Помоги проекту - поделись книгой:
Здания в городе были большей частью каменные, из пиленого ракушечника, не оштукатуренные, с глухими, на восточный манер, фасадами и плоскими крышами. На ночь окна наглухо закрывались деревянными ставнями. В нижних этажах зданий располагались лавки и мастерские. Люди здесь были одеты получше чем в Константинополе, да и выглядели сытнее, но по пути Дмитрий не встретил ни одного улыбающегося горожанина.
Резиденция герцога располагалась на высоком холме и представляла собой скорее даже не дворец, а хорошо укрепленную цитадель. К карете, въехавшей во двор, немедленно были вызваны камеристки, которые, обнаружив, в сколь плачевном состоянии находится их госпожа и сопровождавшая ее служанка, немедленно кинулись за нарядами и покрывалами. Де Фо и Дмитрий, вверив заботы по размещению наемников местному кастеляну, высокому старику с орлиным взглядом и прямой осанкой, отправились в приемный зал, где их ждал только что вернувшийся из столицы Ахайи герцог Ги.
Это был пожилой сановный мужчина, огромного роста. Плечи молотобойца и внушительный меч говорили о том, что он не сторонится ратного дела и вполне может постоять за себя, даже в одиночку. Тронувшая виски седина и взгляд с хитринкой выдавали в нем прожженного политика и одновременно изрядного ловеласа. Громогласные львиные рыки, которыми он отдавал приказы многочисленным слугам, и постоянно отпускаемые направо и налево оплеухи выдавали в нем человека, который с юношеских лет привык чувствовать себя сюзереном — челядь, получая очередной разгон, сияла.
Герцог и де Фо обнялись и поцеловались по франкскому обычаю. Затем его высочеству был представлен Дмитрий.
— Это Димитрий Солари, рыцарь и спаситель твоей племянницы, Ги, — произнес на греческий манер, чуть толкая его в спину, приор, — он вытащил меня раненого из генуэзской засады, спрятал и вылечил, поэтому мы задержались в пути.
— Слава Господу ты здесь, мой дорогой Ронселен, — прогрохотал в ответ герцог, — я начал волноваться, и вынужден был сам отправиться в Ахайю, чтобы совет баронов не принял необдуманных решений, до того как выяснится твоя судьба. Ты видел князя Гийома? Чем закончились переговоры с императором схизматиков?
— Князь содержится под сильной охраной в Никейской крепости, и туда, увы, даже братьям ордена не удалось проникнуть. Единственное, что я смог сделать, так это получить его письмо, с сообщением о том, что он принес вассальную присягу византийскому императору, и согласился передать Михаилу три города, которые принадлежат ему лично, что не требует утверждения совета. А вот моя встреча с Михаилом принесла определенные плоды. Я привез, кроме всего прочего, готовый к подписанию мирный договор, после утверждения которого все латинские территории, в том числе и Афинское герцогство, останутся под управлением своих нынешних лордов. Присягу греческому императору при этом приносить не нужно — достаточно и того, что это сделал принц Гийом. Правда в Морею, назначен греческий наместник, брат Михаила Палеолога, но войсками он не располагает, и будет лишь следить, чтобы сумма в двадцать две тысячи золотых иперпиров, которая ежегодно направлялась латинскому императору Балдуину, теперь поступала в казну басилевса. Сразу же после подписания всех необходимых документов и прибытия наместника, принц Гийом, по заверению императора Михаила, будет немедленно отпущен из плена.
— Ладно уж, бумаги посмотрим вместе с твоими высокоучеными братьями после обеда. Теперь же прошу всех к столу — герцог широким хлебосольным жестом пригласил своих гостей проследовать в столовую, большую комнату с огромным камином, в котором, по прикидкам Дмитрия, можно было зажарить взрослого быка, и двумя дубовыми столами.
Первый стол, расположенный на небольшом возвышении, был предназначен для герцога и ближайшего его окружения, второй, занимавший почти весь зал, был отведен для вассалов и придворных рангом пониже. Там трапезничали вместе с герцогскими рыцарями наемники — бургундцы. Вассалы и наемники, при появлении в зале герцога со свитой, дружно вскочили со своих мест.
Не успел де ла Рош поприветствовать своих воинов и дать команду продолжать обед, как вдруг словно мановением волшебной палочки, шум в зале стих. Из галереи, ведущей во внутренние покои дворца, в сопровождении фрейлин вышла сверкающая красотой юная дама в великолепном парчовом платье, щедро усыпанном крупными жемчугами. Дмитрий от удивления чуть не уронил из рук перчатки. Он узнал в приближающейся красавице спасенную им девушку из кареты.
Сделав несколько шагов навстречу герцогу, Анна де ла Рош — а это была именно она — протянула ему обе руки и, видимо хорошо зная характер дяди, решила, что лучшим видом обороны является нападение.
— Дядя Ги! — капризно надув губки произнесла юная баронесса, — только не гневайтесь, ради всего святого, и никого из-за меня не наказывайте! Все ведь закончилось хорошо. Все целы и невредимы. Со мной все в порядке, а Мелиса…
— Не гневаться! — пророкотал, правда не так грозно как до этого, герцог, — я возвращаюсь домой, а мадемуазель Анна, как докладывает кастелян, заморочив голову моему лучшему капитану, сбежала за каким-то там куском мрамора почти без охраны и вопреки моим распоряжениям.
— Не за куском мрамора, а за статуей Аполлона, которой тысяча лет — попробовала перебить его своенравная племянница.
— Да плевать я хотел на эти греческие штучки, — прорычал в ответ герцог, — Апполон, Аристофан… Мне от ваших ромеев и так покою нет с их книгочеями и священниками. Что вот мне теперь прикажешь делать с капитаном? Казнить, что ли?
— Как казнить? — глаза Анны округлились в непритворном страхе, — только не казнить, дядюшка, ну накажите как-нибудь, не сильно…
— Ну что же, для начала он разжалован в простые стражники. А чтобы остальным неповадно было благородных дам выпускать из города в лапы к разбойникам — что там с твоей Мелисой? Как мне успела доложить старшая фрейлина, трое разбойников лишили ее невинности? Вот пусть и берет ее в жены. Пожалуем им в качестве свадебного подарка кольчужный фьеф лен за то, что она тебя своим телом, так сказать, защитила. Пусть бывший капитан получит обесчещенную невесту, которой он обязан благосостоянием. После такого, дорогая племянница, думаю, что ни один из моих офицеров тебя на арбалетный выстрел к воротам без моего личного разрешения не подпустит.
При этих словах со стороны стола, где все еще стояли, дожидаясь, когда усядется герцог, вассалы и наемники, донесся громкий смех, более напоминающий лошадиное ржание.
Услышав о столь неожиданных результатах герцогского суда, Анна сначала вся залилась краской, а затем, оценив его по достоинству, тоже весело рассмеялась.
Герцог наконец усадил развеселившихся воинов, и пригласил гостей занять места за своим столом. Слуги заметались между кухней и залом, заставляя стол явствами.
— Дядя Ги, но мне кажется, что награда требуется и моему спасителю — Анна и Дмитрий встретились взглядами, и юная баронесса, видимо, вспомнив, в каком виде и при каких обстоятельствах ее увидел этот молодой и очень интересный рыцарь, покраснела и быстро отвела глаза.
— Слушай, Ги, — вступил в разговор и де Фо — после позапрошлогоднего разгрома, у тебя ведь множество свободных ленов. Ты ведь капитану с Мелиссой кольчужный фьеф не от хорошей жизни предложил. Не желаешь ли ты получить нового вассала? Дай ему какую-нибудь пограничную землю рядом с фиванским командорством, и одной стрелой поразишь двух оленей — отблагодаришь спасителя, и получишь рыцаря, служившего в личной охране Балдуина. Император он был, честно говоря, никудышный, а вот его гвардия, я думаю, тебе хорошо известна.
— Мессир Ронселен, — обрадовано захлопала в ладоши Анна, — вы, как всегда, дали просто великолепный совет. Дядя, награждайте же его скорее!
С ошеломляющей быстротой, с которой он делал, по-видимому, все, за что брался, герцог де Ла Рош распорядился принести в зал его регалии. После того, как приказание было выполнено, он дал команду Дмитрию опуститься на колени, и заставил его произнести слова вассальной присяги — омажа, которые из-за спины подсказывал де Фо.
Писцы получили распоряжение готовить пожалованную грамоту, а герцог и его гости вернулись к столу, за который Дмитрий сел как сир Димитрий Солари де Вази — так называлось переданное ему в ленное владение приморское селенье с прилегающими к нему землями.
Как выяснилось во время обеда, это имение раньше принадлежало бургундскому рыцарю, погибшему в последнем походе. Лен был пожизненным владением, не передаваемым по наследству, и мог быть отобран сюзереном в любое время за нарушение вассальной присяги. Присяга же эта требовала служить господину сорок дней в году, платить ему дань, и становиться под знамя в случае объявления войны.
Так закончилось это головокружительное путешествие. Несмотря на большое количество выпитого молодого вина, Дмитрий, трезво рассудил, что в эти смутные времена за столь быстрым взлетом может в любой момент последовать такое же внезапное и сокрушительное падение, и поэтому особо в душе не ликуя, отправился спать в приготовленные ему отдельные покои.
Сон, как ни странно, все не шел. Воспоминания о теле Анны, таком нежном и беззащитном, разгорячили его кровь. В столице империи он по нескольку раз в неделю захаживал к молодой вдове-гречанке, которая, за небольшую плату и защиту, всегда была готова искупаться с ним в бассейне, наполненном горячей водой, и пойти навстречу любым его желаниям.
Дмитрий встал и подошел к высокому стрельчатому окну. Внизу во дворе была обычная суета. Прачки несли парами большие корзины белья, конюх прогуливал по двору вороного дестриера, прекрасного боевого коня, который, видимо, принадлежал герцогу, или кому-то из его баронов. В дальнем углу двора солдаты в свете факелов играли в кости.
Неожиданно в дверь постучали. Даже не постучали, а скорее поцарапались.
— Входите! — сказал Дмитрий, не отходя от окна.
Дверь медленно отворилась, но лишь чуть, и через образовавшуюся щель непостижимым образом просочился маленький и толстый человечек с острыми оттопыренными ушами и мясистым носом. Человечек низко поклонился Дмитрию и неожиданно высоким фальцетом застрекотал, словно кузнечик:
— Добрый вечер, сир! Я прослышал, что Вази пожалован новому сеньору. Позвольте представиться, я Ставрос, тамошний управляющий поместьем. После того, как погиб наш господин де Меро, славный был рыцарь, местные жители изгнали меня — все по наущению их греческого священника — ведь моя мать, упокой господи ее душу, была еврейкой, и к тому же дочерью ростовщика Соломона, ну кто же любит ростовщика и его семью! Разве я виноват, что отец — глава рыбацкой артели, на третий год моей жизни утонул в море, и его родные выгнали меня с матушкой к деду Шломо! Сир рыцарь! Возьмите меня на службу. Не думаю, что у вас есть опыт управления поместьями, да еще, к тому же, у нас в Греции, а я там каждую козу по имени знаю, и буду служить только вам!
Слегка ошалев от причитаний толстяка, напоминавшего пивной бочонок на ножках, писклявый голос которого никак не соответствовал его облику, Дмитрий нетерпеливым жестом заставил посетителя замолчать.
— Как ты ко мне попал?
— С соизволения господина кастеляна, — снова запищал тот, — он у нас заведует сбором податей, и решил, что лучше бы я с вами поговорил. А то, чего доброго, воевать отправитесь, а там, упаси господи — толстячок истово перекрестился — и убить могут, а управителя назначить-то и не успеете. А крестьяне, эти, народ от роду вороватый, все и разорят.
— Так у тебя мать еврейка, — постепенно вживаясь в роль владетельного сеньора, поморщился Дмитрий. Воспитанный при венецианской фактории, он, вместе с гражданами республики святого Марка, питал инстинктивную нелюбовь к этим извечным конкурентам италийских торговых городов. Дмитрий был осведомлен, что по нравам этого народа, если мать была еврейкой, то ребенок признавался евреем, — стало быть, и ты еврей?
— Христианин, мой господин, христианин! — быстро ответил Ставрос, суетливо извлекая из-под рубахи нательный крест, размерам которого мог позавидовать епископ. Крещен по греческому обряду, и каждое воскресенье посещаю службу в храме…
— Ну и что это за Вази? — перебил его Дмитрий. Он решил не упираться в вопрос происхождения Ставроса, тем более, что судя по всему, переспорить его было невозможно.
— Это недалеко отсюда, мой господин. День пути по дороге в сторону Афин. Небольшой донжон, правда, в отсутствие господина де Меро и после моего изгнания изрядно разоренный, три оливковых рощи и одна тутовая. Четыре деревни — пастухи, хлебопашцы, крестьяне, ухаживающие за деревьями, рыбаки. Лен в прошлом году принес около семисот золотых иперпиров.
— Семьсот золотых? — Дмитрий был ошарашен названной цифрой. Еще месяц назад он получал у Балдуина пять серебряных марок в месяц, и считал, что для такого, как он, наемника это предел мечтаний.
— Семьсот тридцать, нет семьсот сорок, точно семьсот сорок! — после небольшой заминки поправился Ставрос, — так мне господин Кастелян сказал, — похоже, что растерянность Дмитрия он истолковал по-своему, — лен небольшой и небогатый, целиком с вами согласен, сир, но зато один из самых спокойных — как бы оправдываясь за свое бывшее хозяйство, пропищал Ставрос, — но теперь, после героической, не побоюсь этого слова, гибели нашего дорогого сеньора, там вовсю командует местный священник, отец Дионисос (да упекут его снова в монастырь, подальше от вашего лена), который оклеветал меня перед самим герцогом, обвинив в растрате — вот доходы и упали в три раза. Наш кастелян как узнал, что новый рыцарь пожалован Вази, сразу же меня к вам и отправил — ведь часть доходов вы отдаете, согласно вассальной присяге, герцогу.
Ставрос доверительно приблизился к Дмитрию, оглянулся на дверь, и продолжил, предполагая, что его писк будет воспринят как шепот, — этот Дионисос, да покарает его род господь наш справедливый, всемогущий — первый мздоимец на три дня пути окрест. Это он меня оболгал, и злословия всякие распространял, лишь бы верного управителя со свету изжить и доходы славного рыцаря де Меро, тьфу, то есть уже ваши, сир, присвоить, и его высочество герцога по миру пустить…
Дмитрий отчетливо понял, что если этот писклявый толстяк немедленно не замолчит, то он не удержится и отвесит ему оплеуху. Он собрал волю в кулак, и решительно пресек все непрекращающиеся излияния.
— Ладно, Ставрос, время позднее, отправляйся-ка ты пока спать. Утром все решим.
Дмитрий понимал, что коротышка прав, и он нужен свежеиспеченному сеньору, как никто другой, но не хотел показывать, что его можно легко в чем-то убедить.
Толстяк, продолжая рассыпаться в заверениях и извинениях, и все пытаясь что-то объяснить и доказать, а также через каждые два слова извергая проклятия в адрес неведомого Дионисоса, был, наконец, выпровожен за дверь.
Похоже, этот живчик сметлив и расторопен, и главное — готов на все, лишь бы вернуть себе вожделенную должность. Но шальная мысль, приказать ему найти девушку на ночь, была после некоторых раздумий отметена. Неизвестно какие нравы царят при дворе, и как отнесется к этому герцог, который, судя по всему, знает даже о том, что творят по ночам мыши в его обширных подвалах. Хотя внизу веселье шло полным ходом. Он различал нетрезвые голоса наемников — бургундцев, в которые вплетался глупый женский смех.
Решив все же, что на сегодня с него вполне достаточно приключений, Дмитрий, наконец-то, впервые за много дней улегся спать раздетым, в мягкой, чистой постели.
Стоило ли удивляться тому, что следующее утро началось с появления в комнате Ставроса, который прибыл, чтобы засвидетельствовать свое почтение, и узнать, чего желает с утра пораньше господин. Господин припомнил сказку, которую еще в Киеве рассказывала ему бабушка, и чтобы поскорее отделаться от навязчивого посетителя, а заодно испытать его способности, отправил его, подобно Ивану — княжьему сыну, «туда, не знаю куда», то есть попросил его устроить утреннее омовение. Поразмышляв с минуту, Ставрос посветлел лицом, и не говоря ни слова, что уже внушало некоторые подозрения, испарился.
Худшие опасения Дмитрия оправдались очень быстро. Почти сразу же после исчезновения толстячка во дворе началась непонятная суета, сопровождаемая его пронзительными писками. В считанные минуты весь двор был оповещен о том, что: «Его сиятельство, сир рыцарь Деметриус Солари, шевалье де Вази, мой новый господин, при особе которого я управляющим состою, ванну милостиво принять соизволил» — а Дмитрий, подивившись по ходу дела, как точно и со знанием дела титулует его проныра, стократно пожалел о своей просьбе.
Через четверть часа слуги с криками разбегались от коротышки, который метался по двору со сноровкой молодого поросенка, вознамериваясь их руками исполнить пожелание господина. Ставрос скрылся за стеной сарая, но его пронзительный голос доносился и оттуда. Судя по всему, у него началась битва не на жизнь, а на смерть с дворовыми прачками. Не прошло и получаса, как вся прислуга дворца была задействована на помывку некоего господина, который, по словам Ставроса, если вовремя не получит того что требует, способен изрубить в капусту целую деревню… Дмитрий, чуть не кипящий от стыда и возмущения, уж было собрался выскочить на улицу, и самолично пресечь все это безобразие, как торжествующий Ставрос возвратился в сопровождении чуть не всей герцогской челяди, а также конюхов, поваров и прачек, не убоявшихся угроз толстяка. Любопытство явно взяло верх над страхом, и по всему было видно, что аристократические привычки заезжего сеньора при герцогском дворе были в диковинку.
Перед изумленным Дмитрием выросло большое бельевое корыто, и четыре ведра наполненных водой. Две пунцовые от собственной храбрости отроковицы из прислуги, изъявили горячее желание прислуживать господину во время столь куртуазной процедуры, а прочие, не решаясь войти, столпились в открытых дверях, стараясь не упустить ни одной детали предстоящего действа.
Дмитрий с ужасом себе представил, что бы произошло бы прошлой ночью, если бы он не сдержался, и обратился к Став-росу с деликатным поручением. Он рявкнул на дворню, которую при первых же его словах как ветром сдуло, заставил коротышку закрыть дверь на засов, и, оставшись с ним в комнате один на один, устроил новому слуге выволочку, подобную тем, какие его константинопольский товарищ Тамош мастерски проводил с нерадивыми копейщиками из подчиненного наряда.
Ставрос, судя по всему, не особенно расстроился по поводу явленных господином ораторских способностей. На протяжении всей тирады он ни разу не вставил ни словечка, изображая новопреставленного мученика. Втянув голову в плечи, он лишь периодически переминался с ноги на ногу, да закатывал глаза. Видимо, некоторые, особо удачные обороты Дмитрия смущали его еврейские корни, другие, расстраивали христианские.
Дмитрий быстро выдохся и несмотря ни на что, желая довести затею до конца, распорядился вернуть в комнату добровольных помощниц. И пока они, хихикая от смущения, по очереди поливали ему из кувшинов, Ставрос, с неподдельной искренностью прожженного плута, пытался изобразить раскаяние. Тяжкими вздохами он обозначил осознание всей тяжести своего проступка, и набрал в легкие побольше воздуху, чтобы коротенько, за часок-полтора повиниться перед господином, и объяснить, что вся поднятая им суматоха вызвана тем, что он хотел как можно лучше ему услужить.
Но самосожжению Ставроса, к огромному облегчению Дмитрия, который умылся и обтерся за неимением полотенца чистой простыней, помешал герцогский слуга, который робко заглянул в комнату, и пригласил его от имени господина к столу.
Надо ли говорить, что предметом всеобщего обсуждения за завтраком стало утреннее событие. Особую пикантность ситуации придавало услышанное слугами во дворе заявление Ставроса о неком исключительном значении, которое придавал его новый господин водным процедурам.
Герцог отпускал по поводу сомнительных пристрастий своего нового вассала грубые солдатские шутки, де Фо дипломатично молчал, и только Анна горячо встала на защиту Дмитрия, рассказывая о том, что даже не еженедельные, а ежедневные омовения были обычным делом у эллинов, перед культурой которых она преклонялась.
Несколько дней, проведенных при дворе герцога, до отъезда в Вази, были наполнены множеством событий. После обстоятельного разговора с кастеляном и долгих колебаний, Ставрос, который ни на шаг не отставал от своего нового хозяина, являя ему все новые чудеса расторопности и невероятной услужливости, был в конце концов утвержден Дмитрием в должности управляющего. Наблюдая за тем, как толстячок, облеченный властью, преображается прямо на глазах, Дмитрий, с некоторым сочувствием думал о неведомом Дионисосе, на голову которого в скором времени должен был обрушиться этот изобретательный плут, видимо измысливший не менее дюжины казней египетских своему обидчику. Кроме казней, со всей определенностью можно было предугадать существенные материальные убытки бедняги Дионисоса. О прочих ожидающих его неприятностях можно было конечно поинтересоваться у самого Ставроса, но Дмитрию в эти подробности вдаваться не хотелось.
Через два дня убыл в Андравиду де Фо, который перед отъездом имел с ним обстоятельную беседу.
— Понимаешь ли ты, что столь высоким взлетом ты обязан не столько моей благодарностью за спасение, сколь интересами ордена? — отбросив обычную свою вежливо-ироническую манеру, спросил он Дмитрия прямо в лоб, — герцог де ла Рош, конечно, может мне выделить десяток рыцарей для возвращения к Мосинополю за реликвией, но там сейчас стоят войска Михаила, и такой рейд будет расценен как вторжение, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ты получил лен, который позволит быть недалеко от места. Орден приложит все усилия для того, чтобы как можно скорее забрать оттуда Плащаницу, но это может произойти нескоро.
— Мессир Ронселен! Я выполню все, что вы прикажете — после всего, что с ним произошло, Дмитрий отлично понимал, что за столь неожиданным его взлетом стоит железная воля и поразительная влиятельность приора, и был готов слушать того во всем, что бы не было ему приказано.
— Твоя задача — молчать и уцелеть до приезда посланника ордена. Если со мной что-нибудь случится, то расскажешь все, что знаешь человеку, который покажет тебе точно такой же медальон — приор передал Дмитрию шестиугольную медную пластину с проушиной для цепочки или шнурка, на которой был выгравирован тамплиерский крест, и надпись по-латыни.
После этого они распрощались, и тамплиер во главе сильного отряда ускакал в сторону Андравиды улаживать государственные дела.
2
Наряд дорожной полиции собирался покинуть трассу и сдавать дежурство, как вдруг на голову пожилого капитана и двух сержантов свалилось нежданное счастье. Из-за поворота появился длинномер — новенький тягач «Манн», с сорокафутовым прицепом — редкость в этих местах. Через несколько секунд, одному из сержантов, самому молодому и глазастому, удалось рассмотреть итальянские номера, о чем он радостно доложил своему непосредственному начальнику.
Капитан вышел на обочину и придав себе грозный вид, повелительно поднял жезл. Длинномер законопослушно заморгал сигналом поворота, сбросил скорость, и грузно съехав на обочину, остановился, не доезжая до запыленной полицейской «Дачии». Из кабины, не глуша двигатель, выпрыгнул, сжимая в руке прозрачный пакет с документами, водитель — крепко сбитый мужчина, самой что ни на есть злодейской наружности — с угрюмым взглядом, подбородком, который покрывала густая щетина и короткой гангстерской стрижкой.
Капитан приготовился разыграть привычный спектакль по углубленной проверке документов, досмотру груза, и приглашению машины на штрафную площадку, но при виде приближающегося к нему вразвалочку человека, напоминавшего медленно движущийся танк, понял, что сценарий придется менять.
Водитель, не дожидаясь приглашения, протянул документы. Капитан поглядел на массивную золотую печатку на безымянном пальце, и понял, что легко поживится ему не удастся. На всякий случай он сурово нахмурил брови, и принялся листать бумаги. Судя по накладным, внутри опломбированного таможней прицепа находилась «одежда секонд хенд, в ассортименте», являющаяся собственностью кипрской оффшорной компании.
К огромному облегчению, капитан обнаружил между накладными и декларациями три купюры — одна в пятьдесят, и две по двадцать евро. «Контрабанда» лениво подумал капитан и незаметным со стороны профессиональным движением отправил деньги в карман форменных брюк. Не выпуская документы из рук, он, в сопровождении водителя, неспешно прошелся взад-вперед вдоль затентованного борта.
Капитан отдавал себе отчет, что даже если этот, судя по амортизаторам, под завязку груженый длинномер и везет что-то недозволенное со стороны Трансильвании, то его хозяева позаботились о том, чтобы застраховаться от дорожных неожиданностей в лице слишком ретивых полицейских. Неписаный дорожный кодекс, принятый повсеместно между дорожной полицией и водителями, гласил: «Бери, что дают, и не мешай нам делать свое дело, иначе и того не получишь, а мы все равно выкрутимся, а если и заплатим, то не тебе, а твоему начальству».
Больше, собственно, говорить было не о чем. Капитан с тяжким вздохом вернул водителю документы и отдал честь освободившейся рукой. Тот устало кивнул в ответ и полез в кабину. Капитан вернулся к своим подчиненным, разделил добычу и дал команду возвращаться домой.
После того, как полицейская машина скрылась за поворотом, «водитель» — украинский бизнесмен — полубандит Сергей Ликаренко, снова выпрыгнул на землю, неспешно обошел грузовик, лениво пиная колеса, справил нужду под одно из них, вернулся в кабину, и хлопнув дверцей, ухмыльнулся выбирающемуся из спального отсека «напарнику»:
— Все, Франческо, последний пост прошли. Сейчас будем уходить с трассы.
В ответ донеслось недовольное ворчание, и в кабине появился хмурый небритый тип. За время, проведенное в пути, из Милана, частный детектив и аналитик, Франческо Каранзано потерял весь свой пьемонтский лоск. Его нарочито мешковатый костюм теперь был по-настоящему помят, и к тому же прибит пылью, подбородок покрылся классической двухнедельной щетиной, а всколоченные волосы никак не хотели укладываться на голове, и торчали во все стороны. С трудом разлепляя глаза, Франческо откупорил бутылку минеральной воды, пошарил в бардачке, пытаясь найти там стаканчики, не нашел, поморщился, и начал пить прямо из горлышка.
Пока они стояли на месте, тарелка бортовой системы поймала спутник, и рябь на экране подвешенного к потолку дорожного телевизора сменила новостная программа CNN.
«… дней прошло с той ночи, когда из Сидонской Капеллы в Турине была дерзко украдена знаменитая Плащаница — рассказывала сексапильная и сверх меры деловая журналистка — информированный источник из правительственных кругов сообщил, что до сих пор ни спецслужбы Италии, ни криминальная полиция не смогли выйти на след не только заказчиков, но и исполнителей похищения. По странному знаку, оставленному на месте похищения — тамплиерский крест с вписанной в него закругленной, так называемой славянской свастикой мнения экспертов расходятся…»
Водитель дождался, пока мимо них проползет груженая сеном телега, громко матерясь, включил передачу, мягко тронулся и вырулил на шоссе. Изображение на экране пропало.
Деревенька, напротив которой их остановил патруль, одна из многих, что они проезжали, пересекая горные области Сербии и Румынии, состояла из десятка больших деревянных домов. Сразу же за ней вновь начинался густой лес.
— Ничего, брателла, — ободрительно проворчал Ликаренко, обращаясь к своему спутнику, — полсотни верст, и мы на месте.
Тот не отвечал, молча глотая воду, и глядел в лобовое стекло. Пьемонтский частный детектив и украинский браток, несколько дней назад не подозревали о существовании друг друга, их свело похищение Плащаницы. Франческо был членом группы грабителей музеев, которая, собственно и похитила реликвию. Но в течение нескольких суток все участники ограбления были безжалостно и очень профессионально уничтожены. Чудом уцелев, Франческо пользуясь своей феноменальной способностью извлекать информацию из воздуха выяснил, что его группа уничтожена по распоряжению заказчика.
Ликаренко влип в эту историю совершенно случайно. Партнеры по бизнесу из Киево-Печерской лавры «попросили» его оказать помощь ботанику, которого они наняли чтобы разобраться с загадкой, связанной с похищением. Знак, оставленный в Сидонской Капелле обнаружился в какой-то старинной летописи, и церковное начальство имело на эти дела свои виды. «Ботаник», Дима Солярев, оказался аквалангистом, историком и вообще своим парнем. Вместе с Ликаренко они за несколько недель раскрутили загадку надписи, и выяснили что она указывает на могилу Бонифация Монферрат.
Заказчик ограбления — председатель организационного комитета Бильдельбергского клуба для захвата конкурентов мобилизовал свою частную армию, скрывающуюся под вывеской «Международной экологической организации».
Только благодаря предупреждению Франческо, который последовал римской пословице «враг моего врага — мой друг», и контрабандному опыту бывшего бандита им троим удалось уйти из-под самого носа преследователей.
Запасной контрабандный канал экспортной кампании «Лекан», о котором не имели понятия ни квестура Ломбардии, ни Интерпол, сработал безупречно. Через несколько часов после того, как они покинули тайник, где скрывались от нападения, Сергей и Франческо, говорившие по-итальянски, имели поддельные водительские права, паспорта и транспортные накладные. Весь необходимый комплект, включая заполненные бланки и печати, у Сергей-Вована был при себе, так что ему оставалось лишь впечатать в них нужные фотографии. Как выяснилось, все оборудование, включая принтер для пластиковых карт, ламинатор, и программатор магнитной полосы имелось во втором коттедже, куда они проникли через подземный ход.
Украинский бандит и пьемонтский грабитель, превратившись в водителей-экспедиторов, забрали со склада одну из готовых к отправке машин Сергей-Вована, зарегистрированную на несуществующую фирму, и прямо перед носом оперативников Международной Экологической Организации, которые в это время под видом полиции активно потрошили их офис, выехали из Милана с партией груза на Бухарест.
Третьи сутки они, не останавливаясь нигде более чем на четверть часа, гнали машину подальше от Италии, по очереди садясь за руль.
Ликаренко включил автомагнитолу, и вставил в разъем флаш-память со своими «итальянцами». Франческо брезгливо поморщился — любимый Сергеем Пупо был для болонского студента тем же, чем для советского рокера восьмидесятых некогда популярный «Ласковый Май». Сергей-Вован, не обращая внимания на гримасы Франческо, добавил децибел, после чего разбуженный жизнерадостной мелодией, из двухместного спальника выбрался не менее взъерошенный и помятый «ботаник» — Дима.
Дима пихнул под бок итальянца, забрал у него бутылку с водой и надолго к ней припал. Ликаренко, которого Дима за классическую бандитскую внешность звал про себя Сергей-Вованом, фальшиво гундосил, пытаясь подпевать такому же как и он сам безголосому Челентано. Дима сплюнул и полез обратно в спальный отсек.
Как человек, который не говорит по-итальянски и плохо, по собственному признанию, водит машину, он, по решению старших товарищей, был определен «в обоз», так что большую часть пути ему пришлось провести, как китайскому иммигранту, в небольшой нише, устроенной среди тюков с одеждой, которые наполняли затентованый прицеп.
Встретив по пути несколько «сеновозов», через пару десятков километров, Сергей-Вован сбросил газ, руководствуясь только ему известными приметами, вычислил не обозначенную знаками боковую дорогу, и уверенно съехал на нее с шоссе. Дорога представляла собой узкую грунтовку, неровная поверхность которой была густо засыпана щебнем. На качество дорожного покрытия норовистый германский тягач отреагировал соответственно, немедленно начав взбрыкивать и храпеть.
Пропетляв несколько километров по лесу, длинномер неожиданно выскочил к большому кукурузному полю, проехал вдоль опушки и уперся в ворота огороженной забором большой асфальтированной площадки, всю дальнюю сторону которой занимал высокий дюралевый ангар.
Сергей-Вован выскочил из машины, по-хозяйски отодвинул створку ворот, зашел внутрь, и начал объясняться с невесть откуда взявшимся охранником — с виду обычным сельским сторожем. Выслушав активно жестикулирующего посетителя, сторож откуда-то из недр своего невозможного лапсердака извлек мобильный телефон, и произнес несколько слов, поглядывая в сторону машины — видимо, диктовал кому-то номера.
Через некоторое время из-за ангара появился пожарно-красный «Фольксваген-Пассат». Вышедший из него человек — по виду типичный «руманешти», из тех сельских мужиков, у которых они покупали продукты по дороге, увидев Сергея, расплылся в улыбке, и немедленно полез обниматься. Некоторое время они топтались на месте, похлопывая друг друга по спине, а затем «руманешти», разомкнув объятия, махнул сторожу рукой, давая команду раскрыть ворота.
Сергей снова запрыгнул за руль, и погнал длинномер в сторону ангара, в котором, наверное, легко бы разместился средних размеров пассажирский самолет. Огромные, под стать всему сооружению, раздвижные ворота, после их приближения раскрылись сами собой.
Как выяснилось, внутреннее пространство ангара представляло собой наполовину склад, наполовину авторемонтную мастерскую. Как вкратце объяснил Сергей-Вован, очумевшим товарищам, это была одна из нескольких баз «европейского транзита», где, и происходила перегрузка товаров, замена транспортных документов и автомобильных номеров, а при необходимости и разборка или перекраска угнанных автомобилей.
Хозяином этого «логистического центра» оказался тот самый, встретивший их у ворот «руманешти», которого, как выяснилось, звали Михайлеску. Имя это, фамилия или прозвище, Дима так и не понял, а спросить постеснялся. После взаимного представления тот критически оглядел всю компанию, поцокал языком, и по дороге что-то объясняя по-румынски, отправил их в сауну с великолепной душевой и бассейном, которая обнаружилась в отгороженном железными листами отсеке между складом и мастерской. Сергей-Вован ограничился тем, что наскоро умылся, и произнеся фразу: «Куй железо, не отходя от кассы, как говорить наш любимый шеф», вернулся к гостеприимному хозяину. Дима и Франческо немедленно скинули с себя пропахшую потом одежду и рванули под душ. Немного приведя себя в порядок, они вернулись обратно в отлично оборудованный, вполне европейский офис с машиной для приготовления кофе-экспрессо и улыбчивой цыганистой секретаршей.
Пока Дима и Франческо пили кофе, Сергей-Вован на дикой смеси из всех известных языков экспрессивно торговался с Михайлеску, договариваясь о продаже автомобиля и всего груза. К тому времени, когда Дима и Франческо прикончили по второй чашке ароматного напитка, и начали понемногу бросать заинтересованные взгляды на деловито снующую по комнате девушку, торг завершился.
Поделиться книгой: