Помоги проекту - поделись книгой:
В отчаянии он написал ей письмо, рассказав о своих ожиданиях и чувствах, без всякой надежды на ответ. Однако ответ неожиданно пришел. Лиза написала, что хотела бы встретиться. Писала, что завтра собирается ехать в магазин Сабашникова, около двух.
Митя с часу торчал в лавке, успев купить две совершенно не нужных ему энциклопедии — медицинскую и химическую. Народу было немного и приказчики не отставали ни на шаг.
— Может быть, желаете, — они понижали голос, — сочинения графа Толстого? Имеем все новинки. И политические есть.
Чтобы хоть как-то от них отвязаться, Истопчин забился в угол с томом шекспировских сонетов, сказав, что хочет сравнить это издание с имеющимся у него и должен спокойно просмотреть.
— Если будет что-то новое, обязательно куплю, — сказал он с легким раздражением.
— Так-с… — замялся приказчик, — разве они-с еще пишут?
Лиза пришла только в половине третьего, она была одна. Тревожно огляделась, заметив Митю, вспыхнула и отвернулась. К ней подбежал приказчик и довольно назойливо стал предлагать новейшие романы.
— Имеем-с сочинения господина Боборыкина, Жорж Занд…
Истопчин закрыл Шекспира и осторожно, словно подкрадываясь, подошел к Лизе. Когда между ними осталось каких-то полметра, ноздрей коснулся легкий цветочный запах ее духов, к которому примешивался другой, более сладкий и терпкий. Митя подумал, что так, должно быть, пахнет сама Лиза, но тут же устыдился своих мыслей.
Она читала предложенную ей книгу, стоя прямо, напряженно, как струна, не повернулась, не шелохнулась, только грудь ее вздымалась от глубокого дыхания, может быть, более частого, чем обычно. Митя сделал еще один крохотный шаг, а потом еще. Они оказались совсем рядом. Он сам едва мог дышать, в голове стало мутно и тяжело, как при сильной жаре и духоте. Неожиданно Лиза сама с ним заговорила.
— Будьте сегодня, около восьми часов возле черных ворот нашего дома. Я встречу вас. Смотрите, чтобы никто не увидел, как вы входите.
И тут же отошла, набрав полные руки романов и даже не поглядев обложки. Приказчик стал заворачивать и расточать комплименты ее вкусу. Митя развернулся и осторожно, будто в бреду, пошел к выходу. Возле самой двери его задержала чья-то рука. Мальчишка, помогавший в лавке, протягивал ему сверток с энциклопедиями.
«Черными воротами» назывались задние ворота в доме Стекловых. Через них приходили работники, прислуга, проезжали на кухню телеги с дровами и прочее. Вечером, только он подошел к ним, открылась калитка. Он так быстро шагнул в нее, боясь быть замеченным, что столкнулся с Лизой.
— Ох, — только и вырвалось у него.
Лиза отскочила, будто испугалась, а потом взяла его за руку и повела в глубь сада.
— Вы, наверное, Бог знает что обо мне думаете, только это все равно. Я нынче хотела вас видеть, — заговорила она быстро и порывисто, — мне ваша любовь очень нужна. Я все это время чувствовала и знала, что вы один меня по-настоящему любите. Знала, и все понять не могла, почему вы не приходите, почему встречи со мной не ищите. Даже разубеждать себя стала, мол, увлеклись мной тогда и сразу забыли. Только сама себе поверить не могла, а на балу том наказать вас хотела за мое напрасное ожидание. Вот такая я бесстыдная. Говорю вам все это и ни капельки не стыжусь.
Митя молчал, оглушенный потоком ее слов, одурманенный шорохом ее платья, запахом ее тяжелых шелковых волос, мягким, грудным голосом. Он шел в облаке своего наваждения, не чувствуя земли под ногами, времени, воздуха. Была только Лиза, одна она в целом мире.
Они дошли до заброшенной беседки, густо увитой плющом. Лиза поднялась на ступеньку и, оказавшись наравне с Истопчиным, посмотрела ему в глаза. Она чего-то ждала. Но Митя не сразу это понял.
— Что же… — несколько обескуражено произнесла Лиза, — вы мне так ничего не скажете?
Митя закашлялся, покраснел, опустил глаза. То, что он чувствовал, словами описать было невозможно, а если попытаться, выйдет несусветная пошлость. Лучше уж молчать.
— Я… я… — мямлил он.
— Бедный мой! — сжалилась над ним Лиза и неожиданно обняла его, прижав к себе.
Митины губы оказались прижатыми к ее шее. Не владея собой, он припал к ней долгим поцелуем, словно хотел напиться, потом переместился выше, еще… Наконец, нетерпеливые горячие губы Лизы коснулись его рта.
Он целовал ее порывисто и долго, сжимая в объятиях.
Неизвестно, сколько времени прошло, — может, минута, а может, вечность. Неожиданно Лиза вывернулась, отступила на несколько шагов назад, шатаясь словно пьяная и держась за голову.
— Не могу, не могу… — простонала она. — Не приходи больше!
И умчалась прочь.
Митя грохнулся на ступеньки, пытаясь перевести дух и унять бешено колотящееся сердце.
Больше они с Лизой не виделись. Однако забыть ее он не мог и мучительно искал встречи. Посещал театры, парки и прочие места собрания молодежи, надеясь случайно на нее наткнутся, подойти ближе… Он не знал, зачем ему это, но желание еще раз коснуться Лизы, вдохнуть ее запах было нестерпимым. Оно причиняло физическую боль. Прошел почти год, а дальше все произошло как в страшном сне. После «безобразного скандала», учиненного его матерью в доме генерала Стеклова, о встречах с Лизой следовало забыть.
Однако она сама уже на следующий день передала ему записку через свою «странную» подругу Аглаю Савельеву, «стриженую нигилистку». Митя все удивлялся, где они с Лизой могли познакомиться. Хорошо что Аглая догадалась кухарку у черного входа дождаться, чтобы записку передать. Попади она в руки маменьке, страшно предположить, чем бы это могло закончиться.
Митя пришел почти на полчаса раньше, сел и стал ждать Лизу, следя за игрой золотистых лучей заходящего солнца, отражавшихся в вечерней росе. В воздухе витал неуловимый запах приближающейся осени. На кленовых листьях уже обозначились яркие желтые прожилки, а хор лягушек на стекловском пруду закончил сезон. Послышался шорох. Вскоре на дорожке появилась Лиза. Она выглядела очень возбужденной. По бледным щекам прыгали красные пятна, а глаза лихорадочно блестели. Увидев Митю, она всплеснула руками и воскликнула.
— Боже, что я наделала! Что же мне теперь с тобой делать? Я думала, что ты такой же, как другие! Испугалась тогда… помнишь? Испугалась, что обманываю себя, что тешу надеждой, будто ты не такой, будто любишь меня так, как другие не могут. Зря боялась, совсем зря. И тебя, и себя измучила напрасно.
Лиза подошла, взяла Митю за руку и усадила рядом с собой.
— Я все это время только о тебе и думала, но боялась, боялась…
— Чего? — впервые за все время их странных встреч подал голос Истопчин.
— Ошибиться, нафантазировать, ведь я могла сама себе тебя выдумать, а ты вовсе не такой, — ответила Лиза. — Ведь это только я себя уверяю, будто ты меня любишь, а от тебя этого ни разу не услышала.
Наконец чувство, переполнявшее Митю все это время, прорвалось наружу.
— Лиза, я… Я просыпаюсь и думаю о тебе, я целыми днями как в бреду хожу, ищу тебя повсюду…
— Молчи, молчи, не надо! — попросила она, взяв его руки в свои. — Может, и к лучшему, что ты уедешь. Самой страшно, как подумаю, что мы могли бы натворить… Вдруг это не любовь? Вдруг это просто наваждение? Страсть такая, неизвестно откуда взявшаяся, обуявшая с такой силой, что страшно от нее делается…
Она прижалась к нему, будто замерзла. Митя боялся пошевелиться. И хоть больше всего на свете ему хотелось сжать Лизу в объятиях, он сидел не шелохнувшись, боясь испугать ее. Неожиданно мягкие губы коснулись его щеки, пробежали к уху, потом чуть к шее. В голове будто что-то взорвалось, и Митя крепко прижал к себе Лизу. Та неожиданно вскрикнула и оттолкнула его.
— Нет, — она вскочила и бросилась вон. — Уезжай скорее! Только пиши мне! Я умру, если ты не будешь писать!
V
Два миллиона зо-ло-том, зо-ло-том, стучало в виске назойливым острым молоточком. Два миллиона, чтобы отсрочить введение винной монополии. Два миллиона за два года. По миллиону за каждый. Династии больше не продержаться, говорит Морозов, яростно раздувая свои татарские ноздри. Придут социалисты и устроят все на французский манер. Можно ли верить этому? Абрикосов, муж дочери Глафиры, вчера был и сказал хорошо: «Савва Тимофеевич человек увлекающийся». Оно и правда. Очень увлекающийся. То театр, то революционеры. Пожар у Морозова в груди пылает. Сам по себе горит, а Савва Тимофеевич все оправдания ему ищет. Высокой идеи ему хочется. Смирнов неожиданно почувствовал раздражение. Балаган вокруг вертится. Неужто Савва Тимофеевич считает, что его «политические убийцы», «боевые группы», как они сами себя называют, будут, как актеры Станиславского, по его заказу играть и прославлять своего благодетеля?
Разговоры о винной монополии идут постоянно. Не так давно ее отменили и тут же нашлись кликуши от «общества трезвенников Москвы», которых Смирнов презрительно называл «тайными пьянчугами». Но главный аргумент их уж больно хорош: казна могла бы наполниться. Пятнадцать ежегодных смирновских миллионов пошли бы на государственные нужды — больницы, приюты, дома призрения.
— Видимо полторы тысячи наших рабочих и каждый третий подмосковный крестьянин, лишившись работы, в этих самых приютах и оказались, — сердито ворчал Николай Венедиктович, вымещая свой гнев на обертке от французской шоколадки. — Да и откуда бы на второй год-то деньги взяли?
Недели не проходило, чтобы в какой-нибудь газете или просто на заборе не появилась листовка этого общества. Взять хотя бы одну из последних: «Дело Смирнова подрывает основу Российской государственности, у пьяного и невежественного народа свой царь — Смирнов, и свой флаг — бело-красный, как его этикеты. И закон лишь один — двадцать первый номер. Доколе, вопрошаем мы?…». Ну и дальше, полстраницы такой же чуши.
— Хотел бы знать, где деньги берут, чтоб в «Новом времени» публиковаться на рекламных страницах, — продолжал ворчать Николай Венедиктович.
Сам «водочный король» молчал и незаметно потирал грудь. Уже с месяц им владела странная, непривычная слабость. Во рту горчило, аппетит исчез совершенно, а временами накатывала такая дурнота, что не знал, куда от нее деться. Вначале грешил на ресторацию. Перестал ходить в «Эрмитаж» и «Стрельну», поехал в «Славянский базар», но ни смена кухни, ни полный отказ от питания вне дома не исправили положения. Смирнов понимал, что надо бы поехать к врачу, но почему-то медлил, надеясь, что завтра-послезавтра неприятная, вялая хворь пройдет. «Устал», — говорил он себе.
Лучшим в такие минуты было пройтись по заводу.
Уже завтра ни один экипаж не сможет проехать по Пятницкой. Все будет запружено телегами из подмосковных сел. Повезут смородину — черную и красную. Малина и клубника отошли уж.
Смирнов встал, заложил руки за спину и медленно вышел из кабинета, бросив косой взгляд на Петра, старшего сына. Тот сидел на диване с книгой. Будто увлечен. Час уж сидит. Опять на карточные долги просить приходил?
А сегодня в Купеческом клубе дают блестящий бал. Там к нему подойдет человек от великого князя Сергея и скажет, когда, кому и где надлежит передать деньги.
Собственно, началось-то все нелепо. Кто-то, Смирнов даже догадывался, кто именно, передал великому князю годовой отчет его товарищества. Князь поглядел на сумму годового дохода и вознегодовал. Той продукции, что поставляется в его дворцы абсолютно задаром, ему показалось недостаточно. То есть, разумеется, формально Смирнову платили за все поставки ко двору «Его Императорского Высочества». Сумма этих расходов входила в казенные деньги. Однако на деле Смирновым не возвращалось ни копейки.
— Что ж ты, царскими гербами за так пользоваться хотел? — насмешливо сказал барон Розен, давнишний поставщик спирта Смирновых.
На следующий же день, после прочтения смирновского отчета, князь собрал своих советников и объявил им, что намерен бороться с пьянством. Для этого он на следующей же неделе выедет в Петербург, чтобы представить свою идею брату и получить его одобрение. А пока закон не готов — царским указом остановить выпуск водки по всей России, начиная с Москвы.
Разумеется, Смирнову тут же сообщили, что князь Сергей настроен весьма решительно и печется о благе российских подданных. Ничего не оставалось, как нижайше просить этого не делать. О благе подданных московский губернатор был готов забыть на два года за два миллиона. Уже давно ходили слухи, что именно столько, ну, может, чуть меньше ему не хватает для строительства летнего дворца.
В доме на Пятницкой воцарился хаос.
— Гнусный мерзавец! Проклятая петербургская камарилья! Свора взяточников! — громко кричал сын Владимир. — Дайте мне его! Я его выведу на чистую воду! Я пойду к царю и открою ему глаза! Я скажу, что мы его верные подданные и просим защиты от произвола! К царю! В Петербург! Сейчас же!
Старший, Петр, таращился на происходящее своими круглыми, бессмысленными рыбьими глазами, пугливо повторял то и дело:
— По миллиону в год хочет, не многовато ли? Шутка ли — два миллиона!
Николай Венедиктович смотрел на старшего Смирнова, который сидел за своим столом, почти не шевелясь и ничего не отвечая. В руках директор держал газету, он нес ее Петру Арсеньевичу, чтобы тот, наконец, что-то предпринял. Среди прочих была такая заметка:
«Нынче вечером Валентина Пионтковская, звезда оперетты, была великолепна. Зал вызывал ее на бис трижды. На сцену вынесли корзины цветов, а В. Смирнов, сын „водочного короля“ П. А. Смирнова, меценат, на чьи средства содержится антреприза Пионтковской, вынес ей футляр с чудным бриллиантовым гарнитуром из ожерелья, диадемы и серег в форме цветов с листьями. Чрезвычайно искусная работа поразила всех. Да и цена немалая. Знатоки утверждают, что никак не менее сорока тысяч рублей. Да, младший сын П. А. Смирнова определенно имеет больший вкус, чем средний. Тот до таких высот не поднимался. Ограничивался тем, что дарил своим любовницам золотые ночные горшки».
Однако увидев, в каком состоянии находится Петр Арсеньевич, директор решил пока не показывать ему газеты. Довольно и великого князя на сегодня.
— Он не остановится, — сказал он тихо, подойдя к Смирнову. — Дадите два, завтра потребует пять.
Петр Арсеньевич молчал.
На следующий день Николай Венедиктович поехал к Розенбергу в банк, говорить о деликатном деле. Два миллиона золотом надо еще собрать. Разумеется, на счетах Торгового дома Смирнова было значительно больше, но физически такой суммы, тем более в золотых червонцах, Розенберг в конторе, конечно же, не держал.
На обратном пути Николай Венедиктович где-то задержался, вернулся бледный и страшно взволнованный. Петр Арсеньевич с удивлением глядел на своего директора, ожидая, что тот, может быть, расскажет о случившемся, но тот, сославшись на срочные дела, исчез в своем кабинете и не выходил оттуда до самого вечера.
Сразу после ужина он снова куда-то уехал.
VI
Сидя с маменькой в экипаже, Митя сухо и скупо отвечал на ее вопросы.
— Доктор Штейнберг выписал тебе рекомендации? — Глафира Андреевна решила выплеснуть на сына годовой запас своей заботы.
— Да.
— Дай мне их.
— Сейчас?
— Я должна их передать нашему семейному врачу, отныне он будет уделять тебе самое пристальное внимание. Еще я хочу посоветоваться с доктором Живилло, это семейный врач графини Барсуковой, помнишь, она как-то о нем рассказывала? Что выписал тебе Штейнберг? Бром? Воды? Магнитный сон? Думаю, он должен был обязательно выписать бром. Я с ним уже много лет не расстаюсь. Ужасная мигрень! Ты ведь знаешь, какие у меня головные боли! Всю жизнь страдаю, а ты, к сожалению, в меня. Я перед тобой так виновата! Все эти нервные болезни! Вот в семье твоего отца все исключительно здоровые. Правда, его отец был ротмистром. Поразительно, что Анатоль смог чего-то добиться. Конечно, если бы не мои связи, его никогда бы не назначили на хорошую должность. Почти год я обхаживала эту графиню Ложкину, ах, она так кичится своим родством с Голицыными, а те ее даже на рождественские балы не зовут…
— Мама, к чему это? — спросил Митя, которому плохо удавалось скрывать свое раздражение.
— К тому, что мне придется изрядно потрудиться, чтобы после твоей выходки тебя приняли в обществе, — заявила Глафира Андреевна.
Ненашев, старавшийся все это время думать, будто он просто попал в один экипаж с чрезвычайно говорливой дамой, закрыл глаза рукой. Митя побелел как мел, затем приподнялся на своем месте и крикнул кучеру:
— А, ну, стой! Останови! Слышишь, что говорю?
Кучер послушно остановился. Митя схватил свою шляпу и бросился вон из экипажа.
— Дмитрий! — завизжала Глафира Андреевна. — Немедленно вернись! Вернись! О Боже, мне дурно!
С этими словами она повалилась на сиденье, закатив глаза. Ненашев не тронулся с места, надеясь, что до обморока дело все же не дойдет. Но Глафира Андреевна не шевелилась. Статский советник приподнялся со своего места и наклонился над Истопчиной, пытаясь понять, по-настоящему она лишилась чувств, или же так, сама себе представляет, будто в обмороке. Неожиданно дама открыла глаза и уставилась на Александра Васильевича с изумлением, которое почти мгновенно сменилось возмущением. Статский советник отпрянул назад, проклиная себя за то, что вообще ввязался в это дело. Возмущение на лице Истопчиной сменилось кротким пониманием.
— Я же вам говорила! — горестно произнесла она. — Ах, Боже, вы мой единственный друг! Я без вас погибну! Кто я? Ни мать, ни жена… Муж холоден со мной, сын презирает. Только вы…
Она послала Ненашеву один из тех многозначительных взглядов, которые доводили статского советника до белого каления. Однако взорваться Александру Васильевичу было не суждено. На противоположном конце улицы он заметил… Савву Морозова, говорившего с одним из филеров, приставленных к нему. Ненашев постучал кучеру, чтобы тот остановился.
— Простите, Глафира Андреевна, я все хотел вам сказать, но не решался. Видите ли, дела службы требуют от меня присутствия… Полагаю, вы не обидитесь? — не дожидаясь ответа, торопливо откланялся.
— Но Александр Васильевич! — недоуменно распахнула свои большие серые глаза Истопчина.
— Простите, никак не могу.
Вырвавшись от Глафиры Андреевны, статский советник торопливо пересек улицу, стараясь, чтобы филер, говоривший с Морозовым, его не заметил. Черные раскосые глаза Саввы Тимофеевича глядели на агента недобро, а желваки время от времени гневно вздувались. Внезапно, незаметно для глаза, тяжелая рука Морозова, взметнувшись, опустилась на лицо филера, тот вскрикнул и упал, схватившись за щеку. Затем поднялся и захромал прочь, бросив на Морозова взгляд, полный ненависти.
Ненашев остановился возле бочки с квасом, повернувшись вполоборота, чтобы Морозов не увидел его. Рассудив, что устроить филеру основательный допрос можно и позже, решил проследить, куда направится Морозов. Статский советник привык доверять своему острому, почти звериному чутью. Однажды он уклонился от летящей пули, хоть не слышал ее свиста и не видел стрелявшего. Просто что-то, какое-то неведомое чувство внезапно повелело ему отклониться. Так и сейчас. Всем своим нутром Ненашев почувствовал, что его задача сейчас — не упустить Савву Тимофеевича из виду. Оглядевшись по сторонам, свистнул извозчика.
— Вон за тем экипажем! Не отставай, но и на глаза особенно не лезь!
Свою просьбу Ненашев подкрепил червонцем.
Ванька сдвинул шапку на бровь и тронул лошадь вожжами.
VII
Иван Кольцов ждал Морозова у Ходынского поля. Грязно-серая шинель полувоенного кроя и черный картуз, вместо того, чтоб скрывать, делали его высокую, худую фигуру еще более приметной. Во всяком случае, Ненашев сразу выделил Кольцова из всей толпы.
— Мог бы сразу на лбу написать «бомбист», — проворчал Александр Васильевич и постучал извозчику, — останови-ка вон за тем деревом!
Поделиться книгой: