Маршал Рокоссовский

К своему огорчению, в то предвоенное лето Рокоссовский увидел много такого, что отрицательно сказывалось на боеготовности войск и могло вредно отразиться на их боеспособности в близкой войне.

В мае 1941 года он участвовал в полевой поездке в приграничную полосу, где имел возможность ознакомиться с положением дел по созданию нового укрепленного района. Оно вызывало тревогу. Старые УРы (укрепленные районы) были разрушены и заброшены.

Потом, много позже, работая над книгой, он вспомнил о той поездке и упомянул в рукописи. К сожалению, строгая цензура не пропустила «вольнодумства» в печать. А тогда он писал:

«Невольно возникал вопрос, на что мы рассчитываем, чем объяснить такую беспечность, проявляемую со стороны Генерального штаба и командования КОВО. Нам, командирам корпусов, было видно, что положение, в котором находились войска округа, не соответствует складывающейся общей военной обстановке.

Надежда на то, что полевая поездка явится началом мероприятий по приведению войск в состояние боевой готовности, а их расположения — в соответствие с боевой обстановкой вероятного нападения немцев, не оправдалась.

Разбор полевой поездки, произведенный командующим округом, был весьма бледным, не дающим возможности определить, что преследовалось этим мероприятием. У меня лично да и у многих генералов сложилось весьма невыгодное впечатление о командующем округом генерале М. П. Кирпоносе. Не по плечу ему была ответственная должность»[1].

Рокоссовский утвердился в своей правоте, когда перед убытием по вызову Ставки в Москву оказался 14 июля на КП фронта в кабинете командующего генерала Кирпоноса.

«Меня крайне удивила его резко бросающаяся в глаза растерянность. Заметив, видимо, мое удивление, он пытался напустить на себя спокойствие, но это ему не удалось. Мою сжатую информацию об обстановке на участке 5-й армии и корпуса он то рассеянно слушал, то часто прерывал, подбегая к окну с возгласами: «Что же делает ПВО?.. Самолеты летают, а никто их не сбивает… Безобразие!» Тут же приказывал дать распоряжение об усилении активности ПВО и вызове к нему ее начальника. Да, это была растерянность, поскольку в сложившейся на то время обстановке другому командующему фронтом, на мой взгляд, было бы не до ПВО.

Правда, он пытался решать и более важные вопросы. Так, несколько раз по телефону отдавал распоряжения штаба о передаче приказаний кому-то о решительных контрударах. Но все это звучало неуверенно, суетливо, необстоятельно. Приказывая бросать в бой то одну, то две дивизии, командующий даже не интересовался, смогут ли названные соединения контратаковать, не объяснял конкретной цели их использования. Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет ее знать».

Никто из авторов военных мемуаров не говорил с такой прямотой о полководческой неподготовленности генерала Кирпоноса, командовавшего наиболее мощным, Особым военным округом. Войска этого округа должны были принять и отразить первый, самый сильный неприятельский удар. Задача архиважная и наитруднейшая, роль командующего — чрезвычайная. Вряд ли мог с ней справиться новоиспеченный командующий, вчерашний командир дивизии.

О военных достоинствах генерала Кирпоноса можно судить по его анкетным данным. В гражданскую войну он — командир батальона, начальник штаба, помощник командира и командир полка. С 1922 года — начальник и комиссар школы старшин. После окончания академии был начальником штаба стрелковой дивизии, а затем начальником Казанского военного училища. Участвовал в трехмесячной советско-финляндской войне, командовал 70-й стрелковой дивизией. Там, в марте 1940 года, ему присвоили звание Героя Советского Союза, в апреле он — уже командир корпуса, а в июне, то есть через неполных два месяца, принял командование Ленинградским военным округом. Через полгода, в феврале 1941 года, Кирпонос — командующий Киевским Особым военным округом. Еще через четыре месяца он возглавил решающий Юго-Западный фронт.

Такое молниеносное продвижение по служебной лестнице определялось отнюдь не военным его дарованием, а отсутствием кандидатов на высокие армейские должности. Большая часть достойных военачальников в 1937–1938 годах была уничтожена или находилась в заключении.

Весной 1939 года состоялось всеармейское совещание, на которое были приглашены руководители военных округов. Начальник управления боевой подготовки генерал Курдюмов докладывал: «Последняя проверка, проведенная инспектором пехоты, показала, что из 225 командиров полков только 25 человек оказались закончившими военное училище, остальные 200 человек — это люди, окончившие курсы младших лейтенантов и пришедшие из запаса».

На нехватку офицерских кадров сетовал командующий Закавказским военным округом командарм Н. В. Куйбышев — брат известного политического деятеля.

— Куда же девались командиры? — спросили его.

— Переведены в ведомство Наркомвнудел без занятия определенных должностей, — с горьким сарказмом ответил командующий и продолжил: — Как может быть хорошим командир Грузинской дивизии Дзабахидзе, который до этого в течение двух лет командовал только ротой и больше никакого командного стажа не имеет?

Сидевший в президиуме Буденный подал реплику:

— За год можно подучить.

— Семен Михайлович считает, что если ротой умеет хорошо командовать, то и армией сможет, — дополнил председательствующий Ворошилов.

Вот так! Ротный командир, по утверждению наркома Обороны страны, через год может стать командармом. И потому в силу необходимости «пекли» скороспелых командиров полков и дивизий. И командармов тоже. Поистине, не до жиру, быть бы живу.

Читаю изъятые из рукописи слова Рокоссовского, относящиеся к Кирпоносу:

«В эти минуты я окончательно пришел к выводу, что не по плечу этому человеку столь объемные, сложные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным».

Опережая совсем близкие события войны, напомним о гибели генерала Кирпоноса, происшедшей 20 сентября 1941 года вблизи местечка Лохвицы. Тогда командующий выводил из окружения штаб Юго-Западного фронта. Обнаружив его, гитлеровцы взяли штаб в плотное кольцо, открыли бешеный огонь. Мина разорвалась рядом с генералом. Почти все руководство фронта нелепо погибло в тот трагический день.

Все это будет позже. Конец же 1940 года ознаменовался для генерала Рокоссовского вступлением в должность командира 9-го механизированного корпуса, который ему надлежало сформировать.

«Формирование проводилось поспешно, — писал он. — Боевая техника, предназначенная на вооружение, поступала медленно, в недостаточном количестве и преимущественно устаревших образцов… Несколько смущало нас и непонятным было спокойствие, царившее в наших руководящих кругах. Да и со страниц прессы веяло успокоенностью. Ничто не напоминало о надвигавшейся угрозе.

Несмотря на это, на душе было неспокойно. Сознание того, что темпы формирования корпуса не соответствуют обстановке, что события могут развернуться значительно раньше, чем мы предполагаем, сильно угнетало…

Откровенно говоря, мы, офицеры, не верили тому, что заключенный между Советским Союзом и Германией договор не будет ею нарушен. Все мы в свое время читали книгу Гитлера «Майн Кампф», и даже содержащихся в ней откровений фюрера было достаточно, чтобы утвердиться во мнении: фашистская Германия не оставит в покое Советский Союз; разделавшись с противником на западе, она нападет и на нас. Молниеносное поражение Франции, преданной собственной буржуазией, и вторжение германских войск на Балканы окончательно убедили, что роковой момент приближается, нужно быть готовым к войне…»

«А в это время в приграничном районе КОВО происходили невероятные вещи, — продолжал свои записи Рокоссовский. — Через границу проходили граждане туда и обратно… свободно разъезжали на автомашинах переодетые в штатскую одежду немецкие офицеры… Нередки были случаи пролетов немецких самолетов. Стрелять по ним было категорически запрещено… Я не мог разобраться, каков план действий наших войск в данной обстановке на случай нападения немцев?

Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального значения в прифронтовой полосе, это походило на подготовку прыжка вперед, а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, этому не соответствовали.

Даже тогда, когда немцы приступили к сосредоточению своих войск вблизи нашей границы, перебрасывая их с запада, о чем не могли не знать Генеральный штаб и командование КОВО, никаких изменений у нас не произошло. Атмосфера непонятной успокоенности продолжала господствовать в войсках округа».

Немалый вклад в творящуюся неразбериху в приграничье внес армейский комиссар Мехлис. Являясь заместителем наркома Обороны, начальником Главного политического управления Красной Армии, он пользовался весомым влиянием в решении военных проблем. В ту пору было немало подобных Мех лису эмиссаров. Некомпетентные, самоуверенные, властные и бездарные, они подавляли, подминали под себя и подменяли командующих, стремились навязать им свои решения, не неся при этом никакой ответственности.

Незадолго до того Мехлис побывал в приграничных округах. Узнав, что склады вооружений, боеприпасов, продовольствия, лечебные пункты развернуты в отдалении от границы, он потребовал переместить их вперед, в непосредственную близость к границе.

— Когда наши войска перейдут в наступление, а они должны это сделать, тыл отстанет, войска лишатся необходимого, — доказывал он маршалу Тимошенко.

И тот, недавно ставший наркомом, не смог возразить самоуверенному начальнику ГлавПУРа. В первые же дни войны тыловое хозяйство с огромными запасами оказалось в руках немцев. Наши войска остались без продовольствия, боеприпасов, вооружения.

МАРШАЛЬСКИЙ ПРЕЗЕНТ

В ночь на 22 июня 1941 года командиру 9-го механизированного корпуса генералу Рокоссовскому поступил приказ о немедленном выдвижении его дивизий к государственной границе. «Маршрут: Ровно — Луцк. Задача — отбросить вторгшиеся войска противника», — указывалось в боевом документе.

— Карту! — потребовал комкор.

Полагаясь на компетентность штаба и доверяя ему, генерал Рокоссовский, вместе с тем, сам проводил расчеты на предстоящий бой. Скрупулезно вымерял, подсчитывал, уточнял. Привычно ловко он работал измерителем, и каждый отмеренный им на карте отрезок становился для него зримым, осязаемым, а карандашные пометки исчерпывающе дополняли представление о возможных на пути событиях.

Теперь этот самый измеритель, которым пользовался в бою знаменитый военачальник, лежит передо мной на столе. Это дорогой для меня маршальский презент, о котором и пойдет сейчас рассказ.

Долгое время в закутке антресолей моей квартиры лежал стародавний фанерный чемодан. Признаться, о нем я уже и забыл. Но однажды, совсем случайно, он попался мне на глаза. Раскрыл его — и обомлел. В нем лежали моя полевая офицерская планшетка, бинокль с желтыми стеклышками-фильтрами на окуляре, кожаная кобура, алюминиевая фляга — предметы давно ушедшей фронтовой поры. В кобуре хранился пистолет ТТ, в планшетке — карта, командирская книжка и цветные карандаши, а в бинокль приходилось высматривать неприятельские позиции.

С волнением я выложил все эти предметы из чемодана, смахнул с них пыль, долго разглядывал, а потом, прибив к книжному шкафу гвоздик, повесил планшетку и бинокль над своим рабочим столом.

Однажды их увидел мой давний приятель Виктор Константинович.

— Твои? Фронтовые? Это ж надо — сохранить с тех времен! — Раскрыв планшетку с притороченным к ней компасом, он поглядел на пустоту за потертым и потрескавшимся целлулоидом. — А где же карандаши, измеритель?

— Увы, — развел я руками. Он помолчал, подумал о чем-то, потом сказал:

— Ладно. Помогу восполнить кое-чем…

И вот, придя в День Победы, он протянул измеритель — приспособление наподобие циркуля с острыми иглами на длинных ножках. Вещь для командира необходимая.

— Возьми, старик, в знак дружбы. Всю войну он служил отцу. А незадолго до своей кончины он мне его вручил.

— Так этот измеритель… твоего отца? — проговорил я, не веря услышанному. — Он принадлежал Константину Константиновичу?

— Бери, бери, старик. Я же сказал, что батина это вещица. Его парадную шинель с маршальскими погонами и пистолет передал в наш окружной музей, а тебе в знак дружбы презентую измеритель.

Я бережно держал изящную вещицу, некогда принадлежавшую маршалу Рокоссовскому. На одном винтике темнело пятнышко ржавчины и виднелась царапина, и я представил, как маршалу пришлось затягивать чем-то острым этот винтик. И еще обнаружил россыпь бурых точек на иглах.

Глядя на измеритель, я вспомнил фотографию из одной толстой военной книги, где генерал Рокоссовский склонился над картой, а на ней лежит этот самый измеритель, которым он отсчитывал расстояние на проложенном маршруте.

Фотография, как мне показалось, была сделана в июньскую ночь 41-го года, когда ему, командиру 9-го механизированного корпуса, поступил приказ о немедленном выдвижении к государственной границе.

Корпус хотя и назывался механизированным, однако в нем не было положенных по штату боевых и транспортных машин. И не было крайне необходимых лошадей и повозок, на которых можно было перевезти все нужное для боя.

Уточнив от пограничников положение противника, командир корпуса стал намечать рубежи возможных с ним столкновений. Привычно быстро он отмерял измерителем расстояния на карте, мысленно представляя движение колонн, своих и противника, и возможную завязку встречного боя. При этом он учитывал скорости неприятельских танков, бронетранспортеров, автомобилей и скорость движения колонн, в которых солдаты несли на плечах пулеметы, минометы, боеприпасы к ним.

В первый день подчиненные ему части корпуса прошли почти пятьдесят верст. Достигнув вечером назначенного района, солдаты, выбившись из сил, падали от усталости. «А если бы встречный бой?..» — обожгла генерала мысль. И он снова потребовал карту, и все ранее произведенные расчеты было напрочь отвергнуты.

24 июня мехкорпус вступил под Луцком в бой. 131-я мотодивизия мощной атакой отбросила передовые части врага за реку Стырь. 35-я танковая дивизия вступила в схватку с 13-й немецкой танковой дивизией. 2-я дивизия с ходу нанесла удар по моторизованным подразделениям противника, смяла их, обратила в бегство.

Уже первые бои подсказали ему необходимость проявления не только решительности и инициативы, но и широты взглядов на проводимую операцию.

— Надо видеть не только то, что перед тобой сегодня, но и заглядывать далеко вперед и на фланги, где находятся соседи, не забывать и о тыле. Военачальник должен предвидеть намного по времени вперед, — учил он подчиненных.

Один из военных журналистов, встретив генерала Рокоссовского осенью 1941 года на командном пункте под Москвой, попросил его расписаться на его карте.

— Ну что ж, уважу. Где карта?

Офицер достал из сумки карту Подмосковья. Пряча улыбку, генерал ее не взял, а сказал адъютанту:

— Принести из оперативного отдела карту Европы.

Когда адъютант Иван Жигреев принес карту, командующий аккуратным почерком вывел: «Специальному корреспонденту «Красной Звезды» политруку Трояновскому П. И. Воюя под Москвой, надо думать о Берлине. Обязательно будем в Берлине! К. Рокоссовский. Подмосковье, 29 октября 1941 года». Это было трудное время. Наши войска, неся большие потери, отбивали ожесточенные атаки. Однако выдержали. Полководческий дар, вера в победу командующего в немалой мере способствовали успеху.

А в 45-м году тот же журналист оказался под Берлином, на 1-м Белорусском фронте, где начальником штаба был давнишний сподвижник Константина Константиновича генерал Малинин. Журналист показал ему ту карту.

Прочитав текст, выведенный рукой Рокоссовского, начальник ниже приписал: «Удостоверяю, что мы в Берлине. Генерал-полковник М. Малинин, бывший начальник штаба 16-й армии, которой командовал Рокоссовский, 26 апреля 1945 года. Берлин»…

Разглядывая неожиданный и необыкновенный презент, я спросил Виктора Константиновича:

— И как же он попал к тебе? Когда это было?

— Случилось это в 1968 году. Месяца за два до кончины отца, — отвечал он. — Тогда я служил в Ростове. В связи со строительством стадиона СКА дел было по горло, и мне нередко приходилось бывать в столице: выпрашивать, выбивать необходимое. И, признаюсь, в этом отец мне помогал. Его телефонный разговор с чинами не оставался без внимания. Вот и в тот раз я позвонил ему прямо с вокзала. Набрал памятный мне номер: 202-84-73.

— В гостиницу поедешь потом, — сказал он. — А сейчас ко мне. Я один, все на даче.

Кроме квартиры на улице Грановского у отца была гостевая квартира, где останавливались часто приезжавшие к нему как к депутату люди из разных мест. Она находилась в доме неподалеку от гостиницы Прага, что на Арбате. Иногда в ней останавливался и я.

Я доехал на метро до «Библиотеки имени Ленина», а там до улицы Грановского, 3, где жили известные стране люди, рукой подать.

— Вы к кому?.. Ах, к Константину Константиновичу! — выглянула из каморки при входе консьержка. — Он предупредил.

По устланной на лестнице ковровой дорожке я поднялся на второй этаж. Напротив жил Молотов, а выше — маршал Конев.

Дверь открыл отец. Его вид поразил меня: лицо зеленое, изможденное, голос изменился: его пожирал рак.

— Пойдем на кухню. Я уже приготовил завтрак. — И стал разливать чай.

— Ну что вы, папа. Дайте… — засуетился было я, но он отстранил меня.

— Ты — гость, я — хозяин. — Подал тарелку с едой. — Как мама? Все еще в Анапе? Не болеет?

Я рассказал о ней, сообщил, что собирается переехать в Киев.

— Передавай привет. Пусть бережет себя… — Потом он предложил чем-либо мне помочь, но я отказался, ответил, что с делами справляюсь сам.

— Ну, как знаешь. А то не стесняйся!

Разговор мы продолжили в его кабинете. Светлый, с книжными полками, удобными креслами, кабинет был любимым местом отца. Здесь он работал или подолгу вел беседу, дымя сигаретой.

На этот раз я не почувствовал обычного уюта. На табуретах сложены папки с завязанными тесемочками. У стола в корзине ворох клочков бумаги. Любимое им конское седло на подставке, на котором он часто восседал, задвинуто в дальний угол. Заметив мое удивление, с виноватой улыбкой произнес:

— Решил, пока один, разобрать бумаги. — Тяжело вздохнув, продолжил: — Всему, Виктор, есть конец. Всему.

Он перевел взгляд на стол. На нем, с обвисшими краями, лежала карта с изображением обстановки и динамики какой-то фронтовой операции. Отец любил работать с картой: что-то на ней высчитывал, размышлял.

— И на этот раз на карте лежала коробка с карандашами «Тактика», командирская линейка, лупа для чтения мелких шрифтов, этот вот циркуль, — Виктор Константинович указал на измеритель, который я держал в руках.

— Бери, сын, все это. Тебе как офицеру пригодится. А мне уже ни к чему, — сказал он негромко. В его голосе слышалась отрешенность. Я хотел было отказаться, но, взглянув в его глаза, без привычного живого блеска, понял его.

— Бери, — негромко произнес он и сухой длиннопалой ладонью подвинул ко мне все, что предлагал.

— Вот так и попали ко мне фронтовые вещи отца, — заключил Виктор Константинович. — А ржавчину, что на иглах измерителя, снять проще простого. Наждачкой следует зачистить.

ТЯЖКИЕ РАЗДУМЬЯ

Оценивая блестящие способности комкора Рокоссовского, командующий Юго-Западным направлением рекомендовал направить его на Западный фронт, против главной группировки врага.

Не задерживаясь в штабе Юго-Западного фронта, Константин Константинович поспешил на вызов в Москву. Глядя на ускользающий под колеса асфальт дороги, он вспоминал события минувших трех недель, тревожную, бесконечно долгую ночь на 22 июня. На плечи комкора тогда разом навалились десятки чрезвычайно важных дел.

Вспомнились первые бои под Луцком и Новоград-Волынском, где его 9-й механизированный корпус изрядно «пошерстил» немцев, нанес им немалые потери. Многие солдаты и командиры отличились в боях, удостоились правительственных наград. Четвертый орден Красного Знамени вручили и ему, командиру корпуса Рокоссовскому.

А потом пришло распоряжение Ставки о назначении его командующим армией на Западном фронте…

И опять одолевали тяжелые раздумья. Почему Красная Армия потерпела такое тяжелое поражение в начальный период войны? Почему наши главные силы не успели по реальным расчетам Генерального штаба вовремя развернуться и нанести контрудар, который бы остановил продвижение врага?

«Приходилось слышать и читать во многих трудах военного характера, издаваемых у нас в послеоктябрьский период, острую критику русского генералитета, в том числе и русского Генерального штаба, обвинявшихся в тупоумии, бездарности, самодурстве и прочем. Но, вспоминая начало первой мировой войны и изучая план русского Генерального штаба, составленный до ее начала, я убедился в обратном, — писал Рокоссовский. — Этот план был составлен именно с учетом всех реальных особенностей, могущих оказать то или иное влияние на сроки готовности, сосредоточения и развертывания главных сил. Им предусматривались сравнительные возможности России и Германии быстро отмобилизоваться и сосредоточить на границе свои главные силы…

Невольно возникал другой вопрос: ״Какой же план разработал и представил правительству наш Генеральный штаб? Да и имелся ли он вообще?..»»

Ранее Константин Константинович пытался узнать, где намечался рубеж развертывания наших главных сил, предполагая, что этот рубеж совпадает с рубежом наших укрепленных районов, отнесенных на соответствующее расстояние от старой границы. Это было реально. Но мог ли этот рубеж сохранить свое назначение и в 1941 году? «Да, мог», — заключал он.

«Мы обязаны были сохранять и усиливать, а не разрушать наши УРы по старой границе. Неуместной, думаю, явилась затея строительства новых УРов на самой границе на глазах у немцев. Кроме того, что допускалось грубейшее нарушение существующих по этому вопросу инструкций, сама по себе общая обстановка к весне 1941 года подсказывала, что мы не успеем построить эти укрепления. Только слепой мог этого не видеть. Священным долгом Генерального штаба было доказать такую очевидность правительству и отстоять предложения… То, что произошло 22 июня, не предусматривалось никакими планами, поэтому войска были захвачены врасплох в полном смысле этого слова. Роль командования округа (Киевского Особого. —А. К.) свелась к тому, что оно слепо выполняло устаревшие и не соответствующие сложившейся на фронте и быстро менявшейся обстановке директивы Генерального штаба и Ставки. Оно последовательно, нервозно и безответственно, а главное, без пользы пыталось наложить на бреши от ударов главной группировки врага непрочные «пластыри», то есть неподготовленные соединения и части. Между тем заранее знаю, что такими «пластырями» остановить противника нельзя: не позволяли ни время, ни обстановка, ни собственные возможности».

Вспоминая в дороге все, что пришлось увидеть, узнать и ощутить в первые недели войны, он никак не мог разобраться, что же происходит. Почему, предвидя войну, допустили такую неразбериху?

По пути в Москву Константин Константинович узнал, что и на Западном фронте также сложилась тяжелейшая обстановка, что немцы уже на подходе к Смоленску.