Помоги проекту - поделись книгой:
К нашему третьему совместному Рождеству мы с Лоис поженились, хотя ее родители были недовольны тем, что я не еврей. И я твердо намеревался попасть на Уолл-стрит.
Глава 3. Сам по себе
В 1966 году в округе Маренго никому не удалось бы избежать призыва. Призывная комиссия состояла всего из одной дамы, причем оба ее сына, в свое время призванные на службу, погибли в горячих точках еще до начала войны во Вьетнаме, которая велась в те годы. Я очень возражал против войны, можно было бы предположить, что и эта дама тоже, но принесенная ею жертва скорее утвердила ее в решении поддержать конфликт, чем вызвала боль и разочарование. Так что до Уолл-стрит мне суждено было два года отслужить в армии.
Я подал документы в офицерскую школу, и мне разрешили выбрать род войск. Я предпочел интендантскую службу, и после курса подготовки меня отправили в школу в Форт-Ли, в Вирджинии. Лоис в это время оканчивала Колумбийский университет и старалась почаще приезжать из Нью-Йорка, чтобы побыть со мной. Окончив школу в числе первых, я смог выбрать место службы. Единственный пост в Нью-Йорке – а я хотел служить именно там – оказался в Форт-Хэмилтоне, в Бруклине. Получив это назначение и обосновавшись там, я вместе с другим молодым лейтенантом стал членом Офицерского клуба.
В одном из разговоров с командиром, я сообщил, что по окончании службы собираюсь работать на Уолл-стрит. Шел 1968 год, акции росли в цене; многие рассказывали о том, как много они зарабатывают на бирже, мой босс попросил меня помочь ему с капиталовложениями, и я согласился. Мне казалось, я знаю, что делаю. К счастью, я ничего не потерял, а даже немного подзаработал. Когда я уходил из армии в августе 1968 года, я вернул все сбережения командира вместе с доходами. Что уж он делал с ними дальше – не знаю. В конце 1968 года бычий рынок дошел до своего пика, на Уолл-стрит случился кризис, и начался длительный период медвежьего рынка.
НА УОЛЛ-СТРИТ я попал в начале того десятилетия, которое оказалось одним из самых ужасных в истории рынка. Обвал индекса Доу-Джонса в 1970 году стал самым значительным после 1930-х годов. Несколько лет я проработал аналитиком в трех различных компаниях, после чего меня взяли в Arnhold and S. Bleichroeder, старую немецко-еврейскую инвестиционную компанию крупного калибра (Герсон Блейхредер был некогда банкиром Бисмарка). В 1937 году, после усиления власти нацистов, компания перенесла операции в Нью-Йорк. Именно там, в небольшом семейном офисе, я впервые расправил крылья.
Уолл-стрит завораживает скоростью изменений. Здесь нужно постоянно опережать события. Движение никогда не останавливается. Уолл-стрит похожа на четырехмерный пазл, связанный с объемом и временем. Каждый день приходишь на работу и видишь, что его элементы сдвинулись с мест: кто-то умер, где-то началась забастовка или война, изменились погодные условия. Все меняется – неважно, в какую сторону. Инвестирование не обладает ритмом, характерным для других сфер деятельности, и никогда не перестает испытывать людей: если, например, проектировать машину, то можно обозначить периоды времени, когда она будет производиться и продаваться, не важно, примет новинку рынок или отвергнет, у машины по крайней мере есть жизненный цикл. В инвестиционном бизнесе процесс не прекращается никогда, так что инвестирование становится постоянным вызовом… игрой, войной – как вам больше нравится.
Мне нравилось в инвестировании все. Оно было у меня в крови. И я работал постоянно, иногда по семь дней в неделю. Помню, порой жалел, что биржи закрываются на выходные, – так любил свою работу. Однажды, например, я посетил десять компаний в десяти различных городах в течение недели. Для меня не существовало понятия «на это нужно слишком много времени». Конечно, Лоис не нравилось, что я столько времени уделяю работе. Пока я вкалывал по пятнадцать часов в офисе, она ходила на студенческие собрания в кампусе Колумбийского университета, где не очень-то жаловали Уолл-стрит. Она не понимала этого чокнутого амбициозного парня, который хотел там сделать себе состояние. Когда я пришел к Блейхредеру, мы уже развелись. (Пока Лоис и некоторые ее друзья-студенты не покинули кампус, они ничего не знали о реальной жизни. Ни ее родители, ни брат сорока одного года не захотели стать поручителями для получения кредита на машину, поэтому Лоис попросила меня. Я тоже ей отказал.)
Через четыре с половиной года я женился во второй раз, и опять из-за фанатичной преданности работе мой брак оказался коротким. Не могу сказать, чтобы сильно этим гордился, но я точно был не готов к построению прочных отношений. Когда я женился на Пейдж, мне было пятьдесят семь лет, до этого я ни разу не испытывал сильной привязанности. Я все время состоял в каких-то недолгих отношениях, включая и первые два брака. Но Пейдж совершенно особенная, раз она смогла и до сих пор может быть со мной. Нас было пятеро братьев, и все мы, кроме одного, пережили развод. Родители никогда не давали нам советов по поводу того, как вести себя с противоположным полом. И не думаю, что они вообще что-то сказали бы на этот счет, если бы мы их спросили. Сами они поженились, едва вышли из подросткового возраста, и не имели большого опыта свиданий. Зная эти недостатки в своем воспитании (уверенность пришла ко мне позже), я надеюсь, что мои дочери не повторят ошибок отца. Все родители должны учить детей строить отношения, и, когда девочки вырастут, я собираюсь поделиться с ними рекомендациями на этот счет. Постараюсь рассказать им лучшее из своего опыта, в то время как сам я учился методом проб и ошибок.
Постоянная напряженная работа на Уолл-стрит – непременное условие успеха. Но тех, кто его добивается, не так уж много. На бычьем рынке сколотить состояние просто, в обычных условиях трудно, а на медвежьем – задача становится еще сложнее. Большинство в это время уходят из отрасли. Упорство жизненно необходимо для выживания, но в той же мере важна проницательность.
Чтобы преуспеть на Уолл-стрит, надо быть чрезвычайно любопытным. Пока вы взбираетесь наверх, кто знает, что встретится вам на пути и куда это может завести? Кроме того, нужно быть скептиком. Многое из того, что вам говорят, когда вы уже поднялись наверх, оказывается неверным – из-за незнания или искажения информации, по вине правительства, компании или отдельно взятой личности. Нельзя ничего принимать на веру. Лучше все исследовать самому, во всем убеждаться самостоятельно. Проверять каждый источник. Из ста человек, услышавших одну и ту же информацию в одно и то же время, только трое или четверо поймут суть услышанного.
Когда я начинал на Уолл-стрит, в акции инвестировали немногие. Еще в 1960-е годы частные и институциональные инвесторы – пенсионные и целевые фонды – вкладывались почти исключительно в облигации. (Валюта, сырьевые товары? Да на Уолл-стрит даже написать эти слова без ошибок мало кто мог!) Фонд Форда в конце 1960-х годов заказал исследование, которое установило, что «обыкновенные акции» – вполне адекватное вложение капитала: сочетание дивидендов и прироста рыночной стоимости делает их не менее привлекательными, чем облигации. Когда после этого исследования, проведенного уважаемым фондом, инвесторы вышли на рынок акций, возник целый новый мир. Нынешним выпускникам бизнес-школ, наверное, странно слышать, что обыкновенные акции всего несколько десятилетий назад были необыкновенным капиталовложением. Но все резко изменилось только в 1980-е годы, когда начался бычий рынок. Сегодня акции в портфеле большинства организаций занимают довольно важное место. Когда я начинал в 1964 году, на Нью-Йоркской фондовой бирже удачей считалась продажа трех миллионов акций в день. Теперь столько акций уходит за одну сделку. Три миллиона акций можно продать до завтрака, еще до открытия биржи. Сейчас объем продаж на этой бирже составляет примерно пять миллиардов акций в неделю и еще столько же на NASDAQ.
В то время если что-то и знали об акциях, то только о тех, которые прошли листинг на Нью-Йоркской фондовой бирже. За границей инвестировали немногие американцы. Вторая мировая война опустошила почти весь остальной мир, и жители США – единственной страны, оставшейся богатой и могущественной, – только начинали искать возможности за границей. Для такого ограниченного взгляда было много причин, но ничто не препятствовало инвестированию так, как валютное регулирование, которое существовало в то время, в том числе и в Соединенных Штатах Америки.
В 1962 году, когда Германия переживала экономический подъем, Япония становилась самодостаточной, а экономики других стран тоже развивались, деньги начали уходить из Соединенных Штатов. Мы стали покупать все больше товаров за границей, появилась проблема торгового баланса. В 1963 году конгресс, в его бесконечной мудрости (или глупости), ввел налог, уравнивающий ставку процента, – 15-процентный налог на любое капиталовложение за пределами США, сделанное гражданами страны. Купив акции Volkswagen за 100 долларов, вы должны были выложить не только сотню за сами акции, но и 15 долларов американскому правительству. Налог был призван предотвратить зарубежные инвестиции. Затея удалась. Несмотря на большие возможности, за пределами США капиталовложения осуществляли немногие. Весь мир переживал экономический бум – за исключением Америки.
Зарубежные инвестиции интересовали меня еще в Оксфорде. Именно тогда я начал следить за тем, что происходит в мире. Помню, когда я в 1968 году, отслужив в армии, говорил, например, об инвестициях в датскую крону, окружающие просто не понимали, о чем я веду речь. Мои умные и опытные старшие коллеги были просто потрясены. Казалось, они вообще не знали, где находится Дания, не говоря уж о тамошних возможностях. На Уолл-стрит только две небольшие компании специализировались на зарубежных инвестициях, и одной из них как раз и была Arnhold and S. Bleichroeder (другая называлась Carl Marks & Co).
Меня брали к Блейхредеру работать с вице-президентом компании Джорджем Соросом. Он искал смышленого молодого парня, а я хотел сменить работу. После того как нас представили, мы почти сразу ударили по рукам. Он придерживался такого же мнения о зарубежных инвестициях, что и я. Сорос был на двенадцать лет старше меня, он вырос в Венгрии, лет до двадцати пяти жил в Великобритании и имел опыт международного инвестирования, так что мы оказались хорошей командой. В Bleichroeder мы управляли одним из фондов, хедж-фондом Double Eagle, извлекая выгоду из возможностей дома и за рубежом. Однако из-за изменения правил игры в отрасли, а именно из-за нового ужесточения ограничений со стороны регулирующих органов, нам пришлось уйти из этой компании и создать собственную. Arnhold and S. Bleichroeder осталась нашим основным брокером.
Мы сняли небольшой офис и основали фонд Quantum – хитроумный офшорный хедж-фонд для зарубежных инвесторов, на которых не распространялось действие налога, уравнивающего ставку процента, – зарегистрированный на Нидерландских Антильских островах. Мы покупали и продавали без покрытия акции, сырьевые товары, валюту и облигации по всему миру. Мы инвестировали там, куда не вкладывали остальные, получая доход на нетронутых рынках по всему земному шару. Я неустанно работал и стал наилучшим специалистом по мировому движению капитала, товаров, сырья и информации.
К 1974 году хедж-фондов в мире было не так уж много. Их и сначала-то было ограниченное количество, а многие еще и закрылись, потому что добиться чего-то на Уолл-стрит было в то время невозможно. Даже те, что еще держались на плаву, инвестировали по большей части в Соединенных Штатах. Мы были единственным международным хедж-фондом. Сотрудники хедж-фондов – смышленые ребята, но в то время никто из них не делал вложений за рубежом. Немногие могли найти Бельгию на карте, не то что нажиться на рынке этой страны.
Первый хедж-фонд был создан в 1949 году Альфредом Джонсом. Фонд эффективно работал, когда мы основали свой – собственно, A. W. Jones функционирует до сих пор, – и был очень успешным в 1950–1960-е годы. Мы использовали ту же структуру вознаграждения за управление активами, которую придумал Джонс, – она применялась в то время всеми.
Основное различие между хедж-фондом и фондом коллективного инвестирования, разумеется, определяется самим названием – это способность к хеджированию. Хедж-фонды могут продавать ценные бумаги без покрытия. В США фонды коллективного инвестирования просто покупают акции, и все. Их ценные бумаги им же и принадлежат. Они связаны правилами выплаты вознаграждений Комиссии по ценным бумагам с низкой ставкой и не могут покупать с маржей. Хедж-фонды могут покупать с маржей и взимать при этом любые комиссионные. Мы брали комиссионные в размере 1 % от суммы сделок – фонд коллективного инвестирования не мог брать более 0,5 % – и, как поощрительное вознаграждение, 20 % от всех инвестиционных доходов, что сейчас стало стандартной практикой.
Теоретически хедж-фонды всегда должны приносить доход (и в хорошие, и в плохие годы), ведь они могут продавать без покрытия. Отсюда берется и поощрительное вознаграждение: если ты преуспеваешь, получаешь кучу денег. Если доходов нет, инвесторы ничего не платят.
После войны Альфред Джонс пришел к инвесторам и сказал: «Я умный человек; я собираюсь основать фонд, в котором буду хеджировать мои риски, наши риски, и поскольку я хорошо инвестирую, то считаю, что вы должны мне много платить. Хотите инвестировать со мной – платите». Фонды коллективного инвестирования не могли (и до сих пор не могут) взимать вознаграждение за управление активами. Но, согласно законодательным нормам, если у вас менее 99 инвесторов, считается, что вы не мобилизуете общественный капитал, в отличие, например, от фонда Fidelity, который собирал средства у миллионов инвесторов, – а частные организации такого рода могут назначать любой тип вознаграждения. Именно поэтому численность участников хедж-фондов не должна быть большой.
Сорос был очень хорошим трейдером, он очень тонко чувствовал рынок – то, в чем я не преуспевал и чем не интересовался. Я по большей части занимался исследовательской работой. Меня интересовало, как преодолевать препятствия и бороться за лидерство, как изучать происходящее в мире и предсказывать ход истории. Эта моя страсть оправдала себя в 1964 году, когда на Уолл-стрит я нашел такую работу, которую готов был делать даже бесплатно, если бы, конечно, мог как-то еще поддерживать свое существование.
Когда мы открывали хедж-фонд, моя зарплата резко понизилась – на целых 75 %. Но деньги для меня значили немного. Я всем даю совет, который дам и моим детям: прежде чем спросить, сколько вы будете получать на новой работе, определите, насколько эта работа и конкретно это место вам подходят, поскольку, если они ваши, деньги придут сами собой. Уверяю, деньги сами вас найдут. Уровень дохода в списке ваших вопросов может быть даже на последнем месте.
Так мы оказались в небольшом офисе, далеко от Коламбус-серкл[9], на углу Центрального парка, только втроем, считая секретаря. И все пошло хорошо. Мы занимались всем сразу: инвестировали по всему миру в акции, облигации, валюту, сырьевые товары. Мы продавали без покрытия, занимали деньги – словом, делали все, что обычно делается на финансовых рынках. Мы делали то, что мог делать кто угодно, но не делал из-за валютного регулирования и ограниченных взглядов на историю. С географической точки зрения Америка всегда была (и до сих пор отчасти остается) изолированной. По обе стороны нас омывают океаны. Мы были единственной страной, у которой после войны остались какие-то деньги. В итоге мы не стремились взаимодействовать с остальным миром: в этом не было нужды. Мы были победителями. Зачем американским инвесторам думать о Германии, Италии, Японии или Франции, которые вышли из войны с бо́льшими потерями?
Меня всегда отличало ненасытное любопытство. Я искал все, что мог найти. Мы были уверены, что возможности есть везде, и если вы их находите, то инвестируете. Нас не сдерживали ни история, ни география, ни традиции. Мы инвестировали повсюду, где видели возможности, то есть по всему миру. Мы широко использовали заемный капитал для инвестиций, что влекло за собой существенный риск, но, к счастью, редко ошибались. В большинстве случаев мы оказывались правы.
Один из наших крупнейших провалов произошел в 1971 году, когда президент Никсон закрыл золотое окно, отказавшись обменивать американские доллары на счетах других государств на наше золото. Одновременно с этим он установил ценовое и зарплатное регулирование и дополнительный налог на импортные товары. Мы спекулировали японскими акциями: Япония переживала бум. Это был странным образом упущенный рынок: дешевый, растущий, с твердой валютой. Мы инвестировали в Японию и в основном вывели средства из США. А короткие позиции занимали преимущественно по американским акциям. Никсон сделал свое заявление в воскресенье вечером. На следующей неделе японский рынок, где у нас были длинные позиции, упал на 20 %, а американский рынок, где наши позиции были короткими, взлетел до небес. Правда, мы владели акциями нефтяных месторождений Северного моря, которые перекрыли наши убытки. Добыча шла полным ходом, и мы инвестировали в европейские нефтяные компании. Они процветали в ожидании огромных прибылей из Северного моря.
ХОТЯ нефтью торгуют чаще всего – и, возможно, это самый важный сырьевой товар, да и вообще один из важнейших ресурсов, – нефть не продавалась на бирже до 1980-х годов. В 1970-х, как и многие десятилетия до того, как Нью-Йоркская товарная биржа предоставила открытый рынок для сырья, нефтью торговали по телефону брокеры или люди, занимающиеся энергетическим бизнесом. Другие сырьевые товары, для которых существуют крупные рынки сбыта, например: бумага, сталь, уран, никогда не вызывали достаточного интереса у специалистов данной отрасли, чтобы выходить с ними на биржу. Уголь продавался сотни лет, но его покупатели и продавцы до сих пор проводят сделки, не пользуясь выгодами организованного рынка.
Уже в 1971 году, за два года до начала резкого роста цен на энергоносители, Quantum стал инвестировать в нефть и природный газ. Мои исследования показали, что запасы начинают серьезно истощаться. В том году я получил проспект от компании, выпускавшей тридцатилетние облигации для строительства газопровода, причем в том же самом проспекте указывалось, что резервы природного газа у этой компании в то время были рассчитаны на восемь лет, после чего, как можно догадаться, газопровод был бы совершенно не нужен, если бы ничего не изменилось. Газовые резервы уменьшались уже много лет, а все из-за того, что на разведке месторождений природного газа почти нельзя было заработать.
В 1956 году Верховный суд Соединенных Штатов законодательно разрешил федеральному правительству устанавливать цену на природный газ, поступающий по федеральным газопроводам, и эта цена была установлена очень низкой (и таковой оставалась в 1971 году). В 1956 году мне было четырнадцать лет, я мало что знал о Верховном суде, зато был знаком с нефтяными промыслами американского Юго-Запада. До сих пор помню, как мы ехали с родителями из Алабамы в Оклахому, где жили родители моей матери, и проезжали нефтяные вышки Луизианы и Техаса. Повсюду полыхали огромные факелы, они вспыхивали у буровых, когда нефтяники сжигали газ, выкачивая нефть. Цена газа в то время была такой, что сохранять его не было смысла. Даже нефть, тоже дешевая, приносила гораздо больший доход.
Конечно, в то время я ничего не понимал, но в памяти тут же всплыли картинки горящих нефтяных промыслов, когда, получив проспект газопровода в 1971 году, я прочитал годовой отчет компании Helmerich & Payne. Компания была в этом бизнесе несколько десятилетий, и она сообщала, что в течение последних пятнадцати лет число буровых установок в Соединенных Штатах неуклонно сокращалось. Таким образом, становилось ясно, что с 1956 года газовые и нефтяные компании уверенно приближались к исчерпанию резервов. Мне было понятно, что и нас, США, и весь мир ожидал серьезный энергетический кризис.
Я встретился с президентом Helmerich & Payne. Он отозвал меня в сторонку и сказал (мне ведь тогда было всего двадцать девять): «Слушай, это жуткое дело. Хочу тебя предупредить. Я здесь работаю, это мой семейный бизнес, и я, конечно, никуда не уйду, но тебе, по-хорошему, не следует инвестировать в эту отрасль». В годовом отчете, который я прочитал, он объяснял упадок бизнеса как что-то выходящее за рамки ответственности компании; длительное сокращение числа буровых вышек, как говорилось в отчете, было вызвано низкой доходностью бурения скважин для добычи газа и нефти. Это еще больше усилило мой интерес к отрасли. Из разных источников я получал информацию о том, что запасы истощаются.
И конечно, мы полностью вложились в нефть и газ.
Я рассказал своему приятелю, который работал в другом фонде, о том, что мы делаем на основании результатов исследований. Этот приятель окончил Гарвардскую школу бизнеса и повсюду повторял это, – но он пренебрег моим анализом. Через пару лет, после арабо-израильской войны 1973 года и последовавшего нефтяного эмбарго, наложенного арабскими странами – членами ОПЕК, мы снова встретились с ним.
– Ребята, ну вам и повезло! – сказал он.
– О чем ты говоришь? – удивился я. – Я ведь предсказывал, что это случится. И объяснял почему. Это и случилось. А теперь ты говоришь, что нам повезло.
– Если бы не война, – настаивал он, – цены бы так не взлетели.
И тогда я попытался еще раз просветить приятеля и указал ему, что эмбарго сняли через пять месяцев, а цены продолжали расти. Я напомнил, что ОПЕК была основана в 1960 году и каждый год министры встречались и пытались повышать цены на нефть, а рынок смеялся над ними и цены снижал. Но в 1973 году, когда они в очередной раз повысили цены, реакция рынка оказалась иной. Почему же? Потому что ощущался недостаток нефти. Никто не занимался бурением. Резервы истощались. Люди инвестировали, рынки реагировали, и цены рванули вверх.
Наши предположения были верны. Можно инвестировать во что-то целый день, но если предпосылок нет, то никаких результатов это не принесет. Правильные же расчеты приведут к успеху. Удача? Чтобы быть удачливым, выполняй домашнюю работу.
Как заметил однажды Луи Пастер[10], «случай помогает подготовленному уму».
В НАЧАЛЕ АРАБО-ИЗРАИЛЬСКОЙ ВОЙНЫ я заметил, что египетским ВВС часто удавалось сбивать израильские самолеты, что казалось странным, ведь ВВС Израиля были намного мощнее, и попытался понять, почему это происходило. Я обнаружил, что египтяне пользовались передовым электронным оборудованием, получаемым от СССР. Я решил пообщаться с подрядчиками военного ведомства по всей стране. Lockheed, в то время банкрот, истощенная проигранным Boeing противостоянием, славилась своим подразделением перспективных разработок, больше известным как Skunk Works. Оно располагалось в Калифорнии, где инженеры разрабатывали хитроумное оружие для Пентагона. Я изучил Lockheed и другие компании, например Northrop. Вернувшись в Вашингтон, я увидел, что даже сторонники мира в конгрессе (я разговаривал с сенатором-демократом Уильямом Проксмиром из Висконсина) высказывались за то, чтобы Пентагон больше тратил на электронные разработки в военной промышленности. Военные расходы правительства после Вьетнама были сильно ограничены, так что акции предприятий военно-промышленного комплекса находились в депрессии – продавались за доллар-другой. Учитывая результаты моих исследований и дешевизну акций, мы стали скупать их пачками.
Примерно в то время группа молодых перспективных инвесторов в Нью-Йорке, раз в месяц собиравшихся на обед, во время которого они рекомендовали друг другу объекты для инвестирования и делились взглядами на мир, пригласила меня на одну из своих встреч. Я уже слышал об этих ребятах и очень обрадовался приглашению. Я стал рассказывать, зачем мы покупаем акции Lockheed, продававшиеся тогда примерно по два доллара, и один парень на дальнем конце стола громким театральным шепотом объявил, что я идиот и что он презирает такую стратегию инвестирования. У него был свой хедж-фонд, один из немногих существовавших в то время, что теоретически делало его более крутым специалистом. Поэтому, а также потому, что это был мой первый ужин в такой компании, я почувствовал себя очень неловко… Парня того звали Брюс Уотерфолл, он был моим ровесником, а его компания называлась Morgens Waterfall. (В 2008 году он умер.) Lockheed взлетела в цене в сотни раз за несколько следующих лет. Я запомнил реакцию Уотерфолла, потому что именно такую реакцию вызывали мои рассказы о том, во что я инвестирую.
В Quantum, вопреки общепринятым представлениям, мы с Соросом сократили долю акций компаний с высокой капитализацией, рассчитанных на долгосрочное инвестирование и считающихся крайне стабильными и входящими в топ–50 биржи. Некоторые из них продавались в 100, в 200 раз выше начальной цены, их покупали все банки, все фонды коллективного инвестирования… Мы сократили объемы фунтов стерлингов… В 1980 году на подъеме было золото – мы сократили и его. То были славные, увлекательные годы: мы получали доход каждый год. И ведь то был медвежий рынок, когда все считали Уолл-стрит ужасным местом. В 1980 году, после десятилетия, за которое индекс S&P 500 вырос на 47 % (считая по средствам, которые моя мама получила на свой счет в местном банке), стоимость портфеля Quantum увеличилась на 4200 %.
Глава 4. Обогнать медвежий рынок
В середине семидесятых я попал на вечеринку в Сентрал-Парк-Уэст, которую устраивали инвестменеджер Джефф Тарр и его жена Пэтси. Когда миссис Тарр спросила, чем я занимаюсь, я ответил, что работаю на Уолл-стрит. Она тут же мне посочувствовала:
– Ох, вам, наверное, сейчас несладко…
Рынки демонстрировали ужасное самочувствие, много лет их состояние было плохим и, увы, таковым и оставалось: в 1964 году индекс Доу-Джонса достиг отметки 800, на которой пребывал и в 1982 году после восемнадцати лет рекордной инфляции.
– Нет, – уверил я свою собеседницу. – Все хорошо, я мелкий спекулянт.
Она осмотрела меня с ног до головы, явно думая в этот момент: «Я вижу, что ты мелкий, но при чем тут это?»
Когда-то я действительно испытывал чувство неловкости из-за небольшого роста (около 165 сантиметров), но оно давно оставило меня. Окончательно я избавился от него в армии. Я был самым низкорослым в своей группе офицерской школы (мы все время выстраивались в шеренгу по росту), однако по успеваемости всегда был первым. Впоследствии независимость и успех, как финансовый, так и у женского пола, сделали мой рост еще менее значимым. (Однажды я попросил свою девушку Табиту, ростом под метр восемьдесят, «выпрямиться в полный рост» и не беспокоиться, что она надо мной нависает: я пояснил, что о росте вообще не стоит и думать.)
Хедж-фондов в то время было мало, и спекуляции на продаже акций без покрытия – один из главных видов риска этих фондов – были незнакомы широким массам. Миссис Тарр, поняв меня неправильно, была в этом не одинока. Среди тех, кто не знал о такой возможности, был президент Ричард Никсон: когда ему объяснили, что такое продажа без покрытия, он объявил, что это неамериканский способ заработка. И он был не первым политическим лидером в истории, считавшим торговлю без покрытия непатриотичной: Наполеон Бонапарт сажал таких продавцов за измену.
Большинство людей покупают акцию, например, за 10 долларов и продают ее, скажем, за 25. Они покупают и продают, чтобы получить доход. При продаже без покрытия процесс происходит по-другому: сначала вы продаете акцию за 25, а потом покупаете за 10. Как же продать то, что еще не куплено? Вы берете эту акцию у кого-нибудь взаймы. Я иду в J. P. Morgan, беру у них взаймы 100 акций и продаю их по 25 долларов каждая – это текущая рыночная цена. Я продаю их, потому что считаю, что акции упадут в цене. И когда цена доходит до 10, я покупаю 100 акций и отдаю обратно J. P. Morgan. Банк получает назад свои сто акций, я получаю доход, и мир от этого не рушится.
Продажа без покрытия, на мой взгляд, необходима рынку. Она добавляет как ликвидности, так и стабильности. Рынку нужны и продавцы, и покупатели. Без продавцов цены взлетают до небес, без покупателей падают до нуля. Допустим, всех охватила доткоммания[11], и теперь все хотят купить акции, например, Cisco. Цена поднимается с 20 до 80 долларов. Тут в игру вступают продавцы без покрытия. Цена акции поднимается еще немного – до 90. Но без игроков на понижение она взлетела бы до 110. Кроме продавцов без покрытия, продавцов не было бы вообще, не было бы ликвидности, все бы рухнуло. Продавцы без покрытия сдерживают общие мании.
Допустим, продавцы без покрытия ошибаются. Им приходится возмещать стоимость акций, и всех их вытесняют с рынка. И стоимость акции меняется точно так же, как изменилась бы без них. Но если продавцы без покрытия правы – а они, кстати, оказываются правы чаще, чем кто-либо другой на Уолл-стрит, то начинается стремительное падение стоимости акций. Все в панике стремятся выйти из игры. Все хотят побыстрее продать акции. Но при обвале желающих покупать не находится. То есть одна группа покупателей все-таки остается – все те же продавцы без покрытия: ведь им надо выкупить акции взамен позаимствованных. В результате при обвале акции падают не настолько сильно, как могли бы, – например, не до трех, а до восьми.
Поэтому продавцы без покрытия – это благо для рынка. Они спасают от покупки переоцененных акций по 110 долларов: обычно максимальная цена останавливается на уровне 90 долларов, а когда акции падают, то вы можете избавиться от них за восемь долларов, а не за три. Продажа без покрытия существует уже четыреста лет, потому что доказала свою пользу.
Полезной продажа без покрытия стала и для политиков, которые многие века ищут козлов отпущения. Когда возникают проблемы в экономике, всегда можно переложить ответственность на гнусных спекулянтов. Когда рынок акций падает с 1000 до 500 пунктов и люди теряют работу, а кругом сплошные банкротства, ни один политик не скажет: «Господи, что я натворил? Подаю в отставку». Нет, во всем виноваты проклятые спекулянты с Уолл-стрит.
В 2008 году я давал интервью каналу CNBS. Тогда уже было известно, что я играю на понижение против ипотечного оператора Fannie Mae. Я говорил об этом уже год или два: Fannie Mae – мошенники, они на грани банкротства. В своей книге «Товарные биржи»[12], опубликованной за четыре года до этого, я утверждал, что скоро мы услышим о скандалах, связанных с Fannie Mae и Freddie Mac. И вот в 2008 году стоимость акций Fannie Mae стремительно пикировала, начав с 60 долларов. К тому времени за акцию давали 12 долларов, и журналистка, которая брала у меня интервью, Шерон Эпперсон (репортер экономического канала, между прочим), высказала идею, что крах компании – моих рук дело. «Послушайте, – сказал я в ответ как можно вежливее, – если вы и впрямь думаете, что в банкротстве Fannie Mae виноваты продавцы без покрытия, то вам лучше подыскать себе другую работу».
Я ожидал бы непонимания ситуации от человека с улицы – как я уже говорил, не все знают, что такое продажа без покрытия, – но невежество журналиста, работающего на бизнес-канале, стало сюрпризом даже для меня. Продавцы без покрытия – вовсе не причина крахов, а их предвестники, которые указывают на многие аферы. Например, благодаря им вскрылись мошенничества в Enron.
ПРОДАЖА БЕЗ ПОКРЫТИЯ подойдет не любому игроку на Уолл-стрит, поскольку требует чуть больше знаний, гораздо более серьезной подготовки. Она для самых информированных. Если купить акцию за 10 долларов, она может опуститься только до нуля, потерять можно не более 100 процентов. Но если продать акцию за 10 долларов без покрытия, потери теоретически могут оказаться неограниченными: стоимость может подняться до 20, 30, 40, 50, даже до 1000 долларов. Продажа без покрытия может серьезно ударить по продавцу, и очень скоро, если он ошибается.
Я, например, допустил ошибку очень быстро.
В 1970 году я пришел к выводу, что рынок акций ожидает коллапс. Взяв все свои деньги, я купил пут-опционы, которые давали мне право продавать по определенной цене на определенный период времени, что ограничивало мои потери по сравнению с продажей без покрытия. За такую возможность приходится платить премию, но в вашем распоряжении оказывается гораздо больше рычагов, если дела идут не так. Через пять месяцев на рынке акций действительно случился коллапс. Компании, державшиеся десятилетиями, теперь уходили из бизнеса; это был худший кризис с 1937 года. Когда рынок пробил дно, я продал все. И хорошо заработал! Я утроил свой капитал.
Сопливый юнец! Тогда я думал, что знаю, что делаю. Мне казалось, что нужно сидеть и ждать, поскольку рынок ожидает ралли. Не знаю, проявил ли я себя умным не по годам, но ралли действительно началось. Я подождал два месяца, взял все деньги, заработанные на пут-опционах, и начал продавать без покрытия. На этот раз я решил не платить премии, а играть на понижение против шести различных компаний в предвкушении очередного падения. Через два месяца я разорился.
Поскольку биржевые цены на акции этих компаний продолжали расти, мне приходилось покрывать взятые взаймы акции, потому что накоплений на моем брокерском счету было недостаточно, чтобы удержаться, пока цены не начнут падать. У меня не было той силы инерции, которая требуется при игре на понижение. У меня не оказалось ресурсов, чтобы настаивать на своем. Я вынужден был пойти на попятную и потерял все, что имел. Мне пришлось начать возвращать акции до того, как я получил прибыль. Если вы торгуете на марже на Уолл-стрит, вас успеют заблокировать, прежде чем вы влезете в долги: брокерам нужно убедиться, что сами они в безопасности.
В течение двух-трех лет все шесть компаний, против которых я играл, обанкротились, и я почувствовал себя гением, но тут же вспомнил фразу: «Если вы такой умный, то почему такой бедный?»
Это как раз был идеальный пример, как быть умным и при этом не быть богатым. Ум довел меня до банкротства: я не знал еще, на что способны рынки.
Я понял, что для Уолл-стрит больше всего подходит высказывание, которое иногда ошибочно приписывают Джону Кейнсу: «Рынки могут оставаться иррациональными дольше, чем вы можете оставаться платежеспособными».
Кстати, сам Кейнс – и умный, и богатый – был одним из величайших биржевых спекулянтов всех времен. Он знал, что делает. Он почти постоянно спекулировал и собственными деньгами, и средствами из фонда кембриджского Кингс-колледжа и был при этом необыкновенно удачлив. Когда в 1946 году он умер, то оставил после себя более полумиллиона фунтов стерлингов, что сейчас эквивалентно более 16 миллионам долларов.
Я же был умным, но потерял все, потому что был таким умным. Такой опыт неоценим. Он дал мне понять, как мало я знаю о рынках, и многое рассказал обо мне самом. Потом, когда недолго работал в Колумбийском университете, я рассказывал об этом своим студентам. Я говорил, что не стоит расстраиваться из-за неудач, не нужно бояться сделать ошибку. Неплохо бывает потерять все деньги, стать хоть раз (а лучше два) банкротом. Но, если такому суждено произойти, пусть это случится как можно раньше. Лучше разориться, владея 20 тысячами долларов, чем когда у вас 20 миллионов. Если все потерять достаточно рано, конец света не случится.
Потеря всего может оказаться полезным опытом: сразу понимаешь, как много еще не знаешь. А если удается оправиться от одного-двух провалов, появляются шансы на успех на длинной дистанции. Есть множество историй очень успешных людей, падавших раз, второй, третий – и все равно возвращавшихся в игру. Майкла Блумберга уволили из Salomon Brothers, и это было лучшее, что с ним случилось. Он основал собственную компанию по распространению деловой информации и сейчас стал одним из самых богатых людей в мире. Нет ничего постыдного в падении, если умеешь учиться на собственных ошибках.
Пожалуй, самой явной ошибкой, которую я допустил, играя против этих шести компаний, была уверенность в том, что все знают то же, что и я. Я вступил в игру слишком рано. С тех пор я научился ждать или по крайней мере пытаться ждать любой ценой. Но мании могут разрастаться до невероятных размеров, и я, как обнаружилось, не всегда могу предсказать, когда все остальные вдруг поймут, что вокруг творится безумие.
ЕСЛИ сегодня вы придете на коктейльную вечеринку в Манхэттене, придется потрудиться, чтобы найти человека, который не знал бы, что такое хедж-фонд и что влечет за собой продажа без покрытия. Поразительный рост числа хедж-фондов и фондов коллективного инвестирования в финансовом секторе, этот результат бычьего рынка 1980-х и 1990-х, заставил каждого американца с пенсионными накоплениями пристально следить за рынками. В 2010 году, по подсчетам Института инвестиционных компаний, в мире существовало около 70 тысяч фондов коллективного инвестирования, из них более 750 базируются в США. В опросе исследовательской группы Gallup 54 % американцев сообщили, что часть их денег вложена в акции. В 2007 году, перед финансовым кризисом, этот показатель поднялся до 65 %.
Более половины жителей Соединенных Штатов имели капиталовложения на рынке ценных бумаг, и просто поразительно, что многие совершенно ничего не понимали в том, что делали. Неудивительно, что вкладчики потеряли деньги, ведь они ничего не знали об инвестициях, но все равно решались их делать, ожидая, что составят себе состояние. Я советую таким людям положить деньги в банк под 1–2 % годовых. Это явно лучше, чем
Меня постоянно спрашивают, во что вкладывать деньги, и я всегда отвечаю одинаково. Я говорю: не слушайте меня, да и вообще никого. Единственный способ стать успешным инвестором – вкладывать деньги в то, в чем сами хорошо разбираетесь. Каждый из нас обладает знаниями в какой-либо области: машины, мода – что угодно. Если вы не знаете, о чем вы много знаете, просто взгляните со стороны на свою повседневную жизнь. Когда вы заходите в приемную к врачу, какие журналы вы берете первым делом? Какие программы смотрите по телевизору? Скоро вы поймете, каковы ваши интересы и в какой области вы обладаете знаниями.
Теперь вы уже готовы стать успешным инвестором. Если вам нравятся машины, прочтите все что можно об автомобилестроении. Так вы узнаете, когда произойдет какое-то событие, которое внесет большие позитивные изменения в эту отрасль. Потом начинайте за этим следить. Читайте больше о том, что вас заинтересовало, – например, разрабатывается новая система топливного впрыска, лучше и дешевле нынешней, и вы понимаете, что после выхода на рынок успех ей гарантирован. Или же вы знаете о том, что скоро будет построена новая автострада, которая позволит добраться на машине туда, куда прежде попасть было нельзя, и скоро там откроются новые гостиницы и торговые центры. Основная стратегия такова: не выходите за пределы того, что знаете, и расширяйте свои знания в этих рамках. Если кто-то звонит и говорит: давай сюда, тут такие супер-пупер компьютерные технологии – откажитесь. Вы же ничего не знаете о компьютерах, вы знаете все о машинах. Сосредоточьтесь на этом и следите за изменениями в отрасли: вы заметите их задолго до меня, задолго до любого на Уолл-стрит, потому что машины – ваша страсть, потому что вы весь день читаете только о них.
Подумайте о соответствующей терминологии: это что-то новое, что-то иное, шаг в другом направлении. Все новое или другое приводит к определенным последствиям. Нужно заставить себя мыслить нешаблонно. Вы раньше, чем кто-либо на Уолл-стрит, будете знать, где в отрасли происходит что-то важное. Узнаете, что настало время покупать. Поймете, что пора продавать, так как раньше других заметите, что великие изменения, которые вы разглядели несколько лет назад, начинают себя изживать: кто-то делает товар дешевле, китайцы делают товар лучше, конкуренция усиливается. Так или иначе, вы гораздо раньше работников Уолл-стрит поймете, что пришла пора продавать.
Допустим, вы так и поступаете. Вы следуете своим интересам, своей страсти. Вы смогли капитализировать свои знания. Вы оставались в пределах своей отрасли и расширяли познания в ней, добившись огромного успеха. Прошло десять лет, и вы удесятерили капитал. Теперь вы решаете продавать. И тут наступает очень опасное время. Опасность подкрадывается, когда вы начинаете считать себя очень умным, очень крутым. Когда вы подумаете, что инвестирование – несложное дело. И тут нужно отдернуть занавески, выглянуть в окно, пойти на пляж – словом, делать что угодно, кроме вложения денег Потому что именно в этот момент вы наиболее уязвимы. Вы думаете: «Лучше попробовать что-то иное. Начать все сначала. Это прекрасно – и так просто!» Так думал и я – после того как утроил капитал на пут-опционах.
Такова самая большая опасность, какую можно придумать. Порой самым мудрым решением бывает не делать ничего. Собственно, большинство успешных инвесторов в основном ничего не делают. Не путайте движения с действием: нужно знать, когда сидеть и ждать. (Вот я сижу и жду прямо сейчас.) Вы купили акции десять лет назад и в течение всех этих лет ничего не делали, только сидели и следили за происходящим в ожидании перемен? Так и делаются деньги. Теперь, после продажи акций, ничего не делать будет столь же важно. Сидите и терпеливо ждите, пока деньги сами приплывут к вам в руки.
Если вы ходите по дому и видите, что в углу лежат деньги и надо просто подойти и поднять их, то?.. Вот такие инвестиции и надо делать: нужно подождать, пока вы не найдете что-то, в чем будете до такой степени уверены благодаря своим познаниям, что купить такие акции будет так же надежно, как забрать лежащие в углу деньги. Так и поступают успешные инвесторы. Они не прыгают туда-сюда. Уоррен Баффет редко меняет сферу своих интересов, как и я: я стараюсь ограничиваться долгосрочными тенденциями, которые по определению проживут много лет.
Если я скажу вам, что в течение жизни вы можете сделать только двадцать пять инвестиций, вы, скорее всего, будете очень осторожны в капиталовложениях. Большинство же людей шатает из стороны в сторону: надо сделать это, сделать то, они слышали хороший совет вот тут, шурин говорил, что вот там… Если вы рассчитываете на короткие периоды времени, что ж, ладно, вперед! Но такие трейдеры редко преуспевают. Если же вы инвестор, ведите себя так же осторожно, как если бы вам действительно за всю жизнь разрешили сделать всего двадцать пять инвестиций. Так делают деньги инвесторы.
Чтобы инвестировать в акции, облигации или сырьевые товары – во все что угодно, нужен брокерский счет, инвестиционный счет, то есть вам придется найти брокера. Единственное, что нужно знать о своем брокере, – это степень его платежеспособности. Вы не будете спрашивать его совета, ведь он явно гораздо меньше вашего знает о том, что вы намерены купить. Может быть, он вообще об этом никогда в жизни не слышал. Помните: ведь вы первый, кто решил поставить на эту лошадку. Скажите брокеру, что хотите купить сто акций, например, компании XYZ. Потом сидите и ждите. Вам нужно постоянно подтверждать свою идею, потому что цены на рынке все время колеблются и мир в целом изменяется. Нужно быть наблюдательным и готовым к переоценке первоначального решения.
Проницательность здесь еще более важна, чем в повседневной жизни. Если бы двести лет назад в Чили случилась революция, то мы в течение трех или даже шести месяцев не знали бы, что это повлияет на цены на медь, пока в порт не пришло бы судно без груза меди. В Чили добывают медь. И если бы вам удалось вычислить, что там надвигается революция, то вы смогли бы составить состояние не только на меди, но и на всех товарах, цены на которые затрагивает повышение цен на медь. Почтовые голуби, которые доставили Натану Ротшильду в Лондон весть о победе над Наполеоном при Ватерлоо, принесли огромный финансовый доход знаменитейшей семье европейских банкиров. Имея быстрый доступ к информации, можно заработать кучу денег, но только в том случае, если вы знаете, как это сделать. Сейчас мы узнаем обо всем мгновенно, и у всех информация об одном и том же оказывается примерно в одно и то же время. Все решает проницательность.
Если вы хотите заработать много денег, не поддавайтесь искушению диверсифицировать капитал. Брокеры продвигают идею диверсификации, но по большей части для того, чтобы обезопасить себя. Если купить десять разных пакетов акций, есть шансы, что какие-то из них окажутся хорошими. Вы не разоритесь, но и много денег не заработаете. Даже если вы качественно проделали работу – и семь пакетов акций пошли в гору и только три стали падать в цене, этот прекрасный ход событий все равно не очень вас обогатит. Как стать богатым? Нужно понять, что хорошо для вас, сконцентрироваться на этом и сосредоточить в этой области все свои ресурсы. Но при этом несколько раз проверить, правы ли вы, потому что это еще и быстрейший способ обанкротиться. Вот почему брокеры и рекомендуют диверсифицировать риски: чтобы вы не обанкротились и не подали на этих специалистов в суд.
Чтобы стать богатым, найдите несколько золотых жил и разрабатывайте их. Например, если в 1970 году вы покупали сырьевые акции и держали их десять лет, потом продали и купили японские акции, в 1990 году продали японские акции и купили акции технологического сектора, которые, в свою очередь, продали в 2000 году, это сделало вас сказочно богатым. Но если бы вы начали в 1970 году с диверсификации и купили среднее по бирже количество акций, в итоге вы за тридцать лет мало что заработали бы. Да, диверсификация почти всегда обеспечивает безопасность, но не богатство. Лучшая тактика для инвесторов, которые хотят заработать много денег, – оставаться на месте, не перепрыгивать из одной отрасли в другую и инвестировать редко, но вдумчиво. К несчастью, конечно, если вы не так умны, как считаете, то потеряете все до последней копейки.
Но, как я и говорил с самого начала, незачем меня слушать. Довольствуйтесь тем, что знаете сами.
НЕТ НИЧЕГО, что заставило бы людей поверить в свой интеллект больше, чем бычий рынок. Удивительно, сколь многие приняли его за доказательство своего разума. Когда я начинал работать на Уолл-стрит, мне повезло с двумя отличными работодателями. Одним из них был легендарный трейдер Рой Нойбергер, основавший фирму Neuberger Berman, где я недолго проработал перед уходом в Arnold and S. Bleichroeder. Он рассказывал мне о некоторых бывших сотрудниках, которые принесли компании много денег, но впоследствии зашли слишком далеко и потеряли целые состояния, в первую очередь из-за того, что не понимали, как им удается делать деньги. Причиной же тому, разумеется, был бычий рынок конца 1960-х, раздувшийся из-за ажиотажа вокруг технологических акций. И эти ребята, вообразив себя гениями, решили, что заслужили эти деньги. На самом же деле они вовсе не понимали рынок, не видели исторической перспективы, не имели интуиции по поводу взлетов и падений рынка.
Все большие и долгосрочные бычьи рынки в итоге сдуваются в пузырь. Все гоняются за банальностями, пользуясь рекомендациями прессы, и это дает новые возможности умному инвестору. В то же время менее предсказуемым становится фактор времени, поскольку для пузырей не существует правил. Это иллюстрируется уже самим названием популярной книги Чарльза Маккея по этому вопросу «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы»[13], вышедшей в 1841 году. Все пузыри, от голландской тюльпаномании XVII века, Компании Южных морей и земельных скандалов в Миссисипи веком позже до пузыря доткомов и пузыря на рынке недвижимости, одинаковы. Пока они существуют, все считают, что происходящее вполне рационально и объяснимо. Они думают, что цены хороши и еще пойдут вверх.
В это время обычно мне звонит мама и сообщает, что хочет вложить деньги: все ее знакомые только и говорят об очередном пузыре. Когда я спрашиваю, почему она хочет купить акции, она отвечает: «Ну, потому что за прошлый год их цена утроилась». На это я отвечаю: «Нет, мама, дела делаются не так. Надо покупать не потому, что цена
Но так и бывает с пузырями: цены идут вверх,
Рою Нойбергеру было лет двадцать пять, когда он пришел работать на Уолл-стрит. Дело было весной 1929 года, и он сумел пережить великий октябрьский кризис, сыграв на падении акций голубых фишек. В 1939 году он основал Neuberger Berman. Он приходил в офис ежедневно до девяноста девяти лет. В 2010 году в возрасте 107 лет он умер, но до последнего дня что-то продавал.
Он рассказывал мне, что Уолл-стрит, по его мнению, очень напоминает обувную отрасль, которой он тоже когда-то занимался: ты покупаешь туфли, наклеиваешь этикетки и продаешь. При этом ты не сидишь с этими туфлями в руках несколько месяцев, не говоря уже о десятилетиях: когда акция взлетает в цене, нужно продавать. Он покупал акции на день, на неделю. Долгосрочное держание акций значило для него месяц, максимум два. Он был одним из величайших трейдеров Уолл-стрит, брокером Альфреда Джонса.
Когда я начинал, Джонс занимался этим делом уже двадцать лет, его компания наряду с Neuberger Berman была одной из лучших, потому что и Нойбергер и Джонс были намного умнее остальных. Прежде чем поступить в штат к ветерану финансов Нойбергеру, я работал у Дика Гилдера, представителя новой волны молодых талантов, чья компания R. Gilder инвестировала в основном в акции роста. У обоих я многому научился.
Часто, общаясь с молодежью, я говорю, что время, когда я был на вторых ролях, принесло мне большую пользу. Я много наблюдал за другими. Нет ничего полезнее обучения на рабочем месте. Приходя трудиться, многие считают, что им повезет, если они сумеют быстро пройти низшие ступеньки карьерной лестницы. На самом деле разумнее сначала поработать на других, стараясь все подмечать и внимательно слушать.
Я действительно научился многому у обоих бизнесменов, но чувствовал себя неуютно в обеих компаниях: у Дика я весь день изучал темпы роста, а у Роя ежеминутно следил за телеграфной лентой. Я инвестор, а не трейдер. Я ищу способы задешево купить акции и не продавать их. На Уолл-стрит есть много возможностей сделать деньги, и, как и в любой другой области человеческой деятельности – в музыке, в живописи, – в финансах нужно найти свой собственный путь. Мне удалось его отыскать, нашли свои дороги Рой и Дик.
Через десять лет после основания Quantum я вновь занялся поисками своего пути.
Поделиться книгой: