Как быть евреем

Д.Д. Да полно тебе! Я хочу сказать только то, что никакие разговоры о предстоянии перед Б-гом ничего не дадут. Не знаю, смогу ли я объяснить тебе по-другому, — конечно, было бы лучше, если бы ты знал иврит и Тору. Попробую… Все, что я тебе говорил, касается и самого Моше. В начале книги Шмойс рассказывается, как он бежал из Египта и поселился в земле Мидьян. Когда Б-г призвал его из горящего куста, Моше поначалу почувствовал страх, смешанный с любопытством, — но при этом он явно не понимал, что происходит (точно так же другого пророка, Шмуэла, Б-гу пришлось призывать четыре раза, пока бедняга понял, что голос этот не человеческий, а Б-жий, — впрочем, это совсем другая история). Б-г долго и сурово говорит с Моше, требуя, чтобы тот вернулся в Египет спасать израильтян. Моше отказывается, утверждает, что не может. Причина его колебаний ясна: «Кто я, чтобы мне идти к Паро и чтобы мне вывести сынов Израиля из Мицраима?» Кто я — поскольку голос звучит в его сердце, он не совсем понимает сказанное и переводит разговор на себя… Но Б-г отвечает ему: «Ведь Я буду с тобой». Моше все еще не понимает, но продолжает: «Допустим, я приду к сынам Израиля и скажу им: Б-г ваших отцов послал меня к вам. И скажут они мне: „Как Имя Его?“— Что скажу им?» Моше ведет разговор в той манере, которую коммерсанты называют «волокитой»: клиент вроде бы проявляет заинтересованность в покупке товара, но до конца не уверен: «Если бы было так и так, то я бы рассмотрел ваше предложение, но при данных условиях не могу». Похожий ответ дает Моше: «Я не утверждаю, что поступил бы таким образом, даже зная Твое Имя, но ведь я его не знаю, так что вообще говорить не о чем». Это способ поторговаться, иногда просто ради того, чтобы потянуть время, и аргументы покупателя берутся с потолка. В самом деле, неужели людям придет в голову спрашивать об Имени Б-жьем после таких заявлений? Нет, Моше таки хочет узнать Имя Б-жье, поскольку он находится на распутье и озабочен тем, кто же таков на самом деле его собеседник. Ответ Б-га не менее красноречив. Внешне Он вежливо отводит вопрос: «Занимайся своим делом». Но на иврите фраза звучит так: «Я есть тот, кто Я есть». (Замечательный ответ тому, кто спросил первым: «Кто я, чтобы мне идти к Паро?») Далее Он дает еще более прямой ответ: «Так скажи сынам Израилевым: „Я есть“ послал меня к вам». Хочешь узнать, кто ты такой, чтобы пойти к фараону? Вот тебе ответ, и с ним ты вернешься к своему народу. А чтобы избежать малейшего недопонимания, Б-г повторяет то же наставление в иной форме: «Так скажи сынам Израилевым: Г-сподь, Б-г отцов ваших, Б-г Авраама, Б-г Ицхака и Б-г Яакова послал меня к вам. Вот имя Мое навеки, и так Меня зовут из рода в род». Улавливаешь мою мысль?

Ю.Л. Не совсем.

Д.Д. «Вот имя Мое» и «так Меня зовут» в устах Моше — все равно что «это мой Б-г» и «Б-г моего отца» для израильтян на берегу Красного моря. Итак, ты хочешь прийти к Б-гу — так сделай это! И ты отчасти уже в пути, поскольку само желание исходит из твоего сердца. Но ты должен открыть свое сердце, «строить его» открыто, с мишканом, забыть всякие концепции и конструкции, поскольку все это обобщения — не то чтобы они были неверны, но просто принадлежат «Б-гу моего отца». Ты же должен двигаться дальше — за точными малыми частностями.

ЭТО ШМА

Д.Д. Помимо соблюдения Шабата есть еще одна мицва, которую тебе надлежит исполнять. Утром и вечером ты должен произносить Шма, три абзаца из Торы.

Ю.Л. Это делают каждый день?

Д.Д. Ты что, никогда не слышал о Шма Исроэл?

Ю.Л. Нет, я слышал, даже сразу запомнил ее, но как-то не уловил в ней смысла. «Слушай, Израиль: Г-сподь, Б-г наш, Г-сподь един есть» — эта, что ли?

Д.Д. Можно перевести и так, но тогда смысл Шма и в самом деле не очень ясен…

Ю.Л. А как ее надо перевести?

Д.Д. Да ведь тут речь идет все о том же, о чем мы говорили раньше. Б-га в Торе называют разными именами. Иногда это общее «Эло-им» («Б-г»), В других местах употребляется особое имя Б-жье, которое мы не произносим в силу его святости. Это имя Сам Б-г открыл Моше: оно звучит примерно как «Я есть» — так Б-г обратился к Моше. На русский его обычно переводят как «Г-сподь», потому что на иврите мы произносим вместо него «Аднаи» («Мой Г-сподь»).

Ю.Л. А зачем использовать два имени?

Д.Д. Тому есть много объяснений. Но сейчас нам нужно разобраться в смысле Шма. Конечно, ты не сразу поймешь все, о чем я говорю, но потом, надеюсь, вспомнишь мои слова, и они станут тебе яснее. Эло-им — это самое общее именование Б-га. В те времена, когда нам была дарована Тора, многие народы, соседствовавшие с Израилем, так же называли своих богов; да и в самой Торе говорится о «богах», «элоим» — деревянных и каменных идолах. Это было действительно общее для всех слово, выражавшее некие отношения. Возьмем пример из повседневной жизни. Маленький ребенок называет своего отца «папой», тем самым фиксируя взаимоотношения с отцом. Но ведь существует и много других пап, помимо его папы. Когда ребенок становится старше, он начинает понимать: у папы есть имя и оно принадлежит только ему. Это имя уже не отражает те или иные отношения, а является неповторимой формой обращения. Вот эти два имени и сосуществуют в иврите.

Ю.Л. И что же?

Д.Д. Что такое «имя-отношение», поймет любой: если ребенок называет какого-то человека «папой», ясно, какими отношениями они связаны. То же самое верно и для имени, указывающего на отношения с Б-гом. Но это имя ничего не говорит нам о природе Того, к Кому оно обращено. Поэтому, когда мы что-то узнаем о Б-ге или слышим о Б-ге, речь идет о наших с Ним отношениях. Это «Б-г моего отца», Б-г, о Котором мне говорили. Но наступает момент, когда мы хотим знать больше, хотим знать Б-га по Имени — вовсе не для того, чтобы произносить это Имя или даже размышлять о нем, но чтобы обратиться к Б-гу — Такому, Каков Он есть, узнать именно Его. Только лишь когда это произойдет, можно в полной мере понять смысл Шма. Постарайся запомнить это. Шма следует понимать как нечто вроде «Пойми, народ Израиля: Г-сподь — то есть именно Б-г, Какой Он есть, — это наш Б-г; Он един».

Ю.Л. Ясно.

Д.Д. Не думаю, что тебе так уж ясно, но, надеюсь, со временем поймешь. А пока что тебе надо сделать следующее: приобрести молитвенник (он называется «сидур») и приучиться читать Шма утром и вечером. Шма состоит не из одного предложения, а из трех абзацев, взятых из разных мест Торы. Чтобы прочитать их, нужно несколько минут, даже если ты знаешь Шма наизусть… Потом ты выучишь и другие молитвы, которые читают до и после Шма, но пока начни ежедневно читать Шма.

Ю.Л. С какой целью?

Д.Д. Это Шма — ее читают утром и вечером.

Ю.Л. Да, но с какой целью?

Д.Д. Это мицва, предписанная Торой. Мы делаем это, потому что нам это предписано. Многие мицвойс мы соблюдаем только лишь потому, что они заповеданы нам Торой. Я могу ответить на твой вопрос. Однако я должен быть уверен, что ты понял все, о чем я говорил раньше: иудаизм — это служение Б-гу, ты ничего не делаешь для себя, не занимаешься никаким самосовершенствованием. Это надо понять с самого начала.

Ю.Л. Я понял.

Д.Д. Можно ответить на твой вопрос иначе: наши мудрецы видели в каждом из трех отрывков отдельную важную тему. Первый отрывок они называли «принятием владычества Б-жьего»: произнося слова «Шма, Исроэл…», мы обновляем наши сердца, признаем владычество Б-жье над миром. Во втором отрывке специально говорится о мицвойс — тем самым мы открываем свои сердца к исполнению мицвойс и на практике демонстрируем признание владычества Б-жьего. Таким образом, порядок, о котором мы говорили раньше (сначала делание, а потом понимание), здесь изменен. И мне это кажется правильным: да, практическое делание открывает пространство для понимания, но все же владычество Б-жье и признание его нами должно логически предшествовать и не зависеть ни от чего, что мы на самом деле могли бы сделать.

Ю.Л. А третья часть?

Д.Д. Третья часть завершается словами о нашем исходе из Египта, который мы совершили много лет назад. Ее иногда называют «Исходом из Египта» (хотя большая часть отрывка связана с другими темами): произнося эти слова, мы пробуждаем в памяти события Исхода.

Ю.Л. Потому ли, что Исход имеет для нас какое-то символическое значение?

Д.Д. Юра, не забирайся пока так глубоко…

Ю.Л. Что вы имеете в виду?

Д.Д. Это мицва. Все, что от тебя требуется, — исполнять ее. Не пытайся сразу все понять и, уж конечно, не таким образом. Просто прочитай ее. Разумеется, на иврите — я должен был сказать тебе это сразу. Ведь на самом деле ключ ко всему — иврит.

ИВРИТ

Ю.Л. Почему так важен иврит? Боюсь, что «ускоренный курс» растянется у меня на всю жизнь… Конечно, я понимаю, что переводы не всегда точны: это известно всякому, кто занимается литературой. Но учить новый язык — это для меня чересчур, тем более иврит. Неужели невозможно молиться Б-гу и понимать Тору на русском?

Д.Д. Я говорил о другом. Давно принято, что Шма, молитвы, да и все остальное можно читать на любом языке. Однако лучше все-таки выучить иврит и читать молитву на языке оригинала. А в чем, собственно, сложность? Человек, который учится в аспирантуре, не должен бояться нового языка, и уж тем более иврита!

Ю.Л. Да почему «тем более»? Начать хотя бы с того, что придется выучить новый алфавит.

Д.Д. Выучить алфавит у взрослого человека отнимет один вечер. И при небольшой практике ты скоро его освоишь. Что же касается самого языка, то все зависит от того, насколько ты решил в нем продвинуться. Если ты желаешь понять слова молитв и Торы, то тебе хватит месяца-двух регулярных занятий, чтобы изучить основы грамматики и иметь соответствующий словарный запас. Я не хочу сказать, что тебе никогда не придется лезть в словарь, но даже с начальным словарным запасом ты очень многое сумеешь понять в тексте. А возможностей выучить иврит сейчас сколько угодно. Курсы иврита читают в университетах, в синагогах — ах да, ты ненавидишь все эти групповые занятия. Ну так полно самоучителей, обучающих компакт-дисков (впрочем, с ними ты скорее научишься заказывать пирожные в тель-авивских кафе…). Если на то пошло, можно съездить в Израиль на несколько месяцев и там пройти ускоренный курс — это, наверное, будет самым разумным.

Ю.Л. Может быть. Но меня все-таки по-прежнему интересует теоретический вопрос. Почему иврит? Ведь существуют десятки, даже сотни переводов и комментариев к Торе — на русском, на английском. Как бы хорошо средний человек ни знал иврит, трудно представить себе, что он сможет понять текст лучше, чем все эти переводчики и комментаторы. С переводами молитвенников то же самое. Если только вы не скажете, вопреки собственным же словам, что человек должен молиться только на иврите…

Д.Д. Вовсе нет. Человек может молиться на любом языке. Ведь и в самом молитвеннике некоторые тексты написаны на арамейском, который постепенно вытеснил иврит из устной речи евреев древнего Израиля и других стран. Однако мне кажется, что даже начальное знание иврита дает большие преимущества — и в молитвах, и когда читаешь Тору.

Ю.Л. Какие преимущества?

Д.Д. Во-первых, знание иврита совершенно по-новому позволяет участвовать тебе в синагогальных службах. Я не сомневаюсь, что до сих пор ты чувствовал себя в синагоге неловко, скованно, безуспешно пытаясь найти «нужный кусок» в молитвеннике. В этой ситуации теряется смысл синагогального служения. Когда ты был ребенком, мало ли где ты чувствовал себя не в своей тарелке? Синагога здесь — не исключение. Теперь ты взрослый человек и сам выбираешь, как поступать. Так почему ты относишься к себе, как к ребенку?.. Чуть больше серьезности и сосредоточенности — и ты существенно изменишь эту часть своей еврейской жизни. Кстати, есть проблема с переводами, о которой ты упомянул: если ты совсем не знаешь иврит, все эти переводы будешь читать вслепую. А представляя себе — хотя бы в самых общих чертах, — как устроен иврит, ты сможешь понять замысел переводчика и сравнить один перевод с другим — даже если в основном придется пользоваться переводами, а не оригиналом. Наконец, поскольку большая часть позднейших еврейских писаний (Талмуд и другие книги) посвящена толкованию Танаха, то есть Библии, — выявлению точного значения той или иной фразы, то ты не сможешь понять аргументацию этих писаний в переводе: опять-таки нужно хотя бы немного знать библейский иврит. Не обязательно быть знатоком языка: даже скромные знания станут залогом успешного пути.

Но есть еще более важный, решающий аргумент в пользу иврита — он-то и определяет преимущества знания языка. По сути дела, иврит — это гораздо больше, чем просто способ выражения мыслей. Он формирует мысли. Всякий, кто знает несколько языков, это подтвердит. Мне пришлось совершенствовать свой русский, пока я не научился вполне непринужденно рассуждать о сложных понятиях, не тратя время на поиски нужных слов. И все равно русский не сразу стал моим родным языком (я не говорю об акценте или произношении — это как раз не важно). Хоть я и думал уже «по-русски», то есть не переводил с грузинского то, что собирался сказать, все равно мысли были грузинские! Просто они транслировались по-русски набором словесных эквивалентов. Да, я делал это автоматически, но мысли и, главное, идеи, которые в них воплощены, еще долго оставались нерусскими. И лишь по мере жизни в России мое мышление начало меняться. Этот процесс занял у меня лет пять, у кого-то — десять и даже больше. Со временем я заметил: размышляя о том или ином предмете, я стал подходить к нему иначе — не по-грузински, а по-русски. Не знаю, есть ли у университетских лингвистов название для такого феномена, но мне он хорошо известен. Это очень важный, по-настоящему переломный момент — теперь, когда я дома говорю по-грузински, русские мысли уже вторгаются в мой родной язык и ищут подходящий словесный аналог на грузинском.

Ю.Л. Я не очень вижу здесь связь с ивритом.

Д.Д. Не секрет, что иврит — это язык, на котором формируются еврейские мысли. Молиться по-еврейски, читать Тору по-еврейски — значит даровать себе язык, на котором определенные мысли и идеи обретаются в естественной атмосфере.

Ю.Л. Но почему это так важно?

Д.Д. Потому что эти идеи и мысли — по существу, ткань иудаизма, его исходный материал. Ведь иврит — язык Торы и других наших писаний, язык, на котором записаны имена Б-жьи (а не «Г-сподь»)! На этом языке Б-г говорил с Моше и другими людьми, на нем Он являет Свое милосердие, прощает, помнит. Языком определяется мир, пространство действия. И оно открыто тебе: нужно только войти, выучив язык, читая и запоминая тексты. А тогда уже, владея языком… Это как с мицвойс, «деятельной» частью иудаизма: они открывают в тебе пространство. Так и иврит открывает в тебе пространство и позволяет твоим собственным словам вернуться к тебе. Русская мысль проникает в мой родной грузинский — так же еврейская мысль проникнет в твой русский, и ты сможешь разглядеть то, к чему прежде был слеп. Кстати, это одна из причин того, почему иврит называют «лошон а-койдеш», «святой язык». Дело ведь не в том, что тот или иной язык сам по себе, по структуре или происхождению, «святее» другого. А в том, что иврит, как язык Торы, в конечном счете становится миром особого видения.

ПРЕИМУЩЕСТВО ПОЭТА

Д.Д. Ну что ж, мы могли бы двинуться дальше. Какие-то исходные установки ты уже получил, теперь тебе предстоит действовать самому. Если хочешь, можем как-нибудь продолжить разговор, но сейчас ты должен сосредоточиться на том, что мы уже обсудили.

Ю.Л. Вы еще не сказали об одной вещи, которая очень мне интересна. Почему поэтические способности помогают понять иудаизм? Ведь вы именно это имели в виду, когда рассуждали о частностях, противопоставляя их общему?

Д.Д. Не только это. Я отвечу на твой вопрос, но сначала мне хотелось бы, чтобы ты сам рассказал мне о ремесле поэта. Признаюсь, в юности я тоже писал стихи. Да и до сих пор… признаться, пишу. Но я всего лишь любитель. А ты, я вижу, профессионал — твой отец показал мне несколько твоих публикаций в толстых журналах, в еженедельниках. Вот и скажи мне: на что это похоже, писать стихи? Ты пишешь стихотворение мгновенно или постепенно, сочиняя строку за строкой? И существует ли такая вещь, как вдохновение?

Ю.Л. Многие спрашивают об этом, и каждый писатель дает свой ответ. Для меня труд поэта состоит в том, чтобы предаться поэзии. Я говорю себе: «Я запасаюсь временем, своим лучшим временем, чтобы быть готовым».

Д.Д. Готовым к чему?

Ю.Л. В какой-то день садишься, чтобы писать, и ничего не идет в голову. Полная пустота. А иногда вдруг на тебя нахлынет неизвестно откуда… Я не утверждаю, что это то самое вдохновение, о котором вы говорили, — может, дело в витаминах или в полнолунии. Но факт остается фактом — что-то на меня находит. И никогда не знаешь заранее, когда это случится, поэтому просто надо быть готовым.

Д.Д. Скажи мне, а как ты принимаешь решение, о чем писать?

Ю.Л. Опять же у каждого это по-своему. Я крайне редко говорю себе: «Давай-ка напишу о том-то и том-то». Обычно я начинаю с какой-то фразы или образа и смотрю, куда слова меня ведут. Конечно, в результате я всегда пишу о том, что меня волнует или что со мной произошло, но изначально не ставлю перед собой такой цели. На самом деле я, наверное, несколько старомоден — некоторые поэты в России пишут заранее спланированные стихи, даже манипулируют читателем, я же по старинке все еще считаю, что настоящая поэзия не рождается из сознательных установок поэта, его концепций. Поэт разве что создает условия. Как раз это, мне кажется, делает поэзию такой трудной и в своем роде такой духовной. Ведь в конце концов стихи ни из чего не сделаны, ни из какого материала — только из привычных, знакомых каждому слов. О чем ни шла бы речь в стихотворении, слова сами борются за свое существование, преодолевая великую немоту и нетронутую белизну листа. Мне все это видится настоящей стихией: поэт пытается извлечь нечто из немоты и придать этому «нечто» форму, потому что в любой момент немота грозит остаться непроницаемой и неподдающейся. Что особенно трудно — от поэта требуется больше, чем просто подобрать звучные рифмы. Конечно, мы ценим в поэзии то, что она максимально использует возможности языка, что она красива, — но это только половина дела. Другая половина, которая нередко вступает в конфликт с первой, заключается в стремлении быть истинной, коснуться самого важного, сказать правду, а не просто продемонстрировать нечто впечатляющее, умное, музыкальное. Иногда правда не так умна и элегантна, как ее может представить поэт. Порой правда звучит не слишком поэтично. Поэт всегда погружен в эту борьбу; он не обладает никаким оружием, за исключением своей искренности, стремления в нужный момент оказаться на месте и попытаться что-то извлечь, употребляя слова, которые произносят все, но при этом пытаясь сотворить что-то доброе и истинное.

Д.Д. Ты очень хорошо все сформулировал. Но разве твой собственный ответ не подсказывает тебе, зачем я задал этот вопрос?

Ю.Л. Возможно…

Д.Д. Видишь ли, между твоим ответом и тем, что я пытался тебе сказать, много общего. Конечно, поэзия — вещь особая. И все же борьба без оружия, о которой ты говоришь, знакома каждому настоящему еврею. Потому что в конечном счете человек, который предстает перед Б-гом, оказывается именно в таком положении: все лишнее отбрасывается прочь, остается лишь его крошечное «я» — здесь, на земле, в поисках Б-га — в данном конкретном состоянии, в данный конкретный момент времени.

Ю.Л. Я понимаю, что вы хотите сказать.

Д.Д. Да, но ты говоришь это без энтузиазма.

Ю.Л. Я надеялся, что все будет как-то по-другому. Я не хочу того же самого.

Д.Д. А это и есть совсем по-другому — не так, как ты себе представляешь. Сравнение с поэзией вполне уместно, но вводит в заблуждение. Потому что в конце концов весь иудаизм состоит в служении Б-гу — а это бесконечно далеко от сочинения стихов. Здесь и там одинаковы только стартовые позиции, ничего более, — хотя и это кое-что значит. Что касается всего остального, то иудаизм должен строиться спокойно и честно, когда исключается все наносное, когда ты безоружен. И преимущество поэта в том, что такое состояние он уже испытывал.

Часть третья

КНИГИ

Несколько месяцев спустя…

Ю.Л. Давид Романыч, я попытался сделать все то, что вы мне посоветовали. И на курс «Введение в иудаизм» в МЕОЦе записался, и на пару служб в синагогу сходил… Но все идет как-то не слишком удачно.

Д.Д. А что такое?

Ю.Л. Это не то, чего я ожидал, и не совсем то, о чем вы говорили.

Д.Д. Не совсем то?..

Ю.Л. Ну да. У меня такое чувство, что все ходят вокруг да около, не затрагивая самой сути. Мне показалось, в прошлый раз мы настроились на одну волну, говорили об одной общей цели. Правда, насчет синагоги вы меня предупредили, поэтому многого от нее я не ожидал. Но вот и «Введение в иудаизм» рассказывает о разных праздниках, о еврейской истории, о еврейских книгах— Торе, Мишне, Талмуде, мидрашах…

Д.Д. Так что же в этом плохого?

Ю.Л. Да ничего плохого. Просто мне кажется, что все это не столь существенно… Хочется сказать себе: ну признайся, наконец, ведь все это не о том… Я не против изучения фактов, имен и названий, в любом случае я это делаю. Но мне кажется, по сути, это не имеет отношения к тому, о чем мы говорили.

Д.Д. Юра, но ведь ты только начинаешь. Ты что-нибудь довел до конца? Я же говорил тебе: иудаизм — это целый мир и ты только начинаешь в него вглядываться. Я помню, о чем мы с тобой беседовали, но это всего лишь начало. Ты должен основательно изучить каждый аспект иудаизма — повторяю, каждый. Я объяснял тебе: с учетом ситуации в России нужно использовать любую помощь, откуда бы она ни шла — от синагоги, от книг, от чего угодно. Ты учился быть русским больше двадцати лет и только сейчас начинаешь учиться быть евреем. Это не так легко.

Ю.Л. Да, но я не вижу особого смысла в этих занятиях. Еще можно понять, какова польза от изучения иврита: чтобы запомнить наизусть молитвы, — но все остальное — кто кого комментировал, когда что было написано — я не понимаю, это-то зачем?

Д.Д. Просто ты ничего еще не знаешь. И любому человеку в этом неприятно признаваться, особенно человеку в твоем положении. Ты хочешь сосредоточиться на том, что считаешь важным, а остальное все отбросить. Так не получится. Или вернее, получится по-русски, когда иудаизм превратится у тебя во что-то вроде хобби, как у многих наших сограждан, — выучить пару песен, походить на курс еврейской мистики… Повторяю, иудаизм — не хобби, а жизненный путь. И путь этот состоит из деталей: все рождается из благословенных деталей. Так что нужно начать сначала, а затем учиться, учиться и учиться — впитывать все, что можно. Не важно, в каком порядке учить, — ты в любом случае снова и снова будешь возвращаться к одним и тем же вещам, только в новом контексте, пока действительно не узнаешь их. Понятно?

Ю.Л. Да, но не могу сказать, что все это меня вдохновляет… Вы хотите сказать, что через 20 лет я наконец обрету те знания, которые мог бы иметь уже сейчас?

Д.Д. Я этого не говорил. Насколько быстро ты будешь учиться, зависит только от тебя. Но не надо себя жалеть. Если ты будешь работать напряженно, то через полгода-год основательно продвинешься. Главное, чтобы ты не поддавался лени, не боялся трудиться много и напряженно. Потому что быть евреем — это не хобби, припасенное на выходные дни или на часок-другой вечернего отдыха. Понимаешь?

Ю.Л. Да, понимаю.

Д.Д. Юра, мы можем остановиться прямо сейчас.

Ю.Л. Нет.

Д.Д. Хорошо. Тогда давай посмотрим, чему ты уже научился. Тебе рассказывали о книгах?

Ю.Л. Да, с книгами как таковыми нет проблем. Но не совсем понятно, какая связь между ними — Торой, Мишной и так далее. Ведь они находятся в определенной иерархии?

Д.Д. В каком-то смысле да. Все довольно просто. У нас прежде всего есть Тора — пять первых книг Библии, которые по-русски называются Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие. На иврите их называют по первому слову или ключевому слову первого предложения в книге: Брейшит, Шмот, Ваикра, Бемидбар, Дварим (в ашкеназской традиции они звучат как Брейшис, Шмойс, Ваикро, Бемидбар, Дворим). Иногда эти книги называют Пятикнижием Моше — потому что они восходят к Моше и последние четыре книги повествуют о его жизни. (Первая, Брейшис, рассказывает о древнейшей истории нашего народа, когда еще не родился праотец Авраам, потом об Аврааме, его сыне Исааке и внуке Яакове, о двенадцати сыновьях Яакова, которые основали двенадцать колен Израиля.) К этим пяти книгам добавляются остальные книги Библии. Часть из них (Иеошуа, Шойфтим, Шмуэл и Млохим) — исторические. В них рассказывается о событиях после смерти Моше — заселении земли Израиля, возвышении Давида и основании царской династии, о царстве, которое он воздвиг, о том, как со временем оно раскололось на два царства, и так далее — вплоть до VI века до новой эры, когда вавилоняне захватили Иерусалим, разрушили Храм и отправили евреев в изгнание в Вавилон. Дальнейшая история описана в Книгах Эзры и Нехемии: через семьдесят лет после поражения вавилонян евреи вернулись на свою землю и отстроили Храм. Есть также книги пророков — среди них Ишаяу, Ирмияу, Ошеа, Амос. Наконец, есть Книги псалмов Давида, притч Шломо, Книга Иова и еще несколько. Все эти книги с величайшей заботой сохранились с древнейших времен; их почитали за священные.

Ю.Л. Но что такого особенного в эпохе Моше? Я имею в виду, почему именно пять книг, составляющих Тору, — главные, а все остальные служат дополнением к ним?

Д.Д. Хотя мы относим слово «Тора» к первым пяти книгам Библии, древние мудрецы иногда называли Торой всю Библию. Да и сегодня традиционное еврейское учение называют Торой, то есть «священным учением». В любом случае не изложенная в пяти книгах история делает эти книги самыми важными, а мицвойс, Б-жественные заповеди, которые составляют основу нашего еврейского образа жизни: как поклоняться Б-гу, как соблюдать Шабат и праздники, как вести себя в повседневной жизни. Рассказывая о жизни людей эпохи Моше, библейский текст включает и различные установления, которые Б-г дал тогда народу Израиля, в том числе главное — великое Откровение на горе Синай. Эти заповеди — основа иудаизма. Они дают нам план действий, позволяющий как можно точнее соблюдать волю Б-жью. В этом смысле мицвойс — сердце Торы; поэтому Тора больше, чем какая-либо другая часть Библии, составляет средоточие еврейской жизни. Согласно традиции, в Торе содержится 613 заповедей, которые положены в основу нашей Алахи.

Ю.Л. А в других книгах Библии, помимо Торы, есть заповеди?

Д.Д. Нет. Говоря точнее, остальные книги имеют иной статус в отношении заповедей. Все книги, которые я упомянул, были записаны и почитались как священные, поэтому мы их изучаем и следуем их наставлениям. Но по отношению к 613 мицвойс эти книги важны преимущественно тем, что раскрывают нам содержание Торы. И в этом смысле их значение невозможно переоценить — наши мудрецы недаром говорили, что весь народ Израиля, включая неродившиеся поколения, духовно присутствовал на горе Синай, когда была дана Тора. И какие бы слова ни произносили поздние пророки, они произносили их потому, что тоже присутствовали на Синае. Они подчеркивали: есть только одно Б-жественное учение, Тора, которое отражается в остальных книгах Библии, в словах позднейших мудрецов и раввинов. Что касается самих мицвойс, то все они содержатся в Торе.

Ю.Л. Тогда остальная часть Библии подчинена первым пяти книгам? Или это не так?

Д.Д. С точки зрения мицвойс — да. Но можно сказать проще: Тора появилась раньше. Она была дана нам через Моше на горе Синай и с тех пор стала нашим священным путеводителем. Но на этом не закончились ни история, ни наставления — я уже говорил, потом были пророки и наставники, которые продолжали учить и объяснять, и их слова мы тоже свято храним.

Ю.Л. А кстати, разве «Библия» — это не христианское слово? И что насчет «Ветхого Завета»?

Д.Д. Это непростой терминологический вопрос. Понятно, что русское слово «Библия» вошло в язык посредством христианства. Но само слово восходит к греческому ta biblia, «книги». Очевидно, грекоговорящие евреи, а потом и христиане называли Библию просто «книгами», или «священными книгами». Поэтому слово «Библия» абсолютно приемлемо для употребления евреями. Что же касается «Ветхого Завета», то это, несомненно, христианский термин, и его следует избегать. Наши священные тексты христиане стали называть «Ветхим (то есть „старым“) Заветом» в рамках концепции «Нового Завета».

Ю.Л. А как будет «Библия» по-еврейски?

Д.Д. Специального термина не существует. В наших классических текстах обычно употребляется слово «а-катув» («то, что написано»), «Писание», а также «микра» («то, что читается»). Часто используется выражение «китвей а-койдеш», «священные Писания». А слово «Тора», хотя под ним, как правило, понимают пять первых книг Библии, иногда употребляется в более узком смысле. В раввинистических текстах есть и другие названия Библии. Сегодня в Израиле Библию обычно называют «Микра» или «Танах». Танах — это акроним слов «Тора», «Невиим» и «Ктувим» — трех основных частей, на которые делится текст Библии: Тора, Пророки и Писания.

Ю.Л. А Мишна и другие книги — как они связаны с Библией?

Д.Д. Сама по себе Тора с самого начала не могла служить полным руководством по соблюдению мицвойс. Ты увидишь: это касается и соблюдения Шабата, и самых разных вещей, составляющих нашу повседневную жизнь. Тора — это каркас, основа, но необходимо еще знать, как в точности исполнять то или иное предписание или что нам не следует делать. Кроме того, в нашей жизни есть такие аспекты, которых Тора практически не касается: например, брак и развод, законы аренды, деловые отношения. Эти и десятки других тем в Торе только обозначены — требовалось их раскрытие, детализация. На протяжении многих веков, со времен Моше, такая детализация носила устный характер и со временем получила название «Тора ше-беал пе», «устная Тора», в противоположность «писаной Торе», Тора ше-бихтав.

Ю.Л. А почему она не была записана? И вообще, почему она сразу не стала частью Письменной Торы?

Д.Д. На этот вопрос существуют разные ответы. Возможно, Тора, если бы она включала все детали, оказалась бы слишком громоздкой. Есть и другое объяснение: поскольку Устная Тора осталась незаписанной, стало возможным ее расширение за счет более поздних событий, неизвестных во времена Моше, — например, праздника Пурим. Не исключено также, что устная передача части Торы гарантировала особый характер ее изучения, для которого записанного документа могло быть недостаточно: ведь Устная Тора требует наличия двух человек, учителя и студента, и устанавливает определенные взаимоотношения между ними. Согласно другому нашему преданию, Устная Тора служит гарантией того, что только Израиль обладает всей Торой — ведь незаписанные тексты не могут переводиться и распространяться среди других народов (что, по сути дела, произошло с Библией). Как бы то ни было, в результате появилась еще одна часть наших священных Писаний — то, что записано в Мишне, Талмуде и других книгах, о которых ты упоминал.

Ю.Л. То есть в конце концов Устная Тора все равно была записана.

Д.Д. Да, верно. Начиная с конца второго века новой эры Израиль оказался в таких условиях, что учения эти надо было оформить, придать им официально закрепленный вид. Так была составлена Мишна. Она вряд ли походила на современное книжное издание, но все равно имела четко зафиксированную форму. Со временем стали делать ее письменные копии, хотя и в дальнейшем она передавалась в основном в устной форме, от учителя к ученику.

Ю.Л. Здесь я не совсем понимаю. Сначала нам нужна Библия, затем нам нужна Мишна, а там еще, видимо, и Талмуд. С одной стороны, эти книги не являются частью Библии; с другой — считается, что они подобны Библии или даже все-таки являются ее частью — по крайней мере, так они авторитетны и играют такую важную роль.

Д.Д. Полагаю, твоя проблема — следствие особенностей твоей биографии. Ведь у христиан не было своей Устной Торы, только Библия — и это считается естественным в христианской стране, в которой ты вырос. Но ведь подобное вовсе не обязательно. У нас два корпуса книг — один первоначально устный, другой письменный, которые дополняют друг друга и представляют собой собрание основных текстов иудаизма. Если такие слова, как «мишна» и «мидраш», тебе еще незнакомы, думаю, скоро все изменится.

Ю.Л. А кто написал эти другие книги?

Д.Д. Я уже говорил: считается, что передавать Устную Тору начал сам Моше. Но своей окончательной формой она обязана группе законоучителей, которые жили в первых веках новой эры. Тогда наступил решающий период для иудаизма — появление разнообразных сект заставило законоучителей занять твердую позицию и выработать четкие определения. Их деятельность сыграла очень важную роль. Они были первыми, кто стал носить титул рабби, что означает «мой учитель», «мой наставник». Сегодня мы называем их «хазал» — акроним фразы «хахамену зихронам ливраха», то есть «благословенной памяти наши мудрецы». Но для краткости мы называем их также мудрецами или рабби. Можешь запомнить несколько имен, если они тебе еще не знакомы: Гилел и Шамай, Йоханан бен Закай, раббан Гамлиэл, рабби Акива…