Как быть евреем

Д.Д. Третий тип людей, которых ты встретишь, совершенно не похож на два предыдущих. Обычно они выглядят молодо и, в отличие от других, вполне знакомы с еврейскими традициями.

Ю.Л. Звучит неплохо. Ну а с ними какая проблема?

Д.Д. Проблема? Да нет никаких проблем. Просто для этого типа людей синагога в той же малой степени является местом молитвы, как и для двух других. Они рассматривают синагогу главным образом как «место вербовки» — набора потенциальных солдат в своего рода армию. Конечно же, этот человек будет заинтересован в тебе, ему захочется тебя «завербовать», поэтому я назвал его «вербовщиком».

Ю.Л. Я не вижу здесь ничего плохого. Разве это в некотором смысле не то, что я собираюсь сделать — «присоединиться» к иудаизму?

Д.Д. Да, конечно, и «вербовщик» может быть отчасти полезен тебе. Но в конечном-то счете иудаизм — это не армия, и я боюсь, что он тоже может исказить для тебя картину иудаизма. Например, будь на то его воля, в синагоге все бы одинаково одевались, носили что-то вроде униформы. А знаешь, что такое униформа? Она преследует две цели. Во-первых, делает тебя частью группы — и спустя какое-то время твое «я» в ней растворяется. Ты будешь желать того, чего желает группа, думать так, как думает группа. Это необходимо для настоящей армии: только тогда она сможет действовать эффективно. Однако вряд ли это приемлемо для жизни обычных людей — и уж особенно не годится для иудаизма. Во-вторых, униформа делает всякого, кто ее не носит, одним из «них» (в противоположность «нам»), и это тоже препятствует свободной мысли. Ведь все, что «они» делают, говорят, думают, автоматически подпадает под подозрение, поскольку «они» не удостоены членства в группе. В общем, ты уже понял: «вербовщик» будет относиться к тебе как к потенциальному солдату — человеку, которого он может убедить присоединиться к его армии.

Ю.Л. Понятно.

Д.Д. Мне не хотелось бы тебя разочаровывать. Наоборот, я рассказываю тебе все это, чтобы ты понял: где-то в других странах ты еще мог бы сразу разглядеть настоящую синагогу и такого сорта люди встречались бы тебе нечасто. В любом случае они не делали бы погоды. Но сегодняшняя ситуация в России очень уж специфическая…

Ю.Л. Однако я-то живу в сегодняшней России — куда же мне податься?

Д.Д. Ты походишь туда-сюда и обязательно найдешь что-то подходящее. Вообще-то ведь русские евреи — довольно необычная публика. После перестройки они достигли очень многого за короткое время — я имею в виду не каждого по отдельности, а всю общину. Проявили гениальные организационные способности! В России сейчас зарегистрировано около 600 еврейских организаций — вдумайся в эту цифру! Смотри, как любавичские хасиды создают общины и синагоги по всей стране… С другой стороны, в этом процессе что-то теряется, по крайней мере, в некоторых общинах. Ты сам объяснишь это лучше меня. Иногда мне кажется, что простейших вещей, которые ты легко обнаружишь в самом невзрачном миньяне где-нибудь в восточных странах или в Израиле, здесь днем с огнем не сыщешь — ни в Европе, ни в России… Так что тебе нелегко будет найти свою группу.

Но все-таки сегодняшние российские синагоги могут тебе кое-что дать; просто надо взять в них все лучшее. Даже если ты не найдешь там группы для совместной молитвы, ты с кем-нибудь познакомишься — хотя бы с тем же раввином, — у кого сможешь чему-то научиться и продвинуться в своих поисках. Проблема в том, что тебе предстоит долгий путь, а время ограничено. Как говорят наши мудрецы, умный человек — это тот, кто учится у всех.

Ю.Л. Простите, но я не очень понимаю, почему вы говорите о других учителях. Я надеялся, что вы могли бы преподать мне, так сказать, ускоренный курс — может быть, научить не всему, но, по крайней мере, задать направление.

Д.Д. Разумеется, я мог бы еще что-то рассказать тебе, чтобы потом ты уже самостоятельно изучал иудаизм. Но чтобы знать, что такое суббота — или Шабат, как мы говорим по-еврейски, — ты должен сам прочувствовать ее и увидеть глазами еврейской семьи, соблюдающей субботу. Что касается молитв — конечно, следует подучить иврит, чтобы произносить молитвы по-еврейски, но ведь надо также понять, как их читают и поют, их мелодику, а подобные вещи можно узнать только в синагоге. И я уже говорил тебе, в любом случае надо время от времени молиться целой группой. То же самое относится и к еврейским текстам: учеба в нашем смысле отличается от обучения в университете — это ведь религиозная практика, которая не направлена на достижение какой-либо цели, а ценна сама по себе. И в идеальном случае это достигается только совместными усилиями. Поэтому так важно найти подходящую группу.

Ю.Л. Но вы нарисовали не самую радостную картину. Сначала рассказали, какая публика у нас в синагоге…

Д.Д. Некоторые из них — да, но только некоторые…

Ю.Л. Потом вы начали настаивать, что они-то как раз смогут существенно помочь в изучении иудаизма.

Д.Д. Я хотел, чтобы ты понял: такие общины — совсем не то, вернее, не совсем то, чем должна быть синагога. Но думаю, если ты захочешь поискать, то непременно найдешь людей, а потом и группу, которая тебе подойдет.

Ю.Л. Судя по всему, это непросто…

Д.Д. Уверен, что это непросто. И поверь мне, я не забыл, к чему ты стремишься в конечном счете — даже если тебе кажется, что я говорю об отвлеченных вещах. Но это еврейский путь, и ты должен пройти его, как это делали другие. И он не так долог, как может показаться. Через несколько месяцев ты войдешь в курс дела, а через год будешь чувствовать себя как дома. Но сейчас ты должен найти свою группу, свою первую группу.

Ю.Л. Если честно, я не уверен, что мне хочется подыскивать себе группу, как вы выразились. Может, я провел не так уж много времени в синагогах, но ваш рассказ только подтверждает мои впечатления. Я ведь пришел к вам вопреки всему тому, что видел. Вы единственный известный мне человек, который мне кажется — ненавижу это определение — «верующим» (в категориях иудаизма) и одновременно тем, кто желает обсуждать веру на рациональном уровне. Видите ли, мне совершенно не хочется стать объектом миссионерства со стороны местного раввина или даже членом учебной группы. Главное для меня — понять, что такое «видеть мир глазами еврея», как вы выразились, — то есть видеть вещи такими, какими видите их вы. Мне просто нужно понять, что значит верить в Б-га. По большому счету я этого не понимаю.

Д.Д. Разумеется. Но я уже сказал тебе, что я не лучший учитель. Хотелось бы объяснить тебе все в твоей системе понятий, но я не знаю как. Твоя нынешняя ситуация очень точно описана в книге Теилим: «Предпочитаю я стоять у порога дома Б-га моего, чем жить в шатрах беззакония». Поначалу фраза кажется бессмысленной: если есть выбор между «домом Б-га» и «шатрами беззакония», кто же не предпочтет первое? Но суть в том, что «стояние у порога» — это далеко не то же, что «жизнь в шатрах», размеренный образ жизни. Псалмопевец подчеркивает: несмотря ни на что, я предпочитаю полукочевое существование, обивание порога — если это порог дома Б-жьего, — чем жизнь, пусть даже роскошную, в «шатрах беззакония». Стояние у порога Б-жьего дома — это и есть то, о чем ты меня просишь. Человек не находится ни внутри, ни вне дома, но способен заглянуть внутрь и рассказать об увиденном тому, кто пребывает вовне, рассказать на его собственном языке о том, чего он не может увидеть. Наверное, кто-то на это способен, но не я. Думаю, единственное возможное решение — это вместе войти в двери дома и, шаг за шагом, разобраться, что там внутри.

Ю.Л. Но что означает «войти в двери дома»?

МИШКАН

Д.Д. Всегда считалось, что иудаизм — это не столько религия, сколько образ жизни. И это действительно так. «Войти в двери дома» — значит привыкнуть к новому образу жизни, соблюдать Шабат и наши праздники, каждый день читать предписанные молитвы, соблюдать законы чистоты в еде, вести себя надлежащим образом. В общем, стараться жить как еврей.

Ю.Л. Но как можно все это делать, не зная основ? Как можно молиться Б-гу, о Котором толком еще ничего не знаешь?

Д.Д. А разве не так растут дети в еврейском доме? Задолго до того, как они начинают что-то понимать, еще не умея говорить, они уже чувствуют разницу между обычными днями недели и Шабатом, знают, когда и что можно делать. Едва начав произносить первые слова, они уже учат слова специальных благословений перед тем, как съесть что-то, перед омовением рук. Конечно, у них свое, совершенно детское восприятие Б-га — но что из этого? Когда дети ведут подобный образ жизни, у них открывается пространство для понимания, и это пространство будет наполняться все более и более глубоким пониманием по мере их развития.

Ю.Л. Но если речь идет о взрослом человеке?

Д.Д. Он все равно проделывает тот же путь. В Торе неоднократно повторяется, что, когда Б-г предложил Израилю стать его Б-гом — что означало принятие Торы и Его законов, — народ в один голос ответил: «Наасе ве нишма». Эти слова на иврите означают что-то вроде «давайте исполним и будем слушаться». Однако второе слово, которое буквально можно перевести как «слушать», «учитывать», имеет и другое значение: «понимать». Поэтому наши мудрецы истолковывают ответ народа в том смысле, что исполнение мицвойс более важно, нежели их понимание. Некоторые же мудрецы считают, что порядок глаголов означает: делание предшествует пониманию не по степени важности, а во времени; считается за добродетель, если человек начинает служить Б-гу прежде, чем поймет смысл служения. И это справедливо как для ребенка, так и для взрослого — ведь когда израильтяне произнесли эти слова, среди них были мужчины и женщины всех возрастов и дети тоже. Начинать надо с действия.

Ю.Л. Это звучит немного странно.

Д.Д. Не сомневаюсь, но такая странность отчасти связана и со специфическими проблемами русских евреев, о которых я уже говорил тебе. Ты хочешь все понять прежде, чем начнешь учиться. При таком подходе никакой прогресс невозможен. Но если я говорю об определенной последовательности действий, которой надо придерживаться, то только потому, что иначе ты не оценишь даже величайшее знание — сочтешь его за тривиальное или пройдешь мимо, не заметив.

Ю.Л. Но почему так?

Д.Д. Воспользуюсь аналогией. Скажем, некоторое время ты пребывал в очень темном месте, например запертым в чулане, и глаза твои уже привыкли к темноте. И вот ты выходишь оттуда и оказываешься в ярко освещенной комнате. Конечно, ты ощущаешь разницу в освещении, но саму комнату и все, что находится внутри нее, ты не видишь, поскольку свет на время ослепил тебя. Это не слишком удачная аналогия, но смысл ее можно понять: чтобы постепенно перейти от тьмы к свету, надо подготовить глаза — только тогда ты сможешь различить, что находится в комнате.

Ю.Л. Почему же эта аналогия не слишком удачна?

Д.Д. Я привел ее, поскольку свет — это то, что позволяет видеть (а видение есть способ постижения); обычно метафорически он отождествляется со знанием, «просвещением», в то время как темнота в нашем сознании отождествляется со всем неясным, неотчетливым. Но признаюсь, когда я подумал о реальности, которую пытаюсь описать, мне пришла в голову мысль, что лучше было бы представить этот переход прямо противоположным образом — как если бы человек перешел из ярко освещенной комнаты в более темную, которая освещена обычным, естественным светом.

Ю.Л. А в чем разница?

Д.Д. Ярко освещенная комната означает кричащую повседневную реальность, в которой обычно пребывают люди, — яркую пантомиму их жизни. Она состоит из немногих основных тонов и сопровождается трубными звуками повседневности. В этом состоянии люди нередко забывают, что освещение комнаты — искусственное и то, что они видят, не более чем игра флюоресцентного света на поверхности, оптическая иллюзия. Выключите свет — и то же пространство будет выглядеть совершенно иначе. Если комната освещена дневным светом, ослепления не последует, как в первом случае. Зато глаза увидят иное измерение комнаты, она откроется по-новому: кричащая яркость сменится мягкой и бесконечно разнообразной игрой обычного света на предметах этого мира. Такое изменение света — от кричащего флюоресцентного до вполне естественного, натурального — больше соответствует изменениям, которые я тебе описал. И, если продолжить аналогию, люди поначалу не принимают этих изменений — их смущает внезапный полумрак (в котором, как им кажется, они оказались). Пока они не привыкнут к естественному освещению, они кричат: «Где свет?! Что с электричеством?»

Ю.Л. Кажется, я понимаю. Но мне все же трудно представить себе, что соблюдение Шабата и прочие действия могут привести к тому результату, о котором вы говорите.

Д.Д. Я уже сказал, делание открывает пространство — возможности нашего сердца и нашей жизни, которые в противном случае останутся скрытыми. Не имея этих возможностей, мы просто будем заслонять сами себя и отправимся в никуда.

Ю.Л. …заслонять сами себя?

Д.Д. Да, потому что мы большие. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Сейчас ты должен понять, что начинать свой путь надо с делания: таким всегда был и остается путь еврея.

Ю.Л. Делания чего? Помимо регулярных посещений синагоги…

Д.Д. Синагога к этому имеет весьма небольшое отношение, хотя на этот счет существуют распространенные заблуждения. «Делание» в иудаизме — в Шабат либо в остальные дни недели — в гораздо большей степени относится к дому и работе, чем к синагоге. Ведь наш образ жизни заключается в том, чтобы даже самый незначительный элемент быта соответствовал заповедям Торы, — этим мы занимаемся с момента пробуждения до отхода ко сну. Даже самые обычные вещи — открыть утром глаза, завязать шнурки, выйти за дверь — мы делаем особенным образом. Еврей не начнет пить и есть без того, чтобы не произнести соответствующие слова. И так в течение всего дня: что бы мы ни делали, наши мысли и наши действия постоянно обращены к небесам. Мало того, все, что мы делаем в каждый конкретный день, в известной мере регулируется еврейскими законами и традициями. Так, ежедневно мы читаем небольшой отрывок из наших книг, помогаем нуждающимся, занимаемся благотворительностью. Точно так же мы стремимся избегать некоторых вещей в повседневной жизни — стараемся поменьше сплетничать, злиться, лицемерить. Мы не едим определенные виды пищи, избегаем других вещей, запрещенных Торой. Таким образом, даже в повседневной реальности мы стараемся исполнять заповеди Торы и поступать надлежащим образом. Помимо всего этого, часть времени мы посвящаем религии — это касается не только Шабата и священных дней, таких, как Рош а-Шона, Йом Кипур и Пейсах, но и обычных дней недели. Трижды в день — утром, днем и вечером — мы откладываем все свои дела и молча произносим слова молитвы, о которой я тебе говорил. Лучше всего молиться в группе, поэтому многие евреи каждый день ходят в синагогу. Но можно молиться и одному: полчаса отводить на утреннюю молитву, перед уходом на работу, а потом еще по нескольку минут на дневную и вечернюю молитвы.

Ю.Л. А вы? Я имею в виду, вы сами все это делаете?

Д.Д. Конечно. Это наш образ жизни, наша Алаха.

Ю.Л. Удивительно, как у вас находится время….

Д.Д. Дело даже не столько во времени — его ведь всегда можно найти. Жизнь состоит отнюдь не только из тех минут, которые ежедневно и еженедельно мы посвящаем религии и отводим на те или иные обязанности, но в том числе изо всего остального времени, которое в результате само меняется!

Ю.Л. Не очень понимаю…

Д.Д. Я уже говорил тебе, нашей целью является открытие пространства в своем сердце — открытие новой возможности. А когда пространство открыто, его можно наполнить. Позволь, я объясню тебе это в категориях самой Торы. После того как народ Израиля вышел из египетского плена, Б-г велел израильтянам построить Ему специальное сооружение, которое на иврите называется «мишкан»: обычно это слово переводится как «скиния», «шатер», но его основное значение — «жилище», «место обитания». Сейчас подобное требование может показаться странным: в конце концов, в Торе сказано, что небеса не вмещают Б-га и что вся земля (кажется, это сказано не без юмора) подобна крошечному подножию, на которое Он мог бы водрузить Свою ногу, — зачем же тогда требовать от израильтян строить маленький шатер? Более того, зачем им надо было строить его — разве не мог Творец Вселенной выбрать для Себя какое-нибудь восхитительное место в созданном Им земном мире и поселиться там, не рассчитывая на мастеров-людей? Но опять же смысл Его повеления в том, чтобы открыть пространство, которое Он мог бы заполнить. И это главный принцип нашего пути — открывать такое пространство в нашей жизни и в наших сердцах. Потом это пространство обретает способность распространяться вовне. Таким же образом святость мишкана наполнила лагерь израильтян в период их странствий, и сам лагерь в итоге изменился. Именно людям следовало соорудить жилище для Б-га, поскольку так и должно быть: люди создают пространство и Б-г наполняет его.

Ю.Л. Прямо какой-то психологический опыт…

Д.Д. Ну, не более чем сооружение мишкана, сделанного (как детально и с любовью описывает Тора) из реальных досок, бронзовых крюков и льняных полотен.

Ю.Л. Именно! А вы говорите о чтении молитв и об отказе от какой-то еды…

Д.Д. Это одно и то же. Такая же схема, такой же план действий, посредством которого раскрывается наше сердце. Может быть, для тебя это ничего не значащая метафора, но для меня — зримая реальность. Пока не прорвешься к своему сердцу, даже находясь на пороге святая святых мишкана, ты все еще будешь слеп к Б-жественному Присутствию — в тебе еще нет того просвета, сквозь который святость может проникнуть в тебя. Но как только гладкая поверхность сердца чуть приоткроется и образует крошечное отверстие, которое остается постоянно открытым, сияние Б-жье проникает внутрь и освещает тебя изнутри — это сияние столь велико, что ты уже не можешь выносить его, стоя на том же месте в мишкане, — и ты выбегаешь наружу.

Так же рассуждали наши мудрецы. Ведь мишкан, который просуществовал некоторое время в еврейской истории, в конечном счете был заменен Иерусалимским храмом. Многие века Храм оставался жилищем Б-жьим в Израиле. Когда в 70 году новой эры он был разрушен, люди понесли страшную потерю: огромное физическое пространство, открытое в сердцевине народа, оказалось осквернено; иноземные захватчики положили конец храмовым обрядам и богослужениям. Разрушение Храма было и остается огромной потерей. Но один из мудрецов того далекого времени — законоучитель Улла высказал замечательную мысль: «С того дня, когда был разрушен Храм, нет у Всевышнего в мире ничего, кроме четырех локтей Алахи». Выражение «четыре локтя» на иврите означает минимальное расстояние, площадь не больше нескольких квадратных метров. Но что имел в виду мудрец, сравнивая Алаху, то есть наш образ жизни — практику Шабата и будничных дней, молитвы, разрешенную еду и так далее, — с физическим объектом, с Храмом? Ты сам заметил, насколько это разные вещи. И все же в определенном смысле это одно и то же, считает Улла. Храм формирует пространство, возможность — так же и наша Алаха формирует пространство. Если сравнивать ее с Храмом, наверное, Алаха покажется скромной: всего-то четыре локтя против грандиозного здания! Но суть в том, говорит Улла, что обе эти структуры предназначены для того, чтобы открывать пространство. Поэтому даже такая потеря, как утрата физического пространства Храма, не лишила Израиль Б-жьего присутствия: каждый еврей имеет возможность открыть пространство в собственной жизни и своем сердце. Так происходит и сегодня. Весь фокус в том, чтобы начать воздвигать и далее открывать.

Ю.Л. А открывать пространство нужно постепенно?

Д.Д. Пространство всегда строится людьми — и это можно делать быстро или медленно. Но когда Б-г наполняет пространство, это всегда происходит мгновенно.

Ю.Л. Может ли Б-г открыть сердце, если пространство для этого не подготовлено?

Д.Д. Разумеется. Но пространство само по себе создает постоянную возможность, неизменный потенциал, а не что-то сиюминутное. Поэтому Тора говорит об «обрезании» сердца именно в смысле постоянного и безвозвратного изменения.

Ю.Л. А как можно начать создавать пространство? Просто делать все то, о чем вы говорили?

Д.Д. Можно делать все, а можно начать с чего-то одного. Лучше, наверное, с одного.

Ю.Л. И с чего же именно?

Д.Д. Первое — это Шабат. Нельзя, конечно, точно определить, что первое, а что второе, но начинать можно с Шабата: ведь Тора говорит о Шабате в самом начале, при описании Сотворения мира.

ШАБАТ

Ю.Л. А что значит соблюдать Шабат?

Д.Д. У Шабата есть две особенности, которые поначалу могут показаться исключающими друг друга. С одной стороны— это святой день. Мы называем его «Шабат койдеш» («святой Шабат»), День этот посвящается Б-гу: именно такое значение несет в себе слово «святой» в иудаизме — «отделенный, чтобы принадлежать Б-гу». Один из общих принципов Торы заключается в следующем. Все, что у нас есть, досталось нам от Б-га, и, возвращая Ему некую часть, мы тем самым признаем этот факт. Так, часть нового урожая приносилась в Иерусалимский храм, Б-гу посвящались первенцы овец и крупного рогатого скота. То же самое можно сказать о Шабате: нам подарены семь дней недели, но один из них мы отдаем обратно Б-гу. Каким образом? В этот день мы не делаем ничего, чем заняты обычно, в остальные шесть дней недели, — мы не исполняем наших привычных обязанностей, мы вообще не делаем никакой работы.

Ю.Л. А в чем другая особенность?

Д.Д. Из того, что я сказал, ты можешь сделать вывод, что этот день отличается какой-то особой суровостью: например, мы постимся или исполняем многочисленные религиозные обряды. На деле все наоборот: это самое радостное время, торжественное завершение недели. Евреи всего мира с нетерпением ждут Шабат как передышку от повседневной суеты. Соблюдать Шабат — значит в течение недели иметь один особый день. Он настолько выше всех остальных дней недели, что они, кажется, и существуют только ради Шабата. В этот день человек отказывается от своего повседневного бытия и, по сути, становится другим человеком. Можно сказать, он в большей степени становится самим собой. Что же касается еды, то в Шабат не соблюдают никаких постов; более того, это узаконенный праздник, когда в течение дня требуется трижды плотно поесть, причем лучшую еду за всю неделю — и обязательно пить вино! Поскольку же приготовление пищи считается одной из форм работы, которая в Шабат запрещена, то все блюда должны быть приготовлены заранее (правда, их можно подогреть, соблюдая специальные правила). Вообще, в отношении еды единственной «обязанностью» в Шабат является необходимость есть и пить приготовленное заранее. То же и с другими обыденными делами: в этот день они запрещены, чтобы как можно полнее ощутить покой и отдых.

Но я обрисовал тебе только главную идею Шабата. Невозможно передать на словах, что значит соблюдать Шабат и жить среди людей, соблюдающих Шабат. И песни за столом, и праздничная еда — все в этот день делается особым образом. Главное, что Шабат служит выражением любви к Б-гу и демонстрирует желание жить согласно Торе. Тот, кто не понимает смысл Шабата, не знает, что такое быть евреем. Точно так же невозможно понять наши праздники, самому не прочувствовав их: как мы готовимся к Пейсаху и поем особые песни или в осенний день сидим в сделанной нашими руками сукко… Главное, ты не можешь пока понять, как Шабат меняет нашу жизнь во все остальные дни недели — равно как и весь годовой ритм нашей жизни определяется праздниками. А когда ты узнаешь, то поймешь, как пуста и убога жизнь, лишенная всего этого.

Ю.Л. А что нельзя делать в Шабат?

Д.Д. Ну, если только схематически… «Не работать» — действительно главное содержание субботнего дня. Это не просто «не ходить на работу». Здесь уместно сравнение с мишканом: в Шабат мы создаем открытое пространство в самом прямом смысле, освобождая собственную жизнь от повседневной суеты. То есть мы не только не ходим на работу, не только не работаем дома, но и не водим машину, не ходим за покупками, не смотрим телевизор, не делаем всего того, что — осознаем мы это или нет — составляет добрую часть нашего повседневного существования. Мы даже не включаем электрический свет и не отвечаем на телефонные звонки.

Ю.Л. Но позвольте поинтересоваться, кто решает эти вопросы? Я знаю, что евреи-ортодоксы не пользуются в субботу телефоном, но ведь подобного запрета не может быть в Торе — откуда ему взяться до изобретения телефона?

Д.Д. Конечно, телефона тогда не было. В Торе описаны основные принципы Шабата, но уже в библейские времена возникла необходимость их разъяснить. Например, в Торе есть запрет «не делай никакого рукомесла»: библейская фраза буквально может быть переведена как запрет на «профессиональную деятельность». Но что это значит на практике? Если человек воздерживается от исполнения своих профессиональных обязанностей, может ли их исполнить за него кто-то другой? Например, чтобы садовник починил крышу, а плотник, наоборот, поухаживал за садом?.. В другом месте Тора говорит, что нельзя «зажигать огонь» в Шабат. Но можно ли зажечь огонь заранее, чтобы он горел на протяжении всего субботнего дня?

Ю.Л. Ну, это каждый может истолковать по-своему. Однозначного ответа тут быть не может.

Д.Д. Но он должен быть!

Ю.Л. Почему? Если суть в том, чтобы Шабат был днем отдыха, то почему каждый не может поступать так, как ему удобнее?

Д.Д. Тому есть две причины. Во-первых, Шабат налагает обязательства на общину в целом. Тора предписывает членам общины выполнять правила Шабата и наказывать за их нарушение. Ты прав, что многие из подобных правил являются результатом толкования Торы еще в библейскую эпоху. Всем этим толкованиям и комментариям учили с древнейших времен, наряду с письменным текстом Торы. Но главное вот в чем: от всей общины требовалось следовать Закону — поэтому библейские установления, в том числе связанные с Шабатом, должны были иметь ясный смысл и четко исполняться, быть обязательными для каждого. Само собой, все члены общины должны были исполнять правила Шабата единым образом — современным людям это уже трудно понять.

Ю.Л. В чем же другая причина?

Д.Д. Если бы к Шабату предъявлялись только общие требования, а детали оставлялись на усмотрение каждого отдельного человека, то вся конструкция оказалась бы слабой, вернее, ее вообще не существовало бы. Так и с любой вещью: устойчивость обеспечивается конкретностью. Поначалу может показаться иначе: слова о дне отдыха столь возвышенны, а стоит перейти к практическим вопросам — можно ли звонить по телефону? включать электричество или пользоваться таймерами для автоматического включения света? открывать ли холодильник? — и все звучит как-то слишком приземленно. Но на самом деле каждая деталь здесь несет в себе святость. И то, что сказано в Торе, имеет очень много общего с темой мишкана. Мы уже говорили: Б-г мог просто повелеть: «Построй Мне чудесный дом, и Я поселюсь в нем». Однако Он точно определил размер досок и их точное количество, определил, какой сорт дерева использовать, какие соединительные крючки, что надо делать из золота, а что из серебра, пурпура. И так глава за главой, с перечислением мелких деталей. Суть в том, что все эти детали являются источником силы и святости. И уже после того, как детали тщательно перечислены (как я сказал, на многих страницах), Тора еще раз детально перечисляет, как все эти указания были исполнены. Это очень важный момент. Если бы цель Торы при перечислении всех этих деталей (не только относящихся к мишкану и его принадлежностям, но и к облачениям священников) заключалась только в том, чтобы дать нам полную картину, то достаточно было бы единственного описания. Повтор указывает на еще одну цель Б-га: не только показать, что вся сила мишкана в деталях, но и подчеркнуть необходимость правильного соблюдения Б-жьих указаний относительно этих деталей. Повеление типа «постройте Мне жилище, а детали не имеют значения» не сотворило бы (в нашем понимании) защищенного пространства — давление извне сокрушило бы его стены. Однако каждый брус, каждое покрывало, будучи точно определены Б-гом, делают конструкцию устойчивой. И именно потому, что народ в точности исполнил все предписания, он смог добиться успеха. Так и Шабат зависит от мелких деталей; требование, согласно которому они должны исполняться именно таким и никаким иным образом, позволяет стенам быть прочнее, обеспечивает целостность пространства.

ЭТО МОЙ Б-Г

Ю.Л. Я уверен, что пойму эти предписания. Но по-прежнему сомневаюсь, ведут ли все эти знания… ну действительно ли они необходимы?

Д.Д. А что необходимо?

Ю.Л. Скажем, если кто-то двигается по определенному пути, как вы говорите, прежде всего он рассчитывает на то, что изменится его восприятие мира — он обретет нечто новое, испытает какое-то просветление. Например, дзен-буддийские монахи, которые медитируют по четырнадцать часов в день и заканчивают созерцанием какой-нибудь горной вершины в течение двадцати лет подряд, или мистики-суфии… То же самое и в других созерцательных и мистических традициях. В сравнении с этим любые «торги» — что разрешено, а что запрещено в Шабат — выглядят, простите меня, довольно мелко. Если Шабат, говоря вашими словами, это день, отданный Б-гу, то зачем тогда упоминать о каких-то мелочах и что там могло быть разрешено? Не лучше ли забыть про электротаймеры, холодильники и посвятить день медитации, молитве? Я знаю, что в иудаизме есть мистическая сторона — разве каббала не об этом, не о еврейском мистицизме? Вот это мне по-настоящему интересно — и в гораздо большей степени, чем то, что там разрешено или запрещено в Шабат… Я думал, мы об этом-то и поговорим. Да, я был бы счастлив провести весь Шабат дома, в темноте, и есть на обед один хлеб, если это действительно привело бы к чему-то важному!

Д.Д. Ты прав, в иудаизме есть элементы — особенно то, что ты называешь каббалой, — похожие на другие мистические традиции. Но ты напрасно думаешь, что мельчайшие детали законов Шабата не имеют значения или не очень важны — кстати, им отводится решающая роль теми же каббалистами. Подобные предписания, четко зафиксированные и повседневно исполняемые, не менее важны, чем брусья и шесты мишкана. Это святые детали. Не знаю, что такое быть буддистом, но могу сказать тебе, что иудаизм — это служение Б-гу, и служение это состоит именно из связанных элементов. Ведь любая идея, будь то «созерцать запредельное» или «Б-г есть любовь», сама по себе никуда не подвинет. Идеям нужны «ноги», так сказать, нужна Алаха. Вот почему, когда Тора говорит о «любви» или «страхе» Б-жьем, она добавляет насчет необходимости соблюдать «Его заповеди», а иногда «и законы Его, и правопорядки Его, и Его заповеди». Это и есть «ноги» — то, что превращает идею в образ жизни. И в этом, мне кажется, заключена огромная сила иудаизма. Ведь если человек хочет прийти к Б-гу, то это не просто некое мимолетное желание, приходящее и уходящее. Надо так структурировать свою повседневную жизнь, чтобы это желание обрело форму, много разных форм, и только тогда желание можно будет удержать и даже укрепить; оно будет возвращаться к тебе снова и снова, пока жизнь твоя сама не превратится в предстояние перед Б-гом.

Ю.Л. Да, конечно. Но разве нет подобной структуры — фиксированных положений — и в других системах? В конце концов, люди, которые практикуют медитацию, делают это каждый день, определенное количество минут или часов, а то и непрерывно. В этом ведь есть своя система — она вполне основательная и приносит результаты. Медитирующие свидетельствуют: эта практика создает в их душе мир и меняет восприятие действительности. Мне кажется, в конечном счете это присуще всем религиям. Разве иудаизм — или, по крайней мере, каббала — не дает того же самого, нового восприятия? Я имею в виду конкретно вас.

Д.Д. Я уже говорил тебе, иудаизм — это служение Б-гу, посвящение наших повседневных мыслей и поступков Б-гу. Поэтому ты не прав с самого начала, когда рассуждаешь о том, что иудаизм дает нам. Иудаизм нас дает Б-гу. И в этом также глубокая разница между Алахой и теми практиками, о которых ты упоминал. Разумеется, я только сторонний наблюдатель и могу неверно судить, но мне кажется, заклинания про значение медитации и всего такого прочего призваны разве что воздать должное, наградить за постоянные усилия — миром в душе, измененным сознанием и т. д. Ничего не может быть более чуждого иудаизму. Подобная практика видится мне столь далекой человеческой душе и реальности, что трудно признать за ней хоть какой-то смысл. Это что-то вроде духовного джоггинга, когда вам предлагается улучшение кровообращения и всеобъемлющая радость бытия.

Ю.Л. Не знаю, может, вы и правы… Но я не уверен, что способен что-то увидеть под углом «служения Б-гу». Мне хотелось бы быть похожим на еврея, говорящего: «Давайте сначала сделаем, а потом поймем», — но, честно говоря, как-то странно делать все эти вещи в Шабат, не решив прежде главных вопросов. Начать хотя бы с того, что в некоторых восточных философских системах и практиках вообще отсутствует понятие Б-га — в них больше говорится об «энергиях» и «изменениях»! И у меня создалось впечатление, что современная физика, странным образом, пришла к тем же заключениям. Все-таки современному человеку трудно представить себе бородатого старика на небесах, вершащего судьбы человечества…

Д.Д. Да ладно тебе!..

Ю.Л. Простите.

Д.Д. Дети и даже взрослые, которые в стороне ото всего этого, еще могут рассуждать подобным образом, но только потому, что ничего пока не поняли. Надо просто добраться до истины! В иудаизме понимание вырастает из некоей сознательно зафиксированной структуры, и это вполне резонно — по причинам, о которых я уже говорил. Так, в Торе несколько раз сказано о том, что надо «учиться бояться Б-га». На первый взгляд чрезвычайно странное положение, но оно повторяется четыре или пять раз. И каждый раз смысл один и тот же: надо учиться, а учеба заключается в исполнении предписаний Торы. Это и есть структура, о которой я говорил.

Ю.Л. Хорошо, но чтобы принять это за основу, надо поверить — или, по крайней мере, попытаться поверить в Б-га. Без этого ведь нельзя, не так ли?

Д.Д. Конечно.

Ю.Л. Но в этом-то и состоит проблема! Как человек заставит себя поверить, если у него отсутствует личный базис для веры?

Д.Д. Есть разные ответы на этот вопрос. Думаю, лучше и точнее всего будет ответить так: очень многое в человеческом сердце от нас сокрыто… Тебя заботит вера в Б-га? Так ты уже веришь в Б-га. Твоему сердцу это известно — поэтому ты ко мне и пришел. Но сейчас ты пытаешься выпутаться из сетей, борешься с тем миром, в котором нет Б-га, — так тебе внушали. Не надо ни с чем бороться. Оставь все как есть, про запас. Однажды тебе вновь предстоит со всем этим столкнуться. Но сейчас тебе просто надо войти внутрь, в маленький мир реальных вещей, и дать свободу своей душе. Только так ты поймешь, во что ты веришь и как именно тебе нужно поступать.

Ю.Л. И что же мне надо для этого сделать?

Д.Д. Я уже сказал: дай свободу своему сердцу и следуй за ним. Тогда тебя позовет путь нашей Алахи. Мудрецы очень хорошо это сформулировали: «Все в руках Б-жьих, кроме страха Б-жьего». Имеется в виду, что «страх Б-жий» — то есть вера в Б-га, желание служить Ему — в руках человека, который должен всего лишь освободить свое сердце, чтобы оно следовало этому желанию. Конечно, шаг этот нелегкий, он страшит тебя — тем более что ты не знаешь, куда пойдешь.

Ю.Л. Что вы имеете в виду?

Д.Д. То, что наши мудрецы называли «бременем царства Б-жьего» и обязанностью исполнять заповеди, невозможно понять заранее, до того, как сделаешь этот шаг. Ты ступаешь во тьме. Интересно, что Тора неоднократно повторяет: не важно, как человек был воспитан или подготовлен; реальность Б-жья всегда удивит его, даже ошеломит, когда он предстанет перед Б-гом.

Ю.Л. Как так?

Д.Д. В Торе, например, рассказывается: когда народ Израиля обратился к Б-гу и освободился от египетского рабства, египтяне преследовали их до самых берегов Красного моря. Море расступилось, и евреи чудесным образом спаслись. Так вот, комментируя этот рассказ, наши мудрецы заметили: самый меньший из нашего народа вознесся тогда на уровень общения с Б-гом, выше любого из пророков. На чем строится такое наблюдение? На том, что, оборачиваясь назад, на море, и вспоминая о спасении, люди говорят: «Это мой Б-г, и я восславлю Его». Или, по словам мудрецов, как если бы каждый еврей мог вдруг ощутить присутствие Б-га настолько близко, чтобы сказать: «Вот Он!»

Ю.Л. Это мне понятно.

Д.Д. Еще нет. Потому что полностью стих звучит так: «Это мой Б-г, и я восславлю Его, Б-г моего отца, и я буду превозносить Его». Этот момент был не только моментом близости к Б-гу, но и моментом признания. Конечно, евреи знали уже о «Б-ге моего отца», о своих предках и о том, как молились Б-гу Авраам, Ицхак и Яаков. Но все это оставалось — как и должно было быть — историей, рассказом. И только на Красном море они могли сказать, исходя из собственного жизненного опыта: «Это мой Б-г», а потом добавить, с изумлением узнав Его: «Б-г моего отца».

Ю.Л. Вы хотите сказать, что каждому из нас в тот или иной момент предстоит оказаться на берегу его собственного «Красного моря»?