Смирнов. Русский террор

Морозов познакомился с Кольцовым у Аглаи Савельевой, державшей что-то вроде салона для социалистов. В ее грязной маленькой квартире дома № 6 в Тишском переулке собиралась уйма народу — студенты, рабочие, странные лица, «прибывшие из-за границы». Хозяйка обыкновенно стояла у окна, завернувшись в нитяную шаль, и отстраненно курила папиросы, будто все происходящее навевает на нее ужасную скуку. Гости пили, галдели, шумно спорили у изрисованной карты мира во всю стену. Аглая повесила ее, чтобы закрыть дырки на обоях, а вышло очень кстати. Теперь каждый мог порассуждать о мировом устройстве и наглядно показать, как ему видится мир будущего.

— После свержения императорской власти мы сформируем представительные органы власти. Все сословия, пропорционально численности, выдвинут своих представителей, а те, в свою очередь, изберут кабинет министров. Министры же сообща назначат премьер-министра. Только демократические реформы, только договор с народом! — тонким, юношеским голосом выкрикивал первокурсник Алеша Кротов, стараясь перекричать общий гвалт голосов в комнате.

Морозова занесло туда всего раз. И то потому, что Лиза Стеклова, премилая барышня с левым ветром в голове, пообещала познакомить с «настоящим революционером». Это был Кольцов. Морозов почти ничего о нем не узнал, но, как и Лиза, неожиданно попал под гипнотическое очарование его одержимости. Когда-то учился в Горном университете. Еще, уже от других лиц, он узнал, что, будучи в Швейцарии, Кольцов рассорился с уцелевшими народовольцами-эмигрантами.

— Бешеный, — сердито охарактеризовал его Лопатин, один из патриархов движения, лично принимавший участие в подготовке убийства Александра II.

Для Саввы Тимофеевича лучшей рекомендации и быть не могло.

Ненашев увидел, как странный молодой человек сел в экипаж к Морозову и тот медленно покатил по набережной. Спустя десять минут остановился, «бомбист» вышел и двинулся прочь. Александр Васильевич подробно записал его приметы: рост больше двух с половиною аршин, худощав, бледен. Глаза серые, большие, глубоко сидящие, блеск нездоровый, чахоточный. Руки длинные, худые, волосы черные, длинные.

Морозов же направился к своей мануфактуре. Ненашев доехал за ним до самых ворот, отметив, что кроме него самого за Морозовым не следила более ни одна душа.

Чернее тучи, Александр Васильевич приказал извозчику ехать в управление, приготовившись устроить там решительный и полный разнос всем, включая Антона Даниловича Рачковского.

VIII

Митино сердце билось так сильно, что шумело в ушах. На четвертый этаж грязного доходного дома, где обитала Аглая, он бежал так стремительно, что не заметил спускавшегося господина, и довольно сильно толкнул его плечом.

— Извините! — крикнул Истопчин, не оборачиваясь.

— Дмитрий?

Митя повернулся и увидел Антона Борисоглебского. На секунду он замешкался, потом неопределенно махнул рукой.

— Позже, потом… Мне пора! Она дома? — и помчался дальше, не дожидаясь ответа.

— Стой! Куда ты, ненормальный?!

Антон неожиданно последовал за ним, догнал у самой двери и схватил за рукав.

— Туда нельзя!

Митя, уже занесший руку, чтобы постучать, на секунду удивленно замер с поднятой рукой.

— Иди сюда, сумасшедший! — зашипел Антон, хватая Митю под локоть.

— Но… — попытался возмутиться тот.

— Все, не игрушки более, — быстро шепотом заговорил Борисоглебский, — слишком далеко все эти разговоры зашли! Послушай меня, идем отсюда! Думаешь, я не понимаю, что ты из-за нее пришел? Забудь! Здесь все так переменилось. Идем…

— Пусти! Что с тобой?

Истопчин решительно выдернул руку; глаза Антона бегали из стороны в сторону.

Борисоглебский был словно одурманен. Под глазами темные круги, кожа бледная, с испариной. Митя знал его совсем не много. Только, то, что Антон из очень хорошей, но обнищавшей фамилии. Отец его был уличен в растрате и застрелился, а мать вышла замуж за купца, что держал угольные погреба. Такого бесчестья Антон ей не простил и с тех пор жил сам по себе, неизвестно на какие средства. Тонкое, изящное лицо, с темными, влажными глазами и красиво очерченным ртом, умение изысканно одеваться и аристократические манеры позволили Борисоглебскому бывать в свете и иметь множество знакомств. Поговаривали о его «дружбе» с великим князем, однако тихо, с сомнением, поскольку прямых доказательств не было. Однако саму вероятность этого допускали. Сергей Александрович Романов из своих склонностей тайны не делал, скорее даже наоборот, странно кичился ими, порой нарочно стараясь как можно сильнее досадить своей кроткой жене.

— Последний раз говорю, не ходи туда, — серьезно, почти с мольбой предупредил Истопчина Антон.

Однако Митя его не услышал. Ему надо было встретиться с Лизой. Он жаждал этой встречи, как замурованный — воздуха. Поэтому снова занес кулак и на сей раз громко постучал.

Антон сделал два шага назад, отступив в темноту, повернулся, а затем быстро, почти бегом бросился вниз, будто боялся того, кто откроет.

— Кто там? — раздался тихий, будто заспанный женский голос.

— Это Дмитрий Истопчин, мне надо срочно увидеться с мадмуазель Савельевой, — сказал Митя, нервно теребя пальцами поля своей шляпы.

Последовала некоторая пауза, после которой раздался грохот множества отпираемых замков. На пороге стояла хозяйка в стеганом халате поверх ночной рубашки. Лицо ее было почти так же бледно, как и у Антона, вокруг глаз те же самые черные круги.

— A-а… это ты, — сказала она без всякого удивления. В ее голосе слышалась смертельная усталость, будто она совсем не выспалась.

— Аглая, мне надо срочно увидеться с Лизой! — нетерпеливо заговорил Митя. — Ты не могла бы…

— Не сейчас, — так же вяло и сонно ответила хозяйка.

— Но мне очень нужно с ней увидеться! — почти закричал Митя, внезапно разозлившись на хозяйку.

Позади Аглаи послышался шорох платья.

— Кто там, Глаша?

— Лиза! Это я! — закричал Митя через стриженую голову мадмуазель Савельевой. — Лиза!

Через секунду Истопчина уже втянули внутрь, а Лиза держала его за руки, гладила его ладони и повторяла.

— Ты вернулся! Боже, как хорошо!

Она повела его внутрь. Митя послушно шел за ней, попутно отмечая, что квартира и в самом деле страшно изменилась. Для прохода была оставленная узкая тропинка. Вдоль стен одна рядом с другой стояли огромные оплетенные бутыли с мутной жидкостью. Гостиная, прежде служившая для жарких политических споров, превращена в химическую лабораторию. Пол, обитый войлоком, клеенчатый потолок. Три длинных стола, все в пятнах от кислоты. На них в беспорядке ступки, гуттаперчевые ареометры, химические стаканчики с остатками гремучего студня, обрезки рейсфедеров с пригнанными свинцовыми пробками. В одном углу свалены коробки из-под бертолетовой соли. В другом помятая корзина с машинкой для приготовления мороженого. У дальней стены батарея пустых бутылей из-под глицерина, дымящейся азотной и серной кислот, девяностоградусного спирта высшей очистки, с клеймом «Розен. Для товарищества П. А. Смирнова».

Митины ноги будто приросли к полу. Он в ужасе уставился на Лизу. Почему она здесь? Так рано?

— Я живу теперь у Аглаи, — сказала Стеклова в ответ на изумленный Митин взгляд.

Он хотел возразить — мол, как же это возможно, ведь всего неделю назад она писала ему в Петербург из родительского дома.

— Со вчерашнего дня, — добавила Лиза, словно угадав направление мыслей Истопчина.

Слишком много нахлынуло вопросов. Митя молчал, потому что не решался задать хоть один из них. Что произошло? Что родители? Зачем все это?

Дверь тяжело хлопнула. Вошел высокий, худой мужчина с длинными черными волосами, в серой шинели.

— Иван, познакомься… — бросилась к нему Лиза, но не успела ничего сказать.

— Я же запретил пускать сюда кого-либо, — сказал вошедший, сверля Истопчина глазами. Голос его был тихим, но от его звука кровь застывала в жилах.

— Я за него ручаюсь! — с отчаянием в голосе крикнула Лиза. — Это надежный человек! Он разделяет наши убеждения! Он может быть нам полезен!

Девушка обогнула высокого и взяла Митю за руку, взглянув ему в глаза.

— Ты ведь с нами?

Она поглядела на него так просто, тепло и ласково, как никогда раньше.

— У нас не хватает троих человек, — подала голос Аглая. — Гривенникова и тех, что с ним вчера арестовали.

Иван резко повернулся к ней. Лиза же, не отпуская Митиной руки, сделала шаг вперед, оказавшись близко-близко к нему.

— Я читала твои письма, я знаю, что ты с нами. Ты ведь с нами?

Она глядела на него, будто спрашивала «Ты со мной?» Митя поспешно кивнул, но думать мог только об одном. Как можно скорее, под любым предлогом увести отсюда Лизу, подальше от этих бутылей и металлических трубок, от едкого запаха бертолетовой соли, от этих странных, бледных, не то одурманенных, не то одержимых людей. Увести на свет, на воздух, на берег Москвы-реки, отговорить, разбудить поцелуем, словно спящую красавицу! Голова шла кругом.

— Ему можно доверять, — Лиза все так же, не отпуская Митиной руки, повернула его к Ивану и неожиданно добавила звонко: — Куда я пойду, туда и он!

Она глядела на черноволосого с вызовом, выступив чуть вперед и гордо задрав подбородок. На секунду в ее образе промелькнула та, хорошо знакомая Мите, Лиза Стеклова, что кружила головы всем юношам подряд тем счастливым летом на даче.

Иван склонил голову чуть набок, уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Пусть так… Как, говоришь, его имя?

— Дмитрий Истопчин, — вежливым салонным жестом представила Митю Лиза, затем повернулась к нему и все тем же сдержанным, чуть надменным тоном произнесла, — Иван Кольцов, руководитель нашей боевой группы.

Ее слова обожгли Митю словно бичом. Боевой группы?!

— Вчера мы лишились трех преданных соратников, — трагическим голосом произнесла Лиза. — Это были очень смелые, исключительно преданные нашему делу люди. Нам без них будет трудно, тем более что до назначенного срока…

— Я бы не торопился излагать ему все подробности, — прервал ее Кольцов, глядя Мите в глаза.

Взгляд его был не то насмешливым, не то презрительным. Ничего хорошего в нем не было уж точно.

— Брось! — звонко рассмеялась Лиза. — Это же Митя! — и добавила, подмигнув: — Разве ты о нем не слышал?

И она подхватила Истопчина под руку, все с той же внезапной игривостью и веселостью. Тот не сопротивлялся, хотя это «разве ты о нем не слышал?» Мите совсем не понравилось.

— Идем, я тебе здесь все покажу!

IX

Днем, когда старшие Смирновы спускались в контору, третий этаж смирновского дома погружался в сонную дрему. Николай отсыпался, Владимир обыкновенно убегал спозаранку по какому-нибудь из своих бесчисленных дел, младшие дети уходили на прогулку со своими боннами и гувернанткой. В гостиной оставалась одна Мария Николаевна.

Быть на двадцать семь лет моложе мужа довольно трудно. Хотя бы уж потому, что некоторые из твоих падчериц и пасынков старше тебя. Впрочем, Петр Арсеньевич, предвидя возможные трудности, попытки неуважительного отношения к новой супруге сразу решительно пресек, вверив ей все ключи и ясно дав понять, что каждый, кто ее обидит, будет иметь дело с ним лично. Вопрос наследства вслух ни разу не поднимался, но каким-то образом всем стало ясно, что Петр Арсеньевич именно о нем и говорит. Чтобы не искушать Марию Николаевну понапрасну, старшие дети, особенно замужние дочери Смирнова, старались с ней лишний раз не встречаться. Поди потом докажи, что ты ее не обижал.

Говоря со старшими сыновьями мужа, Машенька обыкновенно напрягала ноздри и выгибала бровь, и лицо ее принимало модное выражение la femme fatale. С таким выражением она отвечала даже на самые простые, бытовые замечания, вроде: «напомните Глашке чтоб почистила фрак», или «что-то студня захотелось, распорядитесь кухарке». О том, что не касалось дома, Николай и Владимир с мачехой никогда не заговаривали. Петр же и вовсе, приезжая из Петербурга, вежливо здоровался, после чего вел себя так, будто Машеньки на свете нет вовсе.

Еще хуже дело обстояло с «падчерицами». Если старшая, Вера, жена купца второй гильдии Чекалина, и Мария Расторгуева, чей муж истратил все ее приданое на актрисок, еще проявляли хоть какое-то почтение к мачехе, то Наталья Бахрушина и Глафира Абрикосова лишь в присутствии отца сохраняли какое-то подобие вежливости. Что касается последней, то женитьба отца, очевидно, изменила ее отношение к нему. Хоть с виду она продолжала оставаться почтительной дочерью, но речь ее стала холодна, а движения в его присутствии скованы.

Быть женой человека, чье состояние считают самым большим в империи, тоже не легко. Многие этого не выносили и болтали про замужество Марии Николаевны Бог знает что. Дочка разорившегося купца Медведева, самая невзрачная из его красавиц, вышла замуж в четырнадцать лет. А познакомилась со Смирновым в девять. Он дал ей приданое, оплатил обучение в Елизаветинской гимназии, снабдив наилучшим гардеробом, и зорко следил, чтобы она ни в чем не нуждалась. Как только гимназия была окончена, Петр Арсеньевич повел ее под венец. Однако что бы ни говорили, Смирнов всего лишь последовал крестьянскому обыкновению — брать жену совсем молодой и воспитывать на свое усмотрение.

Один раз круто переменившись, жизнь Марии Николаевны потекла необыкновенно однообразно. Временами она бралась «выколачивать пыль» из смирновского семейства. Заводила абонементы в театры, обустраивала дачу, приглашала детям педагогов. Ее супруг в это не вмешивался. Театры сносил, на дачу пару раз за лето наведывался.

После замужества Мария Николаевна вдруг полюбила платья из темного крепа и стала носить монокль, хоть зрение имела прекрасное и совершенно в очках не нуждалась.

Главными врагами Машеньки все эти годы были скука и мигрень. Одно другое усиливало, и выхода из этого замкнутого круга она никак не могла найти.

Машенька стала запоем читать.

Днем, после завтрака, поскучав немного на уроке младшей дочери, послушав вполуха гувернантку, она отправлялась в книжную лавку Смирдина. Там, надев пенсне, брала одну за другой книги, что подавал ей приказчик, открывала их то вначале, то где-то в середине, внимательно, даже с преувеличенной заинтересованностью прочитывала несколько предложений, живо реагируя. Иногда склоняла голову набок, приподняв бровь, будто неожиданно нашла в сочинении что-то дельное. Губы ее при этом слегка кривились, словно говорили: «Вот уж не ожидала никак, что этот может нечто стоящее сотворить». По большей части же морщила нос, словно от несвежей рыбы, возвращая томик приказчику с выражением скуки и легкой брезгливости. Чем руководствовалась Машенька в своем выборе, определить или угадать не было никакой возможности. На обратном пути она всегда велела останавливаться у одного из привокзальных киосков, принадлежавших Суворину, издателю «Нового времени». Не выходя из экипажа сама, посылала кучера или сопровождавшую ее экономку купить все новейшие криминальные и любовные романы. «Барыня велела для прислуги купить», — такую фразу Мария Николаевна строго велела говорить лоточнику. Впрочем, заботясь о нравственном воспитании своей многочисленной челяди, она довольно внимательно перлюстрировала яркие сюжетные истории, и те, что казались ей слишком фривольными, запирала в специальном сундуке. Книги от Смирдина Машенька заботливо расставляла в библиотеке, уверенная, что вскоре непременно найдет для них время.

Вначале театрального сезона Мария Николаевна всегда приобретала одну из лучших лож. Посещала премьеры первых недель, если вдруг не заболевал кто-то из детей, не случался приступ мигрени или грустное, переменчивое настроение не извещало о скором приближении ежемесячных женских хворей. Чаще других Смирновых в семейной ложе можно было видеть Владимира с женой, актрисой Никитиной, ее сестрой, а иногда в обществе дам полусвета, которых большинство присутствующих мужчин прекрасно знали лично, но в театре предпочитали делать вид, что совсем даже с ними не знакомы.

День Машеньки проходил обычно беспокойно. Просматривая журналы и газеты, которые выписывала в огромном количестве, она часто натыкалась на советы по воспитанию и считала своим долгом немедленно ознакомить с новшествами бонну, гувернанток, а если дело было на даче, то и берейтора, нанятого Алешеньке. Далее наступала очередь доклада экономки. Мария Николаевна завела в доме строгий учет, наподобие английского. Домашняя бухгалтерия велась с размахом. Большие амбарные книги хранили подробнейшее описание и подсчет стоимости всего съеденного, выпитого, истраченного на педагогов, платье носильное и исподнее, собственную конюшню, жалованье прислуге и прочие необходимые семейные расходы. Если бы Петр Арсеньевич захотел, то в любой момент мог бы узнать, как были истрачены деньги на ведение домашнего хозяйства, которые он ежемесячно выдавал супруге. Она сама настояла, чтобы средства выдавались именно ей, а не бывшей ключнице, ныне экономке Агафье. Ведение такого огромного и подробного учета требовало много времени и сил. Чтобы осуществить это важное дело, пришлось нанять двух молодых приказчиков, только окончивших бухгалтерский курс в коммерческом училище Щукина.

А кроме всего, надо было ежедневно успеть отслушать молебен у Иверской, заехать к Филиппову за пирожками и непременно посетить Голофтеевскую галерею, где каждый день появлялось что-то новое, неизменно интересное для дам. Особым почетом пользовалась тамошняя корсетная лавка.

Появление в жизни Машеньки Александра Васильевича Ненашева вызвало целую бурю. Подошел он к ней в книжной лавке, у того же Смирдина, заглянул через плечо в томик и довольно фамильярно заметил:

— Скука смертная. Вот Трендильяк — другое дело. Презанимательно и о географии представление дает.

С этими словами он протянул ей книжку.

Мария Николаевна поначалу задохнулась от возмущения — как смели к ней так просто, без официального представления… но, увидев улыбку и лукавые голубые глаза усатого господина, сердиться перестала. Было в нем что-то необыкновенно легкое и обезоруживающее.

Не дожидаясь, пока Мария Николаевна сама возьмет книжку, Ненашев открыл ее на первой странице и начал читать:

— После того как разбойники заперли связанного барона де Гаптена в сундуке, замотали тот цепями, привязали якорь и бросили в море, прошло не больше минуты. Казалось, выбраться невозможно… — тут Ненашев замолчал и отстраненным голосом произнес: — Действие происходит на островах Фиджи, это в Тихом океане. Довольно подробно описаны течения, климат, природа и племена, населяющие архипелаг. Притом в весьма увлекательной манере. Трендильяк великий путешественник. Он лично бывал в тех местах, которые описывает, и, надо признать, имеет весьма бойкое перо. Да еще перевод хорош! В этом издании, что я вам предложил, и французский оригинал представлен. Великолепно подходит для изучения языка.

Мария Николаевна не устояла. Ей жутко захотелось узнать, выбрался ли этот самый барон де Гаптен из сундука, и если да, то каким образом. К тому же это не какой-то приключенческий роман, а самое настоящее пособие по занимательной географии и французскому языку.

— Большое спасибо, — сказала она, — я непременно прислушаюсь к вашему совету.

Она повернулась к приказчику и сказала:

— Дайте мне сочинение Трендильяка.

Но тот виновато развел руками, нерешительно показывая на Ненашева.

— К сожалению-с, последний экземпляр-с. Господин статский советник его только что приобрели-с. Увы.

Теперь Марии Николаевне более всего на свете захотелось иметь эту книгу.

— Ничего, — сердито ответила она. — Может, у Корфа имеется.

— Никак нет-с, — с гордостью парировал приказчик. — Только мы-с имеем. Сочинения господина Трендильяка продаются только Смирдиным по исключительному соглашению с господами Сытиными. Да-с.

Тут Ненашев мягко улыбнулся и протянул Марии Николаевне книгу.

— Возьмите.