Помоги проекту - поделись книгой:
Джим Роджерс
Будущее глазами одного из самых влиятельных инвесторов в мире. Почему Азия станет доминировать, у России есть хорошие шансы, а Европа и Америка продолжат падение
© Hilton Augusta Parker Rogers Trust and the Beeland Anderson Parker Rogers Trust, 2013
© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2013
Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс»
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Эту книгу хорошо дополняют:
Сделайте ваших детей успешными
Из третьего мира – в первый
Прорывные экономики
Развязка
Предисловие от партнера издания
Джим Роджерс менее известен в России, чем его знаменитый партнер Джордж Сорос; и те стратегии инвестирования, которые он предлагает читателям, пока не особенно популярны в нашей стране. Но они достойны самого пристального внимания и заслуживают того, чтобы их взяли на вооружение как профессионалы рынка, так и частные инвесторы.
В своей новой книге автор достаточно подробно описывает свою жизнь и практику, а также то, как менялись его взгляды на инвестиции. В любом случае это очень познавательно, даже если вы его мнения не разделяете.
Джим Роджерс пессимистично смотрит на текущее положение дел в финансах и экономике развитых стран и критически относится к американской действительности. Он прямо говорит, что век Уолл-стрит и финансистов подходит к концу, а на сцену инвестиционного театра выходят новые силы, способные перевернуть наши представления и об инвестициях, и о западном мире как основе стабильности и процветания. Юго-Восточная Азия, Китай, сельское хозяйство, добыча ресурсов – вот куда, по мнению автора, переместятся финансовое благополучие и экономический рост.
Все свои наблюдения и выводы маститый инвестор аргументирует не только логикой, основанной на собственном колоссальном опыте в инвестировании и знаниях экономиста, но и наблюдениями, сделанными во время многочисленных путешествий по всему миру. Иными словами, рассуждения Роджерса не оторваны от жизни – они родились не в кабинетной тиши и начинаются с тех времен, когда, по словам автора, в британских университетах сложно было найти профессора экономики – не социалиста, а лондонский Сити жил на задворках экономической и финансовой жизни Великобритании. Как пишет Роджерс, «считалось, что работа в Сити – для дурачков».
Очевидно, за сорок лет многое изменилось, но, по мнению автора, вскоре все вернется к ситуации 1960-х годов. «…Брокеры будут крутить баранку такси, а умнейшие из них сядут за руль трактора, чтобы работать на фермеров…» И кажется, все идет к тому, что мы увидим реализацию этого прогноза. Но не только футуристическими размышлениями интересна эта книга – это очень увлекательная история о выходце из американской глубинки, добившемся невероятного успеха.
Озимандия
Глава 1. Портрет инвестора в юности
Мой родной город Демополис лежит в сердце алабамских тростников, где сливаются реки Блэк-Уорриор и Томбигби. Это крупнейший город округа Маренго. Он находится посреди региона, образуемого Джорджией, Алабамой и Миссисипи и известного как Черный пояс. Это название он получил за слой жирного плодородного чернозема; здесь еще двести лет назад возделывали огромные плантации хлопка. Некоторые из них хотя и пережили рабство, но все капитулировали перед хлопковым долгоносиком. В этой-то земле мы с приятелями в детстве копали наживку, перед тем как уйти на весь день на рыбалку. Американские сомики всеядны и клюют почти на все, что могут унюхать, а унюхать они могут что угодно. Ну а дождевых червей в жаркий летний день найти куда легче, чем сверчков. Мне было, кажется, восемь, мы копались во дворе нашего дома, когда мой двоюродный брат Уэйд, на десять месяцев старше меня, отпустил замечание, которое, хотя в то время оно ничего для меня не значило, я помню очень ясно: «Если мы будем и дальше копать, – сказал он, – то дороем до Китая». Я уже знал, что Земля круглая, но, пока не стал тесно общаться с глобусом (а я до сих пор это делаю с большим энтузиазмом), не мог сполна оценить, что прямо напротив Алабамы, на другой стороне планеты, распростерлась огромная территория Китайской Народной Республики, на которой мог бы появиться и я, вымокший и весь в грязи, если бы у меня достало терпения продолжать копать.
С тех пор прошли десятки лет, я проделал сложный кружной путь, но как раз недалеко от Китая я теперь и живу, и две мои голубоглазые дочери-блондинки говорят на мандаринском диалекте китайского так же хорошо, как и по-английски. Как я стал постоянным жителем Сингапура – тоже история копания, хотя и другого – менее напряженного, но не менее энергичного. Это итог моих постоянных попыток познать законы, по которым живет мир, сформулировать собственные, изучить все самому. Сейчас у меня за плечами уже два кругосветных путешествия – первое на мотоцикле, второе на автомобиле. Исследуя мир на уровне земной поверхности, я нанес на карту своих приключений более сотни стран в течение тех пяти лет. Я считал, что понимание истории и ее закономерностей не снисходит в кабинете, а происходит при моем непосредственном участии. Это дало свои результаты – и материальные, и в личной жизни, и неизбежно привело меня сюда, далеко от алабамской глуши, в этот китайский аванпост на южной оконечности Малаккского полуострова. Если история что-то и подтверждает, то разве что истинность древнегреческого изречения: «Нет ничего постоянного, кроме самих перемен». Восходящее к 6 веку до нашей эры, оно приписывается философу Гераклиту, который в афористической форме сообщил нам, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Успех в жизни зависит от способности предчувствовать перемены, и я переехал в Сингапур, когда осознал, что мир стоит на пороге исторического сдвига – резкого переформирования зон влияния, упадка главенства США в мире и соответствующего возвышения Азии. Я пишу это в условиях мирового финансового кризиса, который является, как хотели бы заставить вас думать многие политики, временным. Нам говорят, что все изменится. С этим спорить не буду. Я просто хочу сказать, что в течение нашей жизни вряд ли все изменится навсегда. Ужасное долговое бремя многих государств приведет к резким изменениям в нашей жизни и работе. Многие известные компании, традиции, политические партии, правительства, культуры и даже нации придут в упадок, потерпят крах или просто исчезнут с лица земли, как это не раз случалось во времена политических и экономических потрясений. Например, история инвестиционного банка Bear Sterns насчитывала десятилетия, пока он не лопнул в 2008 году. Финансовая компания Lehman Brothers, которая пошла ко дну в том же году, работала полтора столетия. Обвал этих почтенных глобальных корпораций – лучший пример того, с какими изменяющимися обстоятельствами приходится сталкиваться многим американским организациям. Гарвард, Принстон и Стэнфорд, хотя они, возможно, этого еще и не знают, движутся к банкротству. Скоро с проблемами столкнутся музеи, больницы и другие учреждения, которые мы знаем и любим, и многие из них исчезнут в потрясениях, финансовых или экономических. Кто-то говорит, что напрасно я, словно современная Кассандра, бью тревогу. Но я не вижу оснований для опровержения своих слов в будущем, и вряд ли оно преподнесет какие-то сюрпризы. Дуют ветры перемен, и дуют они из Китая, и весьма предсказуемым образом. То, что мы наблюдаем, – обычное дело: история переворачивает страницу. И на всем протяжении истории такие переходные времена открывали тем, кто к ним чуток, новые возможности, так что меня переполняет оптимизм. В начале XIX столетия умные направлялись в Лондон, в начале XX-го – собирались в Нью-Йорк. Если вы умны сейчас, в начале XXI века, – поезжайте в Азию. Через сто лет цикл перемен может привести вас куда угодно. Например, в конце первого тысячелетия все умнейшие люди собирались в Кордобе, в этом цветке исламской Испании, – в то время интеллектуальном центре Европы и крупнейшем городе мира.
Я переехал в Азию в 2007 году и, самое важное, перевез сюда детей. Когда они вырастут, знание Азии будет обязательным условием успеха, а знание китайского окажется настолько же важным во всем мире, как сейчас владение английским. Власть и влияние в мире в 1920–1930-х годах перешли от Великобритании к США. Потеря Британией лидирующих позиций усугублялась финансовым кризисом и политическими неурядицами, но оставалась незамеченной многими на протяжении двадцати-тридцати лет. Сейчас власть и влияние переходят из США в Азию, процесс ускоряется теми же причинами; при этом перемен по-прежнему многие не осознают. Переход лидерства к Азии происходит во времена второго исторического сдвига. В глубинах финансового кризиса мир стоит на грани отказа от самих финансов – на грани циклического отхода от финансовых структур как источника процветания. В истории случались периоды, когда главными были финансисты, а в иные времена все зависело от реальных производителей товаров: фермеров, шахтеров, поставщиков энергии, лесорубов. В 1950–1970-е годы, до наступления эпохи бычьих рынков, Уолл-стрит и лондонский Сити пребывали в застое. Им светит это снова. Финансовые воротилы нынче не на коне, а те, кто, как в Книге Иисуса Навина[2], «рубит дрова и черпает воду», сегодня наследуют землю. Исследуя исторические силы, которые приводят к таким изменениям, и придерживаясь простой гипотезы, что ничто не продолжается вечно, я пришел к пониманию тонкого замечания одного из величайших мыслителей цивилизации Альберта Эйнштейна, который сказал: «Две вещи действительно бесконечны: Вселенная и человеческая глупость. Впрочем, насчет Вселенной я не уверен». Не будем забывать, что Кассандра, троянская царевна, досаждавшая окружающим призывами не впускать в город деревянного коня, битком набитого греками, в конечном счете все же оказалась права. Одна из целей написания этой книги – пролить свет на то, как мы пришли к такой жизни и как нам лучше всего подготовиться к будущему. Для этого я хочу поделиться с вами наблюдениями, сделанными на протяжении всей моей жизни, – наблюдениями из области финансов, инвестиций и поисков приключений; уроками, которые я извлек по мере взросления на пути, приведшем меня с земель Черного пояса в этот южноазиатский город-государство в другом полушарии. Это было путешествие длиною в жизнь, в течение которого двором моего дома стал весь мир.
МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА РЫНКАХ начались весной 1964 года. Я был старшекурсником в Йеле и оказался на Уолл-стрит примерно так же, как в Лиге плюща, то есть случайно. В школе я был ревностным членом Key Club[3], самоуправляемой организации, составной части Kiwanis International[4], до 1976 года принимавшей только мальчиков. Стать ее членом в Демополисе что-то да значило, потому что местный спонсор принял решение зачислять только пять новых членов в год. В тот год, когда я был его президентом, клуб Демополиса победил в номинации «Лучший в мире Key Club в небольшом городе». А Йельский университет вручал четырехлетние стипендии членам этого клуба. Благодаря стипендии я и узнал о Йеле. Если бы не Key Club, я даже не пытался бы туда поступать. Зато я с полным основанием надеялся поступить в единственный, кроме Йеля, колледж, в который подавал документы, – в Южный университет в Севани, в штате Теннесси, в колледж свободных искусств под патронатом епископальной церкви.
Меня приняли в Севани сразу же после подачи документов. И только в апреле или мае, когда отец уже отправил туда требуемую сумму – 50 долларов, я получил толстый конверт из Йеля с извещением, что принят и что мне назначена стипендия Key Club – две тысячи долларов в год. Я был в шоке. Мне было семнадцать, и я мало что знал о Йеле кроме того, что этот университет расположен в Нью-Хейвене, в штате Коннектикут. Впрочем, мои родители, люди опытные, хорошо понимали значение моего поступления. У обоих было высшее образование: они познакомились, когда учились в университете Оклахомы, где входили в общество Phi Beta Kappa[5]. Отец изучал нефтяное дело, а мама – свободные искусства. Для них мое поступление в Йель значило очень многое. Помню, отец говорил: «Нас немного беспокоит, что ты отправляешься в этот бастион северного либерализма», но на самом деле оба были очень рады. Правда, радость отца несколько умерил тот факт, что 50 долларов, которые он отправил в Севани, получить назад не удастся, а 50 долларов в Демополисе в 1960 году были большими деньгами. Собственно, это и сейчас немалая сумма, но тогда они стоили примерно в семь раз больше, чем сейчас. Я был самым старшим из пяти братьев и одним из примерно пятидесяти учеников в своем классе и быстро решил продемонстрировать всем гипертрофированное чувство собственной важности, которое подкреплялось такой удачей. Я тут же стал, как говорят в таких случаях, задаваться, но моему самомнению была уготована недолгая жизнь. Постепенно до меня стало доходить: «Ой-ой-ой, я еду в Йель!» И тут я испугался, поняв, что вообще-то для меня это слишком круто, и подумал: «Что теперь делать?..»
Тем летом, отправившись на собрание Key Club в Бостоне, я сошел с поезда в Нью-Хейвене и пошел в приемную комиссию Йеля. Хотелось узнать, за что же меня приняли. Я надеялся, что, получив ответ на этот вопрос, пойму, чего мне ожидать – и чего ожидают от меня.
Председатель приемной комиссии открыл мою папку и сказал: «Что вы хотите знать? Вы окончили курс первым в своем классе, по многим предметам у вас высший балл, средняя оценка – почти сто»[6]. Да, но все это было в Демополисе! «О господи, – подумал я, – они тут думают, что я умный, что я что-то знаю…» Чувствуя себя совершенно не готовым к тому, чтобы держаться на уровне со студентами из престижных северо-восточных школ, я прибыл в Йель, намереваясь учиться намного усерднее, чем другие.
Помнится, однажды предстояло сдавать какой-то тест, и один мой сокурсник сказал, что собирается готовиться к нему пять часов. Он пояснил: «Этот тест стоит пяти часов подготовки». Этот аргумент показался мне очень странным. Мой собственный подход состоял в том, чтобы готовиться до тех пор, пока я не пойму все, а потом – еще немного, чтобы быть окончательно уверенным. Этот подход – нет такого понятия, как достаточно, – я применял ко всему (как и мои братья, я унаследовал его от родителей). Всегда нужно продолжать учиться, или работать, или исследовать – в зависимости от того, какая стоит задача. Сейчас мне так хочется донести эту мысль до своих детей! Вот бы позвонить отцу или матери и спросить их: «Какую таблетку вы нам дали?» Можно назвать это дисциплиной, прилежанием, трудовой этикой – все это у нас с братьями врожденное. Не знаю, откуда оно взялось – может быть, какой-то ген… Конечно, я не одинок в высокой оценке упорства – все мы знаем умных и талантливых людей, которые не добились успеха. Именно упорство решает многое.
Стоимость обучения, аренды комнаты и питания в Йеле составляла тогда 2300 долларов. Стипендия покрывала только 2000, надо было откуда-то брать еще 300 долларов, и это не считая покупки книг и других мелких расходов. Я устроился в столовую помощником официанта на несколько часов в неделю и в течение всего обучения в университете постоянно брался за работу с частичной занятостью. Опыт работы, полученный в юности, дает неоценимые преимущества. Он не только учит ценить деньги, но и помогает развивать себя как личность: учась управлять собственными средствами, вы постепенно становитесь независимым. Я рано стал платить за себя сам, еще до того как поступил в Йель. Когда мне было шесть, отец рассказал мне, что «деньги на деревьях не растут», и настоял, чтобы я сам заплатил за свою бейсбольную перчатку. Я пошел в демополисский магазин Брасвелла и выбрал перчатку за четыре доллара. Я принес ее домой и каждую субботу возвращался заплатить Крузу Брасвеллу, владельцу магазина, пятнадцать центов, пока не выплатил всю сумму. Прошло много лет, и декан Колумбийской школы бизнеса, вспоминая о своих студенческих годах, сказал мне, что верный признак счастья во взрослой жизни – это оплачиваемая работа в студенчестве.
Так или иначе, в Йеле мне очень нравилось. Я специализировался в истории и был рулевым гребной восьмерки на младших курсах (потом я уже греблей не занимался). Я даже немного играл в театре и исполнил пару главных ролей. Режиссером одного спектакля был Джон Бэдэм, выпускник 1961 года. Только представьте себе, каким хитом стала бы его «Лихорадка субботнего вечера», если бы, подбирая актера на главную роль, он вспомнил обо мне! Но, как бы я ни любил театр, слишком далеко в актерстве я не заходил – по тем же причинам, что и в гребле. Я посвятил себя учебе. И вскоре это оправдалось. Хотя я был не так умен, как все остальные, выпустился я с отличием.
Как и многие выпускники, я, конечно, понятия не имел, что делать дальше. Меня приняли в Гарвардскую школу бизнеса, а также на юридические факультеты Гарварда и Йеля, но я с равным энтузиазмом подумывал и о том, чтобы подать документы в медицинский университет. На самом же деле мне больше всего хотелось путешествовать. В детстве я обожал «Посмертные записки Пиквикского клуба» Диккенса, и джентльмены из Пиквикского клуба с их авантюрными похождениями, должно быть, сыграли свою роль в развитии моей страсти к путешествиям. Я уже в двадцать один год был достаточно разумен, чтобы понять, что сам переезд – в моем случае из деревенской Алабамы в престижную коннектикутскую школу из Лиги плюща, расположенную в тысяче миль от дома, – сыграл значительную роль в моем образовании. Это открыло мне глаза и многому научило: «Поставится ли в вину презрение к Англии – тем, кто видел ее одну?», как писал Редьярд Киплинг в «Английском флаге»[7]. Я всегда чувствовал себя неуютно в обществе многих ребят из Йеля, потому что они-то путешествовали много. Я всегда хотел узнать и повидать как можно больше. За несколько лет до того я рассказал об этом желании своей девушке Дженет Корли. «Мне шестнадцать лет, – восклицал я, – а я еще нигде не побывал!» Искушенная Дженет могла только посочувствовать. «Мне тоже шестнадцать, а я уже побывала во многих местах, – отметила она. – Я была в Бирмингеме, в Мобиле, в Монтгомери, в Тускалузе…» С целью расширить горизонты я подал множество заявок на стипендии, чтобы обучаться за океаном. Когда в кампусе показались агенты по найму персонала, я уже получил предоставленную Йелем академическую стипендию на изучение философии, политологии и экономики в Бэллиол-колледже Оксфордского университета. Это была возможность отправиться за границу, а также получить еще два года на принятие решения о том, что я хочу делать дальше. (Кроме того, втайне я лелеял мечту выступить рулевым на легендарной регате Оксфорда и Кембриджа.) Я сгорал от нетерпения. Нужно было только найти работу на лето.
Dominick & Dominick, одна из старейших частных инвестиционных компаний США, активно набирала в Йеле сотрудников: белые туфли, голубая кровь – все там у них были такие йельские… Это была одна из компаний, которые назначили мне собеседование. В других фирмах я не очень преуспел, зато отлично сошелся с Джо Каччотти, специалистом по подбору персонала из Dominick & Dominick. Он вырос на улицах Бронкса, но при этом умудрился попасть в Гарвард; я тоже рос в глуши в Алабаме, но при этом попал в Йель. У нас явно было много общего, за одним исключением: компании требовались постоянные работники. Я сказал Джо: «Я не могу работать у вас постоянно, но с радостью устроился бы на лето». Компания Dominick & Dominick, основанная в 1870 году, один из первых членов Нью-Йоркской фондовой биржи, вообще-то не имела обыкновения каждую весну приходить на выручку йельским студентам, желающим как-нибудь перекантоваться лето. Но каким-то образом (скорее всего, благодаря поддержке Джо) для меня сделали исключение, вот так летом 1964 года я попал на работу на Уолл-стрит. И к тому времени, как я (в том же году) уезжал в Оксфорд, я уже понимал, чем хочу заниматься остаток жизни.
ПОКА НЕ ПОСТУПИЛ НА РАБОТУ, об Уолл-стрит я знал только то, что это место где-то в Нью-Йорке и что там случилось что-то плохое в 1929 году. В то время я не имел понятия о том, что между акциями и облигациями есть разница, и уж тем более о том, в чем эта разница состоит. Я ничего не знал о валютах или сырьевых товарах. Не уверен, что мне было известно, что стоимость меди на рынках колеблется. Тем летом я работал в исследовательском отделе Dominick & Dominick, отвечая на запросы брокеров: «Платит ли General Motors дивиденды, и если да, то какие?» Я преуспевал в поиске информации. Работал и за трейдерской стойкой, где «делали рынок» акций, которые не числились в листинге Нью-Йорской фондовой биржи: в то время, до создания NASDAQ, акции покупались и продавались прямо на прилавке. Я многое узнал о том, как на самом деле работают рынки и осуществляются транзакции. Однажды старший партнер компании спросил меня, где я учился. Я ответил, что в Йеле. «Это хорошо, нам тут не нужны сплошные краснопузые или тигры», – сказал он, имея в виду, соответственно, выпускников Гарварда и Принстона. Я спросил совета, стоит ли поступать в школу бизнеса. «Ничему полезному тебя там не научат. Если ты будешь тут продавать короткие позиции по акциям соевых бобов, ты больше узнаешь о рынках, чем за те два года, что впустую потратишь у них».
Это было очень интересное лето. Я увидел мир совершенно по-новому. Неожиданно оказалось, что изучение истории и современности, которым я занимался в Йеле, было не просто теоретическими упражнениями – оно имело практическую ценность. Моя страсть к познанию мира обрела смысл. Как студенту-историку мне было интересно узнавать о влиянии мировых событий на рынки. Но особенно удивительным оказалось, что сами мировые события очень предсказуемы – на основании данных с рынков. Я понял, что все в мире взаимосвязано, что революция в Чили скажется на цене меди, а затем на стоимости электричества и недвижимости, то есть на цене всего, – и притом по всему миру, даже, например, у домохозяев в Толедо. Я понял также: если предугадать, что в Чили грядет революция, можно сделать на этом состояние. То, что я узнал тем летом, и стало моим будущим: Уолл-стрит – место, где мне будут платить за мое стремление к исследованиям. И, если окажусь прав, платить будут очень много. На Уолл-стрит я буду получать достойную оплату, делая при этом то, что мне нравится. Это было мое первое (из двух) лето в Dominick & Dominick, и я сразу понял, что после Оксфорда не пойду на юридический факультет или в школу бизнеса. Как только смогу, я вернусь работать на Уолл-стрит.
Глава 2. Простак за границей
Степень бакалавра по философии, политике и экономике была учреждена в 1920-х годах в Бэллиол-колледже Оксфордского университета как более современная альтернатива степени по классическим языкам. На этих факультетах готовили тех, кто поступал на британскую гражданскую службу, чтобы управлять империей. Конечно, в то время британцы и не догадывались, что империя уже на последнем издыхании. Сейчас я уже достаточно знаю об университетском образовании, чтобы задуматься, не ускорила ли ее упадок подготовка множества столь блестящих и уверенных в себе выпускников-теоретиков.
В 1918 году Великобритания была самым богатым и могущественным государством. На карте мира мало было мест, не обозначенных флагом Британской короны. XIX век был веком расцвета международной торговли, в это время произошла интеграция мировых экономик: их становилось все больше – в основном к выгоде Британии, морской державы. Для развития экономики, общества и искусства это было прекрасное время. Но все империи подходят к закату. Кровь и деньги, вложенные в Бурскую войну, вызвали в стране такую же панику и долги, которые веком позже стали результатом действий тщеславных политиканов следующей империи – Соединенных Штатов Америки. Они выбрасывали на ветер жизни людей и ресурсы, тщетно тратя усилия на войны во Вьетнаме и Ираке, до предела истощая нацию в военном, геополитическом и экономическом отношении, не говоря уже о моральном. Первая мировая война, политическая реакция на страшный террористический акт, ускорила падение Британии. Члены королевских семей Великобритании и Германии еще в 1910 году проводили вместе отпуск как лучшие друзья (и родственники), а в 1914-м их дети убивали друг друга в окопах Франции. Великобритания вступила в Первую мировую войну не в лучшем положении, а к ее окончанию оно еще и ухудшилось под бременем огромного внешнего долга. В 1939 году она блокировала могучий фунт стерлингов, и на сорок лет он стал регулируемой валютой. Страна больше не считалась конкурентоспособной.
После Второй мировой войны началось постепенное сокращение военного присутствия страны в Европе. С 1960-х годов Великобритания постепенно перестала защищать свои интересы «к востоку от Суэца», да и вообще поддерживать существование империи. Одним из таких интересов был Сингапур. Имя города – «город льва» (это дословный перевод санскритских слов singh (лев) и pura (город)) – восходит к легенде об основании города, зафиксированной в малайских хрониках. Высадившись на берег для исследования острова, Санг Нила Утама, князь Палембанга, согласно легенде, увидел животное, которое, как ему сообщили, было львом. Решив, что это хороший знак, он дал его имя королевству, которое основал здесь в начале XIV века. (Кстати, если князь кого-то и видел, то, скорее всего, малайского тигра, потому что львы, даже азиатские, никогда не водились восточнее Индостана. Тигры же встречались в дикой природе близ Сингапура еще в 1930-х годах.) Британцы взяли «город льва» под свой контроль в 1824 году. В 1969 году, накануне вывода британских колониальных властей с острова, чиновники, распивая прощальные коктейли в отеле «Раффлз», бормотали: «Это конец Сингапура». Все соглашались, что Сингапуру и впрямь конец – заболоченное, отчаянно нищее поселение из полумиллиона человек, не имевших никакой надежды на улучшение. Вернувшись домой в последние дни империи, эти служащие могли лишь издалека смотреть с открытым от изумления ртом за тем, как разворачивалась история, возможно, самого крупного успеха за последние сорок лет. Сейчас Сингапур – одна из богатейших стран мира, а по доходу на душу населения, возможно, самая богатая, если судить по международным валютным резервам.
Конец же наступил как раз Британии. В 1976 году, не сумев продать государственные ценные бумаги, эта бывшая империя вынуждена была униженно просить Международный валютный фонд о субсидии. Еще в 1918 году над этой великой державой никогда не заходило солнце, но за одно поколение она низверглась в экономический хаос, а за три стала банкротом. Когда Британия оправилась, набирали вес Соединенные Штаты, за полвека ставшие доминирующей мировой силой с точки зрения экономики, военной мощи и геополитики. Маргарет Тэтчер, избранная в 1979 году, сумела остановить крушение Великобритании, и ей страна обязана многими позитивными изменениями. Но именно в 1979 году началась добыча нефти в Северном море (найдите мне гигантское нефтяное месторождение, и я тоже обеспечу вам хорошую жизнь). Помимо ужесточения фискальной политики, Маргарет Тэтчер прекратила регулирование обменных курсов, которое действовало в Британии с 1939 года. Когда в 1964 году я приехал в Оксфорд, фунт стерлингов не был свободно конвертируемой валютой. Нельзя было купить или продать фунт без соблюдения строгих правил и ограничений. Нельзя было вывозить из страны значительные суммы. Фунт постоянно находился в кризисе. Каждую неделю на занятиях по экономике разговор постепенно сползал на новые проблемы с фунтом. Курс был установлен на отметке 2,80 доллара, но был явно завышен. Он вовсе не отражал состояния – довольно плачевного – британской экономики. Государство, находясь на грани банкротства, становилось все менее конкурентоспособным. Никто не хотел инвестировать в Великобританию, да и она сама мало куда уже могла инвестировать. У меня как у студента Оксфорда был банковский счет иностранного гражданина, где отмечалось, что вносимые мной деньги – иностранные, в моем случае доллары, поэтому я, к счастью, мог ими свободно распоряжаться. Банк отмечал, сколько иностранной валюты я ввез. Мне не разрешили бы покинуть страну, имей я на руках большую сумму валюты. Счет строго и жестко контролировался. Денег у меня было не так уж много, но я старался не брать до выходных больше определенной суммы, потому что обычно именно на выходных правительство девальвировало валюту. Это было очевидно даже наивному двадцатидвухлетнему юнцу. Два года у меня в кармане никогда не водилось больше двух шиллингов шести пенсов – британской полукроны. Ситуация становилась все хуже и хуже (торговый баланс ухудшался, национальный долг рос), и, оказалось, я был прав. Однако правительство объявило девальвацию только через год после того, как я окончил университет.
Я был прав, но ошибся во временны́х расчетах: эта особенность, которую я воспринимал со смешанными чувствами – все верно, но слишком рано, – неоднократно сказывалась во время моей карьеры инвестора и составляла одну из ее наиболее примечательных черт. Фунт упал до 2,40 доллара, но курс не удержался. После того как обменные курсы в 1970-х отпустили, он оказался на отметке 1,06 доллара. Если бы курс валюты в это время можно было бы опускать постепенно, британская промышленность сумела бы адаптироваться, подготовиться к возможным изменениям и стать более конкурентоспособной. Вместо этого последовал обвал фунта. При Тэтчер Лондон вновь стал международным финансовым центром, и Великобритания пережила 20–25 лет расцвета. Но сегодня ресурсы Северного моря истощаются. Соединенное Королевство внось становится импортером нефти. И поскольку финансы сейчас уже не считаются драйвером благосостояния (в ближайшие 20–30 лет много денег на финансах не сделаешь), истощается и Лондон. Страна страдает от долгов и снова пребывает в упадке.
В 2010 году я вместе с семьей снова посетил Оксфорд. Меня пригласили прочитать одну из лекций Оливера Смитиса в Бэллиол-колледже – серии лекций, учрежденной американским генетиком британского происхождения, получившим образование в Бэллиоле, Нобелевским лауреатом 2007 года, и названной в его честь. Мне предложили поделиться взглядами на будущее с нынешними студентами. Но если бы вы спросили о цели визита моих дочерей, девочки ответили бы: «Отдать им лодку». Расскажу все по порядку.
Для Оксфорда есть только один значимый вид спорта – гребля. И нет более важного спортивного события, чем Регата. Первая регата между Оксфордом и Кембриджем была проведена в 1829 году. Каждую весну на Темзе соревнуются восьмерки – в последнюю субботу марта или в первую субботу апреля. В Йеле я три года был рулевым, много читал и слышал о регате и хорошо понимал ее значимость, когда приехал в Оксфорд. Участвуя в ней, ты становишься в стране кем-то вроде национального героя. Козырни участием – и мало найдется в Англии пабов, где тебе не поставили бы пинту пива или (ведь это все-таки Англия) несколько пинт. (В 2010 году около 250 тысяч зрителей выстроились вдоль трассы длиной более семи километров. Регата собрала у экранов более шести миллионов человек только в Великобритании. Она транслировалась BBC более чем в 150 странах.) Сотни студентов, представляющих различные команды Оксфордских колледжей, включая множество рулевых, каждую весну соперничают за девять мест в так называемой «синей лодке». Синей она называется потому, что атлеты Оксфорда и Кембриджа, выступающие на самом высоком уровне, получают спортивную Синюю награду. Естественно, что этой награды по определению заслуживают и все участники обеих команд Регаты, которых и называют синими (темно-синие – оксфордцы, светло-синие – кембриджцы). Когда меня избрали рулевым Синей лодки на втором курсе обучения в Оксфорде, я стал всего лишь вторым американским рулевым за 137 лет проведения Регаты. Кстати говоря, первый американец тоже учился и в Йеле, и в Бэллиоле. А в тот год, когда он был рулевым (кажется, это был 1951-й), лодка Оксфорда пошла ко дну. Когда объявили, что Оксфорд выбрал этого Роджерса, выпускника Йеля, который учится в Бэллиол-колледже, все подняли шум: «О господи, еще один американец сейчас потопит Оксфорд!» Я почти потерял место в составе.
После того как тебя выбрали, ты должен сам купить себе синий блейзер, специальные синие шарфы и свитеры, а также белые брюки. Носить все это следует с черными туфлями. У меня была только одна пара выходной обуви – темно-коричневые, которые я считал компромиссом между черным и коричневым цветом. По паре каждого цвета я себе позволить не мог, так что решил, что темно-коричневые, из дубленой кожи, сойдут за оба варианта. Помню, как Дункан Клегг, президент Оксфордского университетского гребного клуба, подошел ко мне и сказал:
– Тебе надо избавиться от этих коричневых туфель.
– Но они не просто коричневые, а темно-коричневые, из дубленой кожи, – ответил я. (И кстати, для меня довольно дорогие.)
– Нет, – сказал Дункан, – не пойдет.
Я возразил:
– У меня нет денег! Все эти вещи стоили мне целое состояние, и мне просто не хватило на пару туфель. Очень обидно, если из-за этого я потеряю место в лодке, но я ничего не могу поделать.
В итоге мне разрешили оставить коричневые туфли.
Тогда, в 1966-м, мы опередили Кембридж в Регате на три с половиной корпуса. В 1965 году, за год до этого, впервые в истории гонки (положив начало традиции, которая соблюдается и по сей день) резервные составы университетов сошлись в предварительном старте. Я управлял оксфордской лодкой «Айсис». (Лодка резервного состава называется в честь рукава Темзы, реки Айсис, протекающей через город.) В тот год, мой первый в Оксфорде, я соревновался за место в Синей лодке. Но из-за одного «недоразумения», как сказали бы британцы, я вообще чуть не бросил греблю. Поскольку любой спорт в Оксфорде непрофессиональный (от нас даже требовали покупать собственную форму), тренеров по гребле набирали из числа желающих, и в тот год главным тренером, формировавшим команду на Регату, стал австралиец Сэм Маккензи, экс-чемпион мира по гребле. Довольно темная личность, он был всегда нацелен на любовные похождения, по профессии же был определителем пола цыплят. За эти умения его высоко ценили в области птицеводства. Набирая состав на гонку против Кембриджа, Маккензи и президент яхт-клуба Майлс Морланд в том году приняли следующее решение. Проблему, с которой я столкнулся, описывает Кристофер Додд в своей книге 1983 года «Регата Оксфорд – Кембридж» (Oxford and Cambridge Boat Race): «Джим Роджерс-младший спокойно учился в Бэллиол-колледже и был рулевым “Айсис”, но в январе получил [от отца] письмо, шокировавшее его. Он думал над ним несколько дней, чувствуя себя простаком за границей, а потом решил, что лучшее в этой ситуации – сойти с дистанции. Он не хотел участвовать в игре, в которой к тому же невозможно было понять, кто играет с хорошими картами, а кто нет. Он пошел к своему тренеру Дэвиду Харди и объяснил, что собирается отказаться от места в команде “Айсис” и бросает греблю. Харди, почуяв неладное, провел расследование. Он вызвал Роджерса и попытался выжать из него, почему же тот отказался. Харди озадачил такой поворот, ведь этот парень был хорошим рулевым. И тогда Роджерс показал ему письмо…
Оно было отправлено Джиму Роджерсу-старшему в Алабаму, который вряд ли до конца понимал, где находится Оксфорд и что такое Регата, зато общий посыл намеков Маккензи понял хорошо. В письме было два-три абзаца об Оксфорде, о Регате, об успехах Роджерса-младшего в гребле. А в конце приписка о том, что с помощью четырехзначной суммы, которая должна была оказаться на счету Маккензи, Роджерсу-сыну можно гарантировать место в Синей лодке. В самом же конце Роджерс-старший приписал, обращаясь к сыну: “Этот парень сумасшедший или рехнулся я?”»
Я к тому времени находился в Оксфорде всего несколько месяцев. Другие же члены команды знали друг друга много лет. Я не понимал, что происходит, но сознавал, что в любом случае не хочу иметь с этим ничего общего, так что единственным решением, как мне казалось, был мой уход, то есть я собирался выбрать путь наименьшего сопротивления. Но Харди отговорил меня. Он отнес письмо куратору и секретарю яхт-клуба, знатоку права Веру Дэвиджу, казначею Кебл-колледжа, который сам был хорошим гребцом. За неизменным графинчиком портвейна он сказал мне: «Сэм никогда не казался мне подходящим человеком», – и Маккензи был уволен.
Восемь гребцов «Айсис» и я победили Кембридж, и мы решили остаться вместе, чтобы выступить летом на Хенлейской королевской регате. Эта регата – крупное общественное событие в Великобритании, она длится пять дней в июле и называется королевской, поскольку ее патроном является член королевской семьи (в то время им был принц Филипп). На состязания приезжают посмотреть со всего мира. Если твоя университетская команда выступает хорошо, участие в Хенлейской регате становится наградой. Я слышал о ней еще в Йеле и знал о гонке все. Я наизусть знал всю статистику, но мне никогда даже в голову не приходило, что однажды я там выступлю. Наиболее престижным состязанием регаты считается Кубок вызова для восьмерок – вручается с первого соревнования, прошедшего в 1839 году. Мы с гребцами решили выступать в Кубке Темзы, который в 1965 году, как и сейчас, считался вторым по престижности. Я был рад даже тому, что мы состоим в числе участников регаты, а от победы и вовсе пришел в восторг: на пути к золотой медали мы установили рекорд Кубка Темзы, и так я впервые попал в Книгу рекордов Гиннесса!
Сейчас яхт-клуб Бэллиол-колледжа выставляет и мужские, и женские команды, и их лодки для первого состава восьмерок называются «Биленд Роджерс» и «Хэппи Роджерс» соответственно. Я подарил коллежду «Хэппи Роджерс», которую назвал в честь старшей дочери, в 2007 году. «Биленд Роджерс», названную в честь второй дочери, я вскоре пожертвовал мужской команде. Мужская лодка в 2009 году как раз успела выступить на Неделе восьмерок в Оксфорде, которую также называют Летними восьмерками, – кульминации гребного сезона. После Регаты это самое важное университетское соревнование по гребле, а также большое общественное событие: четыре дня гонок в семи мужских классах и шести женских, в которых участие принимает 158 лодок. Некоторые колледжи выставляют сразу по пять мужских и женских команд. В 2008 году первая мужская восьмерка Бэллиола одержала победу впервые за пятьдесят два года. В 2010 году, выступая на «Хэппи Роджерс», женская первая восьмерка колледжа заняла первое место вообще впервые за тридцатилетнюю историю гонки. (В 2011 году они повторили свой успех.) В 2009 году мужская команда тоже должна была выиграть, но перевернулась. Так или иначе, обе мои дочери могут похвастаться тем, что названные в их честь лодки выигрывали регату.
Обед победителей в честь победы женской восьмерки в 2010 году совпал с лекцией Смитиса, которую я читал в том году, и мы с моей женой Пейдж прибыли на церемонию с детьми. Хэппи было тогда семь лет, а Бэби Би – два с половиной года. Обе девчушки, облаченные в свои лучшие платья, получили возможность официально «окрестить» лодки шампанским. Я наградил каждую участницу женской команды золотым совереном 2010 года выпуска, а каждого участника мужской восьмерки – такой же монетой чеканки 2008 года, отметив таким образом год победы каждой лодки. Монеты вручала Хэппи. После этого она объявила, что дарит женской команде вторую лодку, которая будет называться «Хэппи Роджерс II».
НЕУДИВИТЕЛЬНО, что мои замечания привели в недоумение студентов Бэллиол-колледжа. Их смятение понятно: они не хуже меня знали, насколько все изменилось с тех пор, как я учился в Оксфорде. Но они не понимали, что как раз то, что изменилось, например усиление роли финансов, сегодня меняется в обратную сторону.
На втором курсе Оксфорда мой профессор по экономике Уилфред Беккерман сказал: «У нас нет никого похожего на тебя. Мы не знаем, что с тобой делать. Большинству здесь совершенно не интересны фондовые биржи. На наш взгляд, лондонский Сити не имеет никакого значения. Он не оказывает влияния ни на мировую экономику, ни даже на экономику Великобритании. Никому это не интересно».
В 1960-е большинство профессоров в Бэллиол-колледже были социалистами. Свободный рынок ничего не значил для академических исследователей, консультировавших правительство. Когда в 1964 году я приехал в Оксфорд, лондонский Сити, финансовый центр страны, попросту игнорировали. Лучшие и умнейшие студенты Бэллиола хотели делать карьеру в сфере образования и на государственной службе. Считалось, что работа в Сити – для дурачков.
Мой преподаватель экономики был прав. Сити, как и Уолл-стрит, превратился в болото.
Когда в 2010 году я вернулся сюда читать лекции, ситуация значительно изменилась. Лондон снова стал мировым финансовым центром – действительно ведущим финансовым центром мира. И студенты Бэллиола, пришедшие ко мне на лекцию, принадлежали к поколению учащихся, собиравшихся строить карьеру в сфере банковских инвестиций. Более того, некоторые из них управляли собственными хедж-фондами прямо из своих комнат в общежитии.
Они признавались, что хотят заниматься тем же, чем и я, и спрашивали, зачем им вообще учиться. «Изучайте философию, – отвечал я. – Изучайте историю». «Нет, нет, нет, – говорили они, – мы хотим работать в Сити. Мы хотим быть богатыми». «Раз так, – отвечал я, – лучше вам держаться от Сити подальше: он вскоре снова станет болотом. Песенка финансов спета. Изучайте лучше хоть сельское хозяйство». Я посоветовал тем, кто хочет разбогатеть, становиться фермерами.
Сегодня одни только Соединенные Штаты выпускают более 200 тысяч магистров делового администрирования в год по сравнению с пятью тысячами в 1958-м. В остальном мире ежегодно появляются еще десятки тысяч (в 1958 году за пределами США не было ни
Эти выпускники бизнес-школ хорошо бы сделали, если бы занялись переподготовкой в области сельского хозяйства и добывающей промышленности. Сейчас эти отрасли изучаются меньше, чем связи с общественностью, а будущих горных инженеров меньше, чем тех, кто изучает физическое воспитание или спортивный менеджмент. Но в будущем фермерство станет гораздо более доходной отраслью экономики, чем финансы. Скоро брокеры будут крутить баранку такси, а умнейшие из них пересядут на трактора, чтобы работать на фермеров, которые, в свою очередь, станут гонять на «ламборгини».
(Кстати, компания Lamborghini, которая выпускает сейчас спортивные машины, начинала как предприятие по выпуску тракторов. Ферруччо Ламборгини основал Lamborghini Trattori в 1948 году. Свои первые тракторы он собрал из излишков автомобильных двигателей и запчастей от военной техники, а вскоре стал одним из крупнейших производителей сельскохозяйственного оборудования в Италии. В 1963 году он основал компанию Automobili Lamborghini. Я слышал, что сделал он это потому, что как-то предложил Энцо Феррари продать ему машину, но синьор Феррари заявил, что не желает видеть за рулем своей машины тракториста. Нужда – мать изобретательности, так что Ферруччо стал делать собственные авто.)
Сейчас сырьевой рынок демонстрирует устойчивый рост. За время последнего бычьего тренда на рынке сырья в 1970-е годы, когда цены на продукты питания резко подскочили, возникли крупные запасы товаров. В 1980-е годы мировые запасы продовольствия составляли примерно 35 % от потребления – возможно, самый большой процент в истории. В итоге, разумеется, цены резко упали. Например, цена сахара понизилась с 66 центов за фунт в 1974 году до двух центов в 1987-м. Фермеры повсюду несли убытки, поэтому в США музыканты, например Уилли Нельсон, организовывали благотворительные концерты в помощь фермерам. Сельское хозяйство стало нерентабельным сектором экономики, и каждый будущий американский фермер, вместо того чтобы трудиться на земле, как его отец и дед, получил степень по бизнесу и пошел работать на Уолл-стрит. Там были деньги, и там было дело.
Но времена изменились. Сейчас средний возраст американских фермеров – 59 лет. Через десять лет этим людям будет шестьдесят девять, если они еще будут живы. В Японии средний возраст сейчас даже выше – 67 лет. Фермы приходят в упадок. Если вы поездите по стране, то повсюду будут попадаться широкие опустевшие поля. Японские фермеры уже состарились, а их дети играют на бирже в Токио или Осаке. В Японии положение уже настолько отчаянное, что правительство этой страны, одной из самых шовинистических в мире, разрешило в порядке эксперимента въезд в страну китайским фермерам, которые должны обрабатывать эти поля. Еще хуже обстоят дела в Индии. Поскольку заниматься сельским хозяйством все труднее и труднее, сотни тысяч индийских фермеров за последние пятнадцать лет покончили жизнь самоубийством. В среднем в Индии каждые полчаса совершает самоубийство один крестьянин, согласно данным журнала Forbes за май 2011 года.
Цены никак не достигнут того предела, когда выращивание сельскохозяйственных продуктов станет прибыльным, а тем временем крестьян всего мира, которые сейчас стареют и умирают, просто некем будет заменить. Цены должны вырасти – и они вырастут. В последние годы мир потребляет больше еды, чем производит. Запасы, которые были так велики в 1980-е, сегодня находятся на исторически низком уровне – около 14 % от потребления. Нас ожидает серьезный дефицит. Цены на продукты питания уже на низком старте, и винить в этом некого. Если они существенно не вырастут, то нас ожидает беспрецедентная ситуация: еду уже нельзя будет достать ни по какой цене.
Начало бычьего рынка в сырьевой сфере приходится на 1999 год. В момент, когда я пишу эти строки, он длится уже четырнадцать лет. Как и все бычьи рынки, закончится он пузырем. Когда люди на коктейльных вечеринках станут рассказывать, что нажили свое состояние на соевых бобах, нужно будет готовиться к схлопыванию. Но несколько лет бычий рынок еще протянет. Цены на продукты, сырье и природные ресурсы, разумеется, будут держаться на приличном уровне, если мировая экономика выправится (рост инициирует спрос), – и будут держаться, если экономика не выправится, потому что правительство, как обычно бывает, – хотя вообще-то этого делать не стоило бы, – напечатает больше денег; а это всегда приводит к укреплению цен на реальные товары – серебро, рис, энергию и другие элементы реального сектора, которыми инвесторы пытаются защититься от снижения валютного курса.
Но это уже другая история, и я расскажу ее позже.
Тем, кто пришел на мою лекцию в Бэллиоле в 2010 году и кто все еще хотел работать в финансовом секторе, я объяснил, почему изучение философии и истории, на мой взгляд, необходимо инвестору. Я сказал им: «Вы должны лучше узнать себя, если хотите чего-то добиться в жизни; нужно научиться мыслить глубоко, чтобы понимать, в чем истина». Изучение философии помогло мне развить эти навыки, научило независимому мышлению, заставило наперекор устоявшимся шаблонам рассматривать проблемы в разных точек зрения, проверять каждую идею и «факт». Я научился искать недостающие фрагменты головоломки. Сейчас для многих привычно шаблонное мышление, потому что гораздо проще и безопаснее цитировать чужую мудрость, мнение большинства, ограниченное в полете мысли рамками государства, культуры или религии. Думать не так, как другие, сложно. Философия заставляет вас думать – и тем самым учит сомневаться.
История учит нас по крайней мере одному: то, что кажется сегодня бесспорным, завтра откроется в другом свете. Даже самые стабильные и предсказуемые общества подвержены крупным потрясениям. Австро-Венгерская империя, бриллиант в короне Центральной Европы, в 1914 году представляла собой крупный международный центр благосостояния. На Венской фондовой бирже в то время было около четырех тысяч участников. Через четыре года государство Австро-Венгрия исчезло с карты мира. Возьмите любой год и прибавьте лет десять-пятнадцать, например: в 1925 году повсюду распространились мир, процветание и стабильность. Как все это выглядело в 1935-м? А в 1940-м? Возьмите первый год каждого десятилетия за последние пятьдесят лет – 1960-й, 1970-й и далее, к миллениуму. Общепризнанная мудрость, существовавшая в начале каждого десятилетия, опровергалась через десять-пятнадцать лет.
БУДУЧИ СТУДЕНТОМ ОКСФОРДА, я путешествовал не так много, как мне хотелось бы (не было средств), но именно тогда я начал утолять жажду к путешествиям. Учебный год в Англии прерывается двумя шестинедельными каникулами – на Рождество и на Пасху. Поскольку все из-за того же недостатка денег я не мог в свое первое Рождество полететь домой, то объединился с двумя американцами, у которых была машина, и мы поехали в Марокко. Расстались мы в Мадриде: мои попутчики отправились на юг, а я автостопом двинулся в Лиссабон, а потом в Гибралтар, где должен был встретиться с ними по дороге обратно в Оксфорд. Когда их паром бросил якорь в Гибралтаре, оказалось, что в машине с ними едут три молодые американки.
Одна из них, милая еврейская девушка из Филадельфии по имени Лоис, училась в Пенсильванском университете. Ее родственник, врач, служил в американском посольстве в Копенгагене, поэтому Лоис вместе с его семьей путешествовала по Европе. Направлялась девушка в Данию. Через триста километров пути на север машина сломалась, и я, хотя это было довольно сложно, убедил Лоис ехать со мной автостопом в Париж, где она села бы на поезд до Копенгагена, а я направился бы дальше в Оксфорд. Три или четыре ночи мы провели вместе на дороге (попутчица моя спала в двух парах лыжных штанов) и в Париже, перед расставанием, пообедали по дороге на вокзал.
– Ты не можешь сейчас уехать, – сказал я. – Ты еще не все доела.
– Мне двадцать два года, – ответила Лоис. – Я не обязана доедать все, что лежит на тарелке.
– Когда ты была маленькой, разве родители не говорили тебе, чтобы ты думала о бедных голодающих детях Китая?
– Они говорили, – уточнила она, – чтобы я думала о бедных голодающих детях в Алабаме.
Когда наступило мое второе Рождество в Оксфорде, Лоис сняла там квартиру. Летом мы автостопом поехали в Югославию, после чего присоединились к трехнедельному студенческому туру по пяти другим коммунистическим странам: ГДР, Польша, Чехословакия, Украина и Россия[8]. Благодаря этой поездке я впервые познакомился с жизнью за железным занавесом и узнал, как работает черный рынок.
Советский рубль не был свободно конвертируемой валютой. Его нельзя было продавать и покупать на рынке, ввозить в Советский Союз и вывозить из него. Но в офисе American Express в Лондоне были рубли, и их можно было купить с большой скидкой, как и на черном рынке в России, получив примерно впятеро больше официального курса. Мы купили в Лондоне кучу рублей, которые Лоис спрятала в своем нижнем белье, и ввезли контрабандой в Советский Союз. Товары и услуги в этой стране, хотя их было и ограниченное количество, по западным стандартам были дешевы, а для нас оказались еще дешевле. Прошли многие годы, а я, путешествуя по миру, сразу после пересечения границы чуть ли не первым делом ищу черный рынок.
Поделиться книгой: