Южный Урал, № 12

Лишь немногие из цеховых старожилов помнят печальную историю этой батареи, несколько лет тому назад кем-то построенной для светлой закалки деталей.

Предполагалось, что установка, разлагая обыкновенный керосин на нейтральные газы, создаст в термической печи такую защитную атмосферу, в которой нагретые стальные детали совершенно не будут окисляться.

Сведущие люди знают, сколько хлопот и канители доставляет термистам окалина.

Она не дает инженерам точно работать. Деталь входит в печь обработанная до тысячных долей миллиметра — до микрона, но никто не скажет, какого размера она из нее выйдет. Сколько стали изгорит? Может, доля миллиметра, может, микрон, а может, целый миллиметр. А может, на одном боку столько-то, а на другом — вдвое больше. Вот и нужно после закалки деталь снова шлифовать, подгонять под размер. Нужно обдувать деталь песком, снимать окалину, чистить, одним словом, тратить массу труда и средств.

Поэтому когда на заводе узнали, что в первом термическом цехе строится установка, которая будет калить детали без всякой окалины, — в цех начались экскурсии. Группами и поодиночке шли рабочие, инженеры, студенты-практиканты посмотреть на чудо-батарею, узнавали срок пуска.

Руководство завода решало: кому поручить пуск новой установки? Выбор пал на Капу Волоокову, тогда уже, несмотря на молодость, достаточно опытного инженера термиста.

Волоокова деятельно принялась за работу. Она быстро привела установку в рабочее состояние, еще раз проверила ее и назначила день пробного пуска.

Накануне Капитолина Кондратьевна еще раз все продумала, прорепетировала на месте и утром, до гудка, явилась в цех. Там уже ждали калильщики и рабочие из соседних цехов. Пришли руководители завода.

Немножко волнуясь, Капитолина Кондратьевна разогрела установку, затем проверила нагрев печи и, открыв вентиль, заполнила ее защитным газом. Загрузили детали. Начался безокислительный нагрев. Все стали ждать.

Через полчаса Капитолина Кондратьевна почувствовала легкое головокружение, но не обратила на это внимания.

Она то и дело подходила к установке, проверяла приборы, записывала все в журнал. Однако головокружение не проходило.

Взглянув на присевших у печи калильщиков, она заметила нездоровую бледность их лиц, вынула из сумочки зеркало, взглянула на себя и не на шутку встревожилась. И без пудры ее лицо было матово-белым, в висках стучало, голова сильно кружилась.

Спустя полчаса Капитолину Кондратьевну вместе с десятью другими пострадавшими увезли в карете скорой помощи. В больнице у всех признали отравление окисью углерода, или попросту говоря — обыкновенный угар.

Вернувшись через два дня на работу, Капитолина Кондратьевна поняла, что нужно было сначала тщательнейше, герметически закупорить все щелочки и дырочки в печи, а потом можно уже начинать светлую закалку.

Еще около полугода бились с «чортовой батареей», прочно получившей это название от рабочих. Иногда удавалось с ее помощью получить серенькие, без окалины детали, иногда их выгружали из печи почерневшими, с пузырьками.

В конце концов Капитолине Кондратьевне надоело без толку возиться с установкой, опыты забросили, об установке забыли. Так и стояла она в цехе, награжденная обидным, враждебным названием, безропотно принимая на свои вентили и манометры кепки и спецовки калильщиков. Только Капитолина Кондратьевна, изредка посещая цех, сердито хмурила брови, увидев батарею.

2

Лаптев и Елена Осиповна уже около двух месяцев дежурят на закалке коничек. Волоокова оказалась права. Брака коничек почти совсем не стало.

Елена Осиповна в последнее время, сменяя Лаптева стала замечать, что он встречает ее усталый, измазанный, часто одетый в какой-нибудь старый халат или спецовку.

За два месяца работы вместе они успели по-хорошему сдружиться. Поэтому как-то Елена Осиповна без обиняков спросила:

— Вы что затеваете, Тихон Петрович?

Лаптев сконфузился и ничего не ответил. Но от Елены Осиповны не так-то легко отделаться. Она взяла его за руку и повела за печь, откуда чаще всего и выходил навстречу ей Лаптев.

«Чортова батарея» блестела чистыми, протертыми маслом боками баллонов, золотистым сиянием медных трубок. Крышки баллонов были открыты, форсунки и распылители разобраны. На столике рядом с установкой лежали испачканные жирными отпечатками пальцев листки с эскизами, схемами.

Лаптев, потупясь, молчал.

Из-под крайнего баллона выполз дядя Вася. Он держал в руках массивный, покрытый сажей патрубок.

— Тихон Петрович, ты куда пропал?

Лаптев быстро подошел, принял патрубок, помог мастеру подняться.

Увидев Елену, дядя Вася ласково заулыбался.

— А-а… — начал было он и осекся, рассмотрев обиженное лицо молодой женщины.

— Ты чего, Лена? — встревоженно спросил он ее.

— Что же это вы тайком от меня тут делаете?

— Видишь ли…

И Лаптев рассказал Елене о том, как сильно поразил его массовый брак коничек, какая досада и чувство вины овладели им, когда он впервые увидел изъеденные окалиной детали.

— И вот, понимаешь, Лена, — все более оживляясь, взволнованно рассказывал он, — я сознавал, что именно я, Лаптев, не виноват в этом погубленном труде. Не я составлял технологию закалки, устанавливал режим ее, все это делали другие инженеры. И все-таки мне было неловко, стыдно! Ведь я тоже инженер! И они, — кивнул Лаптев на калильщиков у печей, они и с меня вправе требовать такой технологический процесс, который исключал бы всякую возможность брака.

Видно было, что Лаптев задел в душе Елены Осиповны какое-то особенно чувствительное, давно наболевшее место. Глаза ее блестели, губы вздрагивали.

— Если бы вы знали, Тихон Петрович, как я измучилась с этим браком! Ведь я рабочим в глаза смотреть не могу. А чем я могу помочь? — дрогнул ее голос. — Я еще всего только год работаю! Вот Капитолина Кондратьевна двадцать лет работает и то ничего не может сделать.

Помолчав, Елена нетерпеливо спрашивает:

— Что же вы теперь задумали?

— Понимаешь, Лена, все дни, что мы тут с тобой поодиночке караулили эту печь, я искал мысленно выход. Перерыл всю библиотеку, пересмотрел всю литературу — и нашу, и заграничную. Ведь ясно же, что проблему закалки коничек нельзя решить нашими дежурствами у печи.

— Да, но пока мы дежурим — брака все-таки нет.

— Что из этого? — усмехнулся Лаптев. — Во-первых, я уверен, что это до поры до времени. А во-вторых, какая же это работа, когда два инженера караулят одну неустойчивую точку технологического процесса. Во что превратился бы наш завод, если бы все инженеры вместо того, чтобы совершенствовать технологию, взялись, как мы, охранять ее несовершенство?

— Да, вы правы, Тихон Петрович. Я как-то еще не думала над этим, — медленно сказала Елена Осиповна, внимательно и по-новому оглядывая стоящего рядом Лаптева и вдруг замечая и высокий, выпуклый лоб, прорезанный морщинами, и хмуроватые, умные серые глаза, глубоко посаженные и освещающие продолговатое лицо.

Елена Осиповна думает, что ее товарищ, кажется, немного чудаковат, но он по-своему красив красотой умного, мужественного человека. И еще думает Елена, незаметно оглядывая задумавшегося Лаптева, что товарищи, работающие в бюро давно, все до малейшей подробности знают друг о друге, всем друг с другом делятся, а вот о нем, о Лаптеве, они не знают почти ничего. Знают только, что он инженер, был на фронте и пришел к ним из литейного цеха. А что он за человек, как и чем он живет там, за пределами завода, кому он дорог и близок, дорожит ли сам чем-нибудь и кем-нибудь, — этого они не знают. Правда, Капитолина Кондратьевна, женщина внимательная к жизни своих сотрудников, не раз пыталась навести Лаптева на разговор иной, нежели заводские дела, но Лаптев отмалчивался или отшучивался, но о себе не рассказывал ничего.

Обрадованная тем, что сегодня он как-то по-особенному разговорчив и, кажется, доверяет ей, Елена решила свести его ближе с коллективом своих товарищей по работе.

— Знаете, Тихон Петрович, — Сказала она, — сейчас только пять, пойдемте в бюро, побеседуем, посоветуемся, может быть, что-нибудь придумаем все вместе.

— Мне еще советоваться не о чем, — невесело улыбнулся Лаптев. — Есть мысли, предположения, а определенного ничего.

— А вот, — показала Елена на разобранную установку, — хотя бы о ней. Ведь вы что-то решили с установкой делать?

— Просто мне захотелось посмотреть на нее повнимательнее. Так ли уж она сложна и безнадежна, как привыкли думать. И нельзя ли ее как-нибудь упростить: хитростей поменьше, а пользы побольше.

3

— Простите, товарищ библиотекарь, но я просил у вас «Металлографию», а вы принесли мне «Кристаллографию».

— Ой, правда, извините, товарищ читатель. Вы вчера брали эту книгу, и я по ошибке…

— Ничего, пожалуйста. А когда вы мне сделаете выборку журнальных статей по светлой закалке? Я ведь еще на прошлой неделе просил.

— Знаете, я пересмотрела все журналы за последние пять лет и кроме двух статей, тех, что вы уже прочли, ничего не нашла.

— А в иностранный отдел вы давали мою заявку?

— Да, и там тоже ничего не нашла. Есть только одна коротенькая статья в американском журнале, ее обещали перевести на этой неделе.

— В каком журнале?

— Сейчас, одну минуточку. У меня записано, а то название больно мудреное. Вот, — библиотекарь показывает Лаптеву бумажку.

— А! Скажите товарищам, чтобы не трудились напрасно. Эту статью я уже знаю. Ничего нового.

— Хорошо. Больше ничего не нужно?

— Пока ничего. Спасибо.

— Пожалуйста, — кивает девушка.

Голос у нее сдержан, тон вежлив, но глаза лукавы и насмешливы. Лаптев, взяв с собой толстый том учебника «Металлографии», идет в самый дальний угол большого читального зала заводской библиотеки, мягко освещенной зеленоватым светом настольных ламп.

Утвердившись там за столиком, он, сдвинув брови, поглядывает на девушку, принявшую вдруг подчеркнуто-безразличный вид. Потом он углубляется в чтение.

После перехода на новую работу Лаптев стал частым посетителем этого зала. Все его помыслы сосредоточились на коничках. Как быть? Что делать, чтобы совсем прекратить этот чудовищный брак?

Лаптев перечитал все последние работы в советских и иностранных журналах, которые хоть сколько-нибудь касались этого вопроса, заново проштудировал старые, когда-то пройденные в институте учебники.

Постепенно все мысли сходились к одному: чтоб не было брака, окалину на коничках нельзя допускать совсем. А это можно достичь только созданием в печи защитной газовой атмосферы, короче говоря, светлой закалкой.

Сам по себе этот способ не является новым в технике. Знал о нем и Лаптев. Поскольку окалина — это окислы железа, а окисляет кислород, делают так, чтобы воздух и, следовательно, кислород вообще не попадали в печь. Заполняют печь каким-нибудь нейтральным к железу газом, скажем, аммиаком, светильным газом или водородом — и нагревают сталь. Потом в воде быстро охлаждают деталь, и она выходит из закалки совершенно светлой, иногда даже такой же блестящей, какой была. Поэтому такую закалку и называют светлой.

Все это общеизвестно и просто. Не просто было другое: как тут, на заводе, создавать эту защитную атмосферу?

Не было у завода ни своего аммиака, ни светильного газа, ни водорода.

Правда, можно найти выход и тут: на специальных установках разложением керосина вырабатывают газ, так же надежно защищающий сталь от окалины, как аммиак или светильный газ. От давней попытки создать такую установку и осталась в первом термическом «чортова батарея».

Однако едва ли стоило попытаться оживить заброшенную батарею. От установок такого типа давно уже отказались на советских заводах.

Один из советских институтов разработал новую, совершенно отличную от старых образцов, построенную совсем на ином принципе, установку для разложения керосина. Если бы ее удалось получить, вся проблема была бы решена. Беда заключалась в том, что такие установки лишь начинали осваиваться заводами.

Оставался один выход — создать, хотя бы временно, свою установку. И Лаптев упорно, день за днем, изучал и сравнивал устройство обеих — старой цеховой и новой институтской — установок, стараясь уловить их особенности, отыскать сходство, подметить различие.

Цеховая установка была громоздкой, с большими, далеко расставленными баллонами, давала мало газа. Новая советская установка походила на нее так же, как современный пассажирский локомотив походит на первый паровоз. Баллоны были маленькие, плотно прижатые друг к другу, места она занимала втрое меньше и втрое была мощнее. Схема новой установки, аккуратно вычерченная на синей кальке, радовала глаз тонкой строгостью линий, пропорцией размеров. Чертежей цеховой установки не было совсем, и Лаптеву пришлось от руки делать схему.

Каждый вечер он приходил в библиотеку, раскладывал перед собой схемы обеих установок и напряженно, до головной боли, думал: как заставить старую, полукустарную установку работать по новому, разработанному институтом принципу?

С этим вопросом приходил он в библиотеку, с ним же и уходил. Ответа не было.

Часто ему казалось, что решение вопроса где-то тут, рядом, еще усилие мысли — и оно придет, но мысль терялась в массе второстепенных соображений, ускользала в сторону, а ответа так и не было.

Лаптев снова перебирал десятки книг, журналов, брошюр, засиживался до тех пор, пока не оставался в зале один…

— Вы, товарищ читатель, ужинали?

— Да, а что? — растерянно вскакивает он и, оглянувшись, с удивлением видит пустой зал, погруженный в полутьму. Библиотекарь Надежда Ивановна стоит перед ним в неизменном синем халатике, сложив руки на груди, и улыбается.

— А я еще не ужинала.

— А что, Надюша, уже все ушли?

— Это вы к кому обращаетесь? — притворно оглядывается Надежда Ивановна. — Где тут Надюша?

Она сдвигает брови и на всякий случай, отступает к своему барьеру.

Лаптев видит в ее глазах те же насмешливо вспыхивающие, лукавые искорки, что и давеча, и, с напускным равнодушием выйдя из-за стола, вдруг бросается к Наде, пытаясь ее схватить. Но той уже знакомо это. Ловко юркнув за барьер, она захлопывает верхнюю перекладину перед самым носом Лаптева и, стараясь сдержать смех, командует:

— Не сметь! Сколько раз говорила!

— А ты зачем ехидничала, когда книги выдавала!

— Чтоб вы еще больше важничали!

— Я не важничал. Сама же мне ультиматум поставила, чтобы в библиотеке вести себя как незнакомые.

— Конечно, на работе так на работе!

— Ну, хорошо, Надюша, не надо придираться! Закрывай скорее библиотеку, у меня билеты на концерт.

— Это на какой еще концерт? — настораживается Надя.

— Там увидишь. Разве я тебя приглашал на плохой концерт?

— Мне некогда, — слабо сопротивляется Надя, — скоро контрольную работу сдавать, а я еще ничего не сделала.

— Я помогу тебе сделать контрольную.

— Разве что так? — раздумывает Надя.

Выйдя из подъезда, Лаптев подводит се к большой афише.

— Видишь, выступает лауреат Всесоюзного конкурса пианистов, второй концерт Рахманинова, разве можно такое пропустить.

— А-а, симфония, — разочарованно говорит Надя. — Я симфонию не понимаю.

— Слушай, Надюша! Это замечательная вещь! Я уверен, что тебе понравится! — горячо уверяет Лаптев, беря Надю под руку.