.

Женщина сидела неподвижно. Полу пришла в голову неожиданная фантазия, будто Петров, вернувшись, убил ее из пистолета с глушителем.

— С вами все в порядке, Энни? — Его голос немного дрожал.

— Конечно, все в порядке. Я все обдумываю. Ну, Пол, первое, что вы должны не забыть, так это привезти банку французской горчицы вместе с другими продуктами. Я терпеть не могу английскую горчицу.

Глава 2

Домик для гостей

27 декабря

Был первый четверг после Рождества. Люси Рэгби проснулась раньше всех обитателей Домика для гостей. Она любила просыпаться рано, потому что ей никогда не хватало дня, чтобы выполнить все намеченное. На каминной полке стояли часы, секундная, в виде клоуна, стрелка которых безостановочно вращалась вокруг горизонтальной планки. Часы показывали семь часов десять минут. Маленькие рождественские подарки были разбросаны по комнате. Голубой теплый свитер с капюшоном от отца; черные колготки, висевшие на стуле, от Елены, великолепная кукла в костюме для катания на коньках времен короля Эдуарда VII лежала лицом вниз на подоконнике. Интерес Люси к куклам совершенно пропал год назад, когда ей исполнилось семь лет и она стала брать уроки верховой езды. На ночном столике лежала коробка цветных мелков, яблоки и тетрадь с первыми главами ее нового романа.

Люси распустила волосы по плечам и быстро встала с постели. Включив электрический камин, она раздвинула занавески. Начинало светать. Ветви вязов в конце лужайки чуть покачивались от полета невидимых грачей. Между стволами просвечивали огни просыпающейся деревушки. Лужайка словно была освещена лунным светом. Лишь через несколько секунд Люси поняла, что это снег. «Какая радость! — подумала она. — Можно кататься на санках. Расписание на сегодняшний день нужно совершенно пересмотреть».

Она решила прежде всего отправиться в соседнюю комнату, чтобы сказать родителям о радостном событии и попросить отца купить или сделать сани. Но потом сообразила, что даже в праздничные дни к определенным правилам взрослых следует относиться с уважением.

У окна было холодно. Люси включила верхний свет и на обратном пути к кровати посмотрелась в зеркало. На нее взглянуло знакомое лицо. Тонкое, бледное, с широко расставленными серыми глазами и длинными темными ресницами.

— Привет, — произнесла она, затем добавила: — Ну, эта девочка просто красавица, — повторяя подслушанные ею в день приезда слова старого адмирала. Было немного неловко, когда адмирал сказал, что она похожа на свою мать, и Елена должна была объяснить ему, что приходится Люси мачехой.

Елена, безусловно, была замечательной мачехой, нисколько не похожей на тех, о ком говорится в сказках. И Люси хвастливо рассказывала о ней своим школьным друзьям. Елена ведь была знаменитой венгерской актрисой и совершила какой-то смелый поступок, когда там было восстание. А затем ей удалось покинуть страну и приехать в Англию, где через несколько лет на ней женился отец Люси. Она помнила, как во время свадьбы один из гостей сказал другому: «Она очень похожа на Кэролайн, не так ли?» На что другой ответил: «Да, думаю, Алфред потому и женился на ней, он так любил бедную Кэрол». Кэролайн, мать Люси, умерла, когда девочке было три года.

Вернувшись к себе в постель, Люси вспомнила обо всем этом. Насколько она знала, Елена ни разу не поступала неправильно. Она никогда ни к кому не подлизывалась, никогда не напрашивалась на комплименты, никогда не обходилась с людьми неприветливо или пренебрежительно; никогда не выуживала никаких признаний из Люси насчет ее собственной матери или отца. Конечно, Елена бывала и не в духе. Но Люси научилась относиться с пониманием к такому настроению и старалась тогда не попадаться Елене на глаза. Отец объяснял такие перепады частично актерским темпераментом Елены, а частично теми ужасными вещами, которые произошли с Еленой в Венгрии.

Было очень приятно видеть, как хорошо поладили между собой Елена и папа. Когда она была в расположении, то отличалась необыкновенной веселостью. Тогда ей удавалось расшевелить даже папу. Он бывал иногда невероятно суровым, ушедшим в себя, даже несправедливым — таковы мужчины. Но Люси знала, как он ее любит, и никогда не обижалась долго на случайные проявления вспыльчивости. Чего она терпеть не могла, так это когда взрослые ссорились. Насколько ей было известно, между отцом и Еленой никогда не случалось размолвок. Тем неожиданней было для Люси, когда два месяца назад между отцом и Еленой произошла ссора, в разгар которой в комнату вошла Люси. Это была глупая сцена из-за фотографии Кэролайн. Фотография всегда стояла на письменном столе отца. Елене захотелось ее убрать. Ее можно было понять: ни одна женщина не захочет, чтобы первая жена мужа смотрела на нее, когда бы она ни вошла в комнату. Однако было странно, почему Елена так долго выжидала, прежде чем попросить убрать эту фотографию. Теперь ее на письменном столе отца не было. Но Люси глубоко, как могла, спрятала в себя воспоминание об этой ссоре.

Однако девочка смутно, каким-то странным образом осознавала, что с тех пор не все идет по-прежнему хорошо. Люси знала, что ее отец очень напряженно трудится в своем научном учреждении, и догадывалась, что он бьется над какой-то трудноразрешимой проблемой. Но приступы дурного настроения Елены, по-видимому, теперь продолжались дольше. И когда однажды папа вернулся домой с сияющим лицом, Елена встретила его при этом не очень приветливо. Люси это почувствовала: что-то в ее поведении изменилось.

Люси оторвалась от этих мыслей и начала обдумывать новую главу своего романа, в котором героиня (она сама) должна быть засыпана снегом в Домике для гостей вместе с какими-то отвратительными людьми. Но потом она спасается оттуда на санках и приводит в Домик полицию, чтобы схватить всю банду.

В соседней комнате Елена Рэгби пробудилась после неспокойно проведенной ночи и положила голову на плечо мужа, как бы защищаясь от утреннего света. У нее были какие-то моменты забывчивости, когда они занимались любовью, затем снова ее мысли устремлялись по этому страшному, проложенному ранее руслу. И так было все время. Алфред Рэгби лежал на спине, с очень ясной головой, переживая вновь триумф, которого достигли он и его группа ученых. Неделю, последовавшую за их открытием, он чувствовал полнейшее истощение сил, дойдя, казалось, до последней черты. Теперь он вновь обрел себя. В будущем возникнут новые проблемы. Но несколько дней он должен посвятить Люси, чтобы устроить ей замечательный праздник.

Лэнс Аттерсон проснулся рядом с Черри, которая записалась как миссис Аттерсон в регистрационном журнале Домика для гостей. Отбросив со лба прядь волос, он ткнулся бородой в лицо девушки. Она не пошевелилась. Лэнс скосил глаза на гитару, лежащую на кучке одежды Черри на полу, и подумал, может ли он разбудить ее громким звучанием струн. Он решил этого не делать — чем меньше внимания они проявляют друг к другу в этой дыре, тем лучше. Ему пришло в голову, что впервые за двадцать пять лет, насколько ему известно, он проснулся рядом с богатой наследницей. Он встал, чтобы взглянуть на этот феномен. Припухшие веки, мертвенно-бледное лицо с зеленоватыми полосками под глазами, спутанные прямые желтоватые волосы, губы бледные, словно у рыбы. Безусловно, она не Брижит Бардо. Он стянул простыню, обозревая большие груди, каждая из которых напоминала расползшийся пудинг.

Странность заключалась в том, что она выглядела совсем невинной. Точно переразвитый ребенок. Ничего общего между телом женщины и лицом ребенка. И не то чтобы она была нехороша в постели. «Ну, — подумал Лэнс, — я ничего не смогу поделать, если она усядется на меня. Кто я такой, чтобы лишать ее удовольствия?»

— Просыпайся! — Он потряс девушку за пухлые плечи. — Вставай и свети, клецка.

Адмирал Салливан дотянулся до ночного столика и вставил зубные протезы. На соседней постели храпела его жена Мюриел.

Часть ее лица, не прикрытая простыней, а также и то, что скрывала простыня, напоминало раздраженного мопса. Адмирал не взглянул на нее. Он открыл книгу индийского мистика, которую читал, но безмятежное состояние духа, которое ей надлежало вызывать у читателя, отнюдь не овладело адмиралом. «Земные блага, — провозглашало повествование, — лишь тени вечного…» «Без сомнения, — подумал адмирал, — но я мог бы иметь побольше таких теней».

Жена Салливана, проснувшись, начала говорить о проблемах прислуги, дороговизне, необходимости соблюдать приличия и гибельных спекуляциях, которые привели к тому, что адмирал потерял все деньги, кроме половины своего пенсиона. По природе она была ворчунья и придира, адмирал ежедневно страдал от этого, но все же любил ее. Когда-то она была такой веселой франтихой! Швырнув мудрость Востока на пол, адмирал снова принялся размышлять о разных путях и возможностях, особенно о намеках, брошенных этим эксцентричным парнем, которого его жена называла «мой таинственный мужчина».

В комнате по соседству с семьей Рэгби, которую удалось получить сразу же по приезде, мистер Джастин Лики сел на кровать, сцепив руки на шее, довольный своей проницательностью. Теперь все заключалось лишь в том, где и когда лучше всего оказать давление. Сначала желателен лишь легкий контакт, чтобы жертва не впала в панику и не стала бы вести себя неразумно, а затем уже всевозрастающая настойчивость. Да, безусловно, теперешний случай особый: заниматься человеком, который был не в том возрасте, когда можно было достигнуть согласия. И на этот раз он не был хозяином положения.

Найджел Стрэйнджуэйз оставил Клэр Мэссинджер одевающейся и вышел на лужайку для утреннего моциона. Восточный ветер, дувший вот уже несколько дней, все не унимался. «Не помешало бы немного снега, — подумал Найджел, — хотя едва ли это возможно». Ведомство безопасности, для которого он выполнял одно или два задания в прошлом, напомнило ему о себе несколько недель назад. Надо было просто понаблюдать за профессором Алфредом Рэгби, когда тот будет отдыхать на Рождество в Даункомби. Что же касается научного учреждения, где работал профессор, то там ему была обеспечена надежная охрана. Но в голове Рэгби хранился важный секрет, который противная сторона была бы рада заполучить. Ведомство безопасности испытывало недостаток в сотрудниках, именно теперь было в цейтноте и потому не могло так легко выделить человека для наблюдения. Дело было обычное: Рэгби считался абсолютно надежным парнем, непохожим на кое-кого из этих ученых, он привык контролировать себя сам — служил во время войны в военной разведке. И потому это были всего лишь приятные праздничные дни для мистера Стрэйнджуэйза.

— Ведите себя тактично, старина, — сказал ему глава ведомства. — Рэгби человек немного вспыльчивый, и ему не понравится присутствие няни. Нет необходимости проявлять вашу жалкую личность. Пока, конечно…

— Как насчет его семьи? — спросил Найджел.

— У него жена… вторая жена. Дочь восьми лет.

— Что из себя представляет жена?

— Бывшая актриса. Довольно нервная. Натурализовавшаяся англичанка.

— А раньше?

— Венгерка.

— О Боже!

— Ну, Найджел, не задавайте лишних вопросов. Насчет нее мы спокойны. Она боролась против правительства во время Восстания в Венгрии — я говорю «боролась», на баррикадах, с пистолетом-пулеметом. Ей удалось перейти австрийскую границу уже после того, как вошли русские.

— Но нет ли у нее здесь семьи?

— Отец и мать умерли. Братьев и сестер нет. Был ребенок от первого мужа, который погиб во время Восстания. Трагическая ситуация. В сумятице на границе ребенок потерялся. Она дала его нести своему спутнику, мужчине, когда они бежали по ничейной территории. Их застрелили. Когда она оказалась в безопасности, то обернулась и увидела, что мужчина лежит на земле. Он был мертв. Ребенок лежал рядом. Люди из ее группы силой удержали ее: она хотела вернуться и взять ребенка. Бедная женщина чуть не сошла с ума. Позже она узнала, что умер и ребенок, примерно через месяц.

— Ну, это, по-видимому, хорошо.

— Не говорите ерунды, Найджел. Мы проверяли и перепроверяли ее…

Сейчас Найджел вспомнил этот разговор, меряя шагами лужайку. В холодном свете солнца Домик для гостей выглядел словно символ безопасности — особняк восемнадцатого века, изящно перевоплотившийся из поместья многих поколений сквайров в свой теперешний статус. Его восемь спальных комнат обычно всегда были заняты «правильным сортом людей», которых владелец, по-видимому, безошибочно выбирал с помощью своего рода осморегулирующих процессов. Он совершил ошибку, подумал Найджел, с молодым Аттерсоном, и это удивило девушку, которая сопровождала его. А возможно, это и не была ошибка. На Черри был какой-то налет человека, получившего воспитание, который она не могла скрыть, как ни пыталась, за своими грубыми манерами и вызывающим тоном.

За завтраком Найджел посмотрел на нее. Она сидела наискосок от него рядом с Лэнсом Аттерсоном и Джастином Лики. В Домике для гостей придерживались правила сажать всех гостей за длинный стол во время ленча и обеда, но перемешивать их за отдельными столиками во время утреннего завтрака, когда большинство гостей не очень-то склонны к общению. Мертвенно-бледное лицо Черри резко выделялось на фоне черного свитера со значком ДЯР.

— О, я испорчена до мозга костей. Я превращусь в психопатку, — произнесла она в ответ на какую-то фразу Лики. Ее резкий, но неестественно безжизненный голос словно разрезал тишину.

Миссис Салливан выглядела так, будто кто-то ущипнул ее за зад во время Святого причастия.

— Беда в том, что Черри именно этим и кончит, — прошептала Найджелу Клэр.

Адмирал покашлял. Стало слышно, как его мягкий шепелявый голос произнес:

— Думаю, выпал снег. Чувствую это по воздуху. Ветер утих. Плохой признак.

— О, папа, разве нельзя будет поиграть в снежки? Я бы сделала снежную бабу. И не достанешь ли ты мне санки? Я еще никогда не каталась на санках.

— Думаю, что можно. Но всему свое время, дорогая. Мы еще пробудем здесь неделю, — прозвучал голос Рэгби с чуть заметным йоркширским акцентом.

Адмирал повернулся к их столу:

— Ты можешь прожить здесь и дольше, Люси. Последний раз снегопад был здесь в сорок седьмом году. Долина была отрезана от мира на две недели.

Глаза девочки метнулись в его сторону.

— Это будет здорово, Елена! Папа не сможет возвратиться на работу, и мы все будем вместе долго-долго.

Ответа миссис Рэгби, произнесенного тихо, не было слышно. Но Найджел уловил на ее лице быстро исчезнувшее выражение глубокого горя и беспокойства. Сможет ли она когда-нибудь забыть эту страшную перебежку через границу и тела, лежащие на снегу? У нее было необычайно выразительное лицо, хотя и со следами глубоких переживаний: худое, с высокими скулами и впалыми щеками. Ее волосы поседели, а глаза казались бездонными. Но голос Елены Рэгби запомнился ему прежде всего: низкое вибрирующее контральто, с нотками грусти.

В первый же вечер пребывания в Домике для гостей Найджел заметил, что взгляд Клэр задерживается на миссис Рэгби, и почувствовал, как просто чешутся ее руки скульптора.

— Этот объект для тебя, — сказал он позже.

— Да. Будет ли она позировать?

— Почему бы не спросить ее? Бюст?

— Нет, мне бы хотелось вылепить ее в полный рост. Плачущая Ниобея.

Найджел решил, что она необыкновенно проницательна. Он был при исполнении служебных обязанностей и потому ничего не сообщил Клэр о погибшем ребенке Елены.

К пяти часам дня прогнозы адмирала, видимо, не оправдались. Чуть потеплело, и снег на извилистой деревенской улице превратился в слякоть.

Но на холмах, пятью милями выше Эггерсуэлла, снег все еще покрывал землю на дюйм или два. По каменистой проселочной дороге, ведущей из деревни мимо фермы мистера Туэйта к Коттеджу контрабандистов, шагали Пол Каннингем и Энни Стотт вместе с мальчиком, которого они называли Ивэн. По лицу он выглядел старше своих девяти лет, но физически до этого возраста явно не дотягивал. У него было узкое, бледное, почти морщинистое личико, а круглая голова увенчивалась торчащими рыжеватыми волосами, которые лишь недавно чуть отросли.

Ивэн был вежливым ребенком, если только не молчаливым, и не доставлял хлопот своим дяде и тете. Было странно, что после долгого путешествия в незнакомую страну его поручили двум абсолютно незнакомым людям. Но короткая жизнь Ивэна уже явно не походила на нормальную жизнь. Он привык, что с ним обращались как с ненужной посылкой с прикрепленной биркой. Его посылали туда-сюда, но каждый раз с новой биркой. Ему приходилось трудно, и он понял, что лучше не задавать вопросов. В данную минуту он думал о том, что они ему обещали, а это открыло бы перед ним невиданные перспективы. Его рука потянулась к голубому свитеру из грубой шерсти и нащупала на груди талисман, потайную вещь, которая говорила ему, кто он такой.

Снежок попал ему за шиворот.

— Пошли, сынок, шевелись, — сказал дядя Пол.

Ивэн взглянул на него, счищая снег с воротника.

— Разве культурно бросаться снежками? — спросил он в замешательстве. У него был почти великолепный английский, поскольку его хорошо учили.

— Культурно ли? О Боже, да, возможно, что и нет в странах народной демократии, но хорошо в невежественной империалистической стране.

Ивэн наклонился, как бы колеблясь, слепил снежок и кинул его в дядю Пола. Они миновали ферму. Толстая миссис Туэйт улыбнулась в окне, глядя, как они бросаются снежками. «Симпатичный молодой человек этот Каннингем, — подумала она. — А эта сестра его, доктор Эверли, сущий дракон. Не разрешает бедному мальчугану играть с моими детьми. Говорит, что он был серьезно болен и должен немного отдохнуть. Желтомордая корова! Не выносит, когда дети играют. Да поможет Бог ее пациентам».

— Хватит, перестань, — закричала желтомордая корова, — Ивэн может вспотеть.

Они прошли через ворота фермы. За ней был Коттедж контрабандистов, двухэтажное строение с готическими окнами на верхнем этаже. Вокруг него ничего не росло, давая возможность хорошо обозреть окрестность. Дом стоял на склоне холма, круто поднимавшегося за ним, что исключало всякую возможность обозрения с тыла. Чуть в отдалении от коттеджа рос ряд ясеней, защищавших от восточного ветра. В самом доме было довольно уютно. Правда, обстановка казалась несколько строгой, как подобало ученому мужу из Оксфорда. В гостиной в камине полыхал огонь.

— Что ты собираешься делать завтра? — спросила Энни, когда был готов чай для Пола. — Завтра твой последний день. Ты должен как можно лучше использовать время.

— Что я могу сделать? — спросил мальчик своим грубоватым голоском. И затем, совсем осмелев, добавил: — Могу ли я пойти в кино?

— Боюсь, что нет, дорогой. Понимаешь, в деревне кино бывает только вечером, а твой поезд отходит в шесть часов десять минут.

— И тогда я вернусь в Лондон и посмотрю…

— Да, Ивэн. Но ты не должен слишком волноваться из-за этого.

— Да, доктор Эверли, — вмешался Пол. — Ни под каким видом он не должен слишком волноваться. — В его голосе послышалась нота горечи, что заставило Энни Стотт поднять в изумлении брови. Всегда существовала возможность того, что Пол расслабится, но она не ожидала этого так скоро.

— Возьми еще сдобную булочку с изюмом, Ивэн, — сказала она.

Чаепитие в Домике для гостей закончилось. Елена Рэгби с мужем поднялись наверх, чтобы написать письма. Остальные гости собрались в большой отделанной панелями гостиной, пытаясь протиснуться поближе к огню. Последнее лучше всего удалось миссис Салливан, Лэнсу Аттерсону и Черри. Они были первыми.

— Другим тоже хочется тепла, мистер Аттерсон, — произнесла миссис Салливан, заняв выгодную позицию.

— Безусловно, уважаемая леди. Это желание всего человечества. Сначала оно было удовлетворено, как говорят мифы, смелым прожектером Прометеем.

— Не знаю, о чем вы говорите, — высокомерно ответила леди. Она повернулась и в подчеркнутой манере сказала Черри: — В мое время молодые люди были так воспитаны, чтобы уступать места старшим.

— О, вы мне очень симпатичны, — ответила Черри, как обычно растягивая слова. — Но лично я чувствую себя старей, чем дерево, на котором сижу.

Вошел Джастин Лики, человек неопределенного вида, с внимательным, но отсутствующим выражением лица, присущим журналисту.

— Это едва ли верно, миссис Аттерсон. Вы выглядите очаровательной и молодой. Я делаю вам комплимент.

— И с места в карьер, — пробормотал Лэнс, демонстрируя свои сверкающие зубы над черной бородой.

Мистер Лики не мог успокоиться:

— Уверен, что видел ваше лицо где-то раньше. Возможно, на фото? В печати?

— Как один чужеземец сказал египтянину: «Имя забыл, но феску помню», — заметил Лэнс.

Люси фыркнула. Она лежала на коврике, разрисовывая что-то мелками.

— Мой муж и я восхитительно провели время в Египте как раз перед войной. Он был расквартирован в Александрии, — объявила миссис Салливан.

— Вы видели когда-нибудь танец живота? — поинтересовалась Черри.

— Нет, дорогая. Не думаю, чтобы там была балетная труппа.

Лэнс Аттерсон воздел очи к небу:

— У вас было много рабов?

— Слуг. Конечно. Эти фуззи-вуззи, солдаты, очень покладисты. Вспомните этого человека, Насера. Я всегда говорю, что у них великолепные слуги. Такие внимательные и вежливые.

— Во всей стране?..

— Да, мистер Лики. Низшие классы совершенно разорены. Это, конечно, государство всеобщего благоденствия. Но теперь никто не идет в услужение. Адмирал и я должны были переехать из нашего красивого дома в Сток-Трентоне только потому, что мы не могли найти прислуги. Думаю, что в Лондоне это сделать легче, миссис Стрэйнджуэйз.